Здесь нет чата, Вань.

«Глаза в глаза и я только за. Но почему ты мне так нравишься, нравишься?»

— Стрим закончился, — Ваня потягивается, явно уставший от пары часов, проведённых у монитора. — По домам, м? — у Парадеевича, конечно, находиться было весело, ничего не скажешь, но иметь возможность в любой момент плюхнуться на мягкую кровать — вот оно, счастье истинное. — По домам, — вздыхает Пешков, не горящий желанием расходиться. Он, в отличие от некоторых, был полон сил и, кажется, уже нашёл того, кто станет жертвой его энергетического потока. Обычно жертвами становились случайные люди, попадавшиеся ему в разного рода приложениях во время стримов. Уж они-то в полной мере ощущали весь запас его активности: и песни он им пел, и английский практиковал, и флиртовал так, что мало точно не покажется. Спеть Ване и продемонстрировать ему свои знания в области английского фразой вроде «Do you believe in love at first sight, or should I walk by again?» (Перевод: «Ты веришь в любовь с первого взгляда или мне пройти мимо ещё раз?») Серёжа ещё успеет, а вот возможность подкатить лишний раз он упускать не хочет. — Ну-ка, Ванечка, подхвати, — Серёжа тянет лыбу во все тридцать два, смотрит по-хитрому — для некоторых и по-страшному — и делает первый щелчок. — По домам, — два щелчок, — по домам милый Ваня идёт к нам. А лучше бы ко мне, на коленки, — он раскачивается из стороны в сторону и заливисто хохочет, когда получает тычок в ребро. Раззадорить Ваню легко — Серёжа бессовестно пользуется этим. Парень краснеет, весь, до ушей; ругается, двух слов связать не может в попытке отправить нарушителя личного пространства в пешее эротическое путешествие, и Пешков каждый раз всё больше убеждается: он готов смотреть на это вечно. На стриме, по окончании его, на личных встречах, скрытых от камер и любопытных глаз. Признаться, Серёжа не знает, в какой момент всё пошло наперекосяк, и когда его шутки, озвученные исключительно из-за побуждений создать шоу, развеселить зрителей, стали устной реализацией его желаний вогнать Ваню в краску, подтолкнуть к контакту. — А чего так рано по домам-то, Вань? Устал, котёнок? — в ход идёт тяжёлая артиллерия — игра бровями, ласковые словечки. — Идём, здесь тебя спать уложу, кровати есть, — ладонь уже на чужой коленке; гладит, ткань джинсовую сминает, исследует до тех пор, пока холодная рука его не обрывает и не застывает в таком положении вместе с её обладателем. Ваня, честно, старается проявлять ответную инициативу, чтобы хоть как-то Пешкова смутить, заставить почувствовать себя на его месте, ощутить, каково это, но тому хоть бы что. Он вообще, кажется, непробиваемый. Ничего его не берёт, и в конце выходит всё так, что Ваня и яйца самостоятельно катит, и по такой же самостоятельной схеме щёки красные скрывает и костерит на чём свет стоит Серёжу и его умение к каждой фразе ответ подобрать. И лишь чёрт знать может, нравится это Дипинсу или нет, но сам он твёрдо решил: как проблемы по мере их поступления решать будет, так и действовать — по ситуации. У Вани сердце как бешеное колотится, лицо как пламенем горит, но отступать он не планирует. С мыслями собирается и гордо, пусть и не подходящим под ситуацию тоном, заявляет: — Да-да, пойдём, Серёж, спать меня уложишь, песню споешь. Момент напоминает кульминацию в придуманной романтической истории без хорошего конца. То, что происходит сейчас, ломает выстроенные Ваней рамки, и для Пешкова кажется ненастоящим. Серёжа впервые идёт молча, вести себя позволяет и лишь немо изучает чужой силуэт. Единственным источником света в спальной комнате является прикроватная лампа, свет от которой не мог полноценно заполнить комнатное пространство, так что ориентироваться пришлось на ощупь. Секунду спустя Ваня лопатками чувствует, как его вжимают в стену, и вся его уверенность — пусть и подстроенная — тут же испаряется, как и малейшие представления о том, что делать дальше. Ваня думает, что это перестает быть шуткой; Серёжа — о том, что от Вани очень приятно пахнет. Одежда, недавно стиранная, отдаёт порошком; волосы — цитрусовыми, лаймом в особенности. Пешков чувствует ладони, упирающиеся в его грудь, слышит шепчущее «Серёж, мы шутим же, да?», и глухо посмеивается. Сон отошёл на второй план; единственное, что сейчас волновало обоих, — человек, стоящий напротив. Сережа слова лишнего вставить больше не даёт, одну ладонь на талию чужую спускает, ощущает дрожь и тепло, после каждого своего касания оставляет на Ване следы горящие и с улыбкой, самой искренней, произносит: — Блин, ты такой красивый… Можно с тобой встречаться? Чата здесь нет, и я не шучу больше, Вань, я серьёзно.

«Кручу-верчу, всё понять хочу.

А ты не поддаёшься, не понимаешься».