Ты моя музыка

      

Я пустой город. Я ненаряженная ёлка в Новый год. Я стакан воды, когда хочется сладкого. Я стыд, я мысли опозоренных, я сборище порока и грязи. Я одновременно чума и Никто, у которого нет пути к своему Ничто. Я скука, я пыль, я это Я.

      Пугает не чудовищная боль по телу, а ощущение, что тебе здесь нет места. И ладно с ним, с местом, он привык скитаться по рифам мертвых городов и перепрыгивать через лужи крови до следующей плавающей точки обитания. Он привык и к тому, что спать спокойнее держа в руке и мыслях пистолет, который если что, поможет выбраться живым или уйти без мучений — выстрелом в висок. Привык получать от матери удары по лицу, которые утром расплывутся пестрыми чернильными узорами около скул, потому что так спокойнее. По носу его не бьют, видимо немного жалеют, но красноречиво говорят о том, что у него есть хотя бы один человек, которому он позволит прикрыть свою спину. У них с матерью оковы одни — по ногам попытками сбежать и скрыться от одного ужаса в другом, по сердцу — кровными узами и привычкой полагаться друг на друга, потому что иной опоры попросту нет. У Нила есть мать, у матери — он. Все идет по своему абсурдному плану ровно до того момента, пока он не отпечатывает в голове рвущийся липкий звук того, что от неё остается. Предсмертные хрипы, переходящие в бульканье, невыносимый запах крови, заливающий все воспоминание ярко алым оттенком и хлюпающий, скрипящий звук того, как отрывается её плоть от сидения.       Наверное, это к лучшему, что он продолжает идти вперед, ни на секунду не задумываясь что оставил позади. Прошлое на то и прошлое, что его больше нигде нет, кроме воспоминаний. Только как вытащить одно воспоминание оттуда навсегда, чтобы оно больше не жгло так жутко голову изнутри и не душило, принудительно вытягивая слезы из глаз? Ему и так плохо, зачем добивающая пулеметная очередь мыслей? Он и сам себя прикончит быстрее, дайте полгода, он это время проведет в анабиозе, оставаясь на одной локации и играясь в нормальность. Нормальная школа, нормальное хобби, нормальный цвет волос, нормальная скамейка для сна в раздевалке. Только раздражитель и нелепо яркое пятно в этом карточном домике — постоянно снующий и по непривычному сострадающий тренер отрывает по кусочку от его выстроенной нормальности. «Где твои родители?» — треск рвущегося листочка с его жизненным планом слышится в пятый раз. «Они тебя бьют?» — четырнадцатый. «Почему они не ходят на твои игры?» — тридцать четвертый.       От листочка остается последний кусок терпения. Еще один вопрос и он отсюда смотается раз и навсегда, похоронив очередную прожитую жизнь где-нибудь на дворе площадки для тренировок. «Здесь покоится человек, который потерял мать». Наверное, это правильно, писать на могиле то, что не смог признать будучи живым. Он её потерял. Навсегда. И какой бы она ни была, как бы она к нему не относилась, он её потерял. Утратил. Лишился.       Больше не могу. Эти слова хочется сказать больше всего. Эти слова особенно сильно буйствуют внутри, рвут его мышцы, поедают клетки, режут по мыслям. Они невыносимы. Он подкрашивает краской волосы, испуганно замечая как отрастают корни. Родной страх остается прежним, самым близким и привычным чувством. Хочется убежать. Но тренер пока не задал свой тридцать пятый вопрос, а значит у него есть причина остаться здесь хотя бы на один день дольше. Мысли путаются, плутают из одного угла в другой, нестройным ходом сталкиваясь друг с другом. Подкрашусь в следующем месяце на тон темнее — наверное тренер снова посмотрит на меня с упреком и жалостью — может мне и сегодня переночевать здесь — или лучше все-таки подкраситься прежним оттенком?       Все это заходит слишком далеко. Настолько, что выходит из-под контроля, но родной страх выполняет свою функцию отменно. Когда к человеку, который лишился всего приходит тренер Ваймак, он сразу строит план побега. Даже обдумывать ничего не нужно, он помнит где вход и выход, помнит где запасные лестницы, помнит где нужно ускориться, а где притормозить, чтобы не врезаться в угол и не потерять драгоценные секунды погони.       Все это заходит слишком далеко. А потом выбивается одним ударом клюшки по легким. Незнакомый психопат бьет потрясающе и талантливо, настолько, что он почти чувствует свою смерть.       «Жаль, что не умер» — эти слова он никогда не произнесет, иначе ради чего они с матерью так страдали? Ради чего он оставил её убитую врагами и им самим в той полыхающей машине? Ради чего он еще делает попытки в нормальность? Узнай она, что он из-за жалкой боли в легких малодушно подумал о смерти — придушила бы собственными руками и оставила его мертвого в машине без всяких сожалений.       Да. Он хотел бы ни о чем не сожалеть, но это невозможно. Потеря близкого человека не уходит бесследно. Он помнит. Не её, а этот звук. Он помнит его прекрасно, словно слышал на протяжении восемнадцати лет пластинку первородного ужаса. Еще бы чуть-чуть и…       — Ой, я нечаянно. — В словах парня, держащего клюшку, ни единой доли правды. Нил внутренне улыбается тому, что притворный и полный безразличия голос хотя бы на секунду заглушает пленку, играющую нон-стопом в его голове.       — Хороший удар, — хрипит он, прижимая руки к груди крепче, — придурок. — Выплевывает с особенным удовольствием и чистой искренностью.       Придурка зовут Эндрю Миньярд. И так впоследствии будет называться его новая мелодия в голове. «Эндрю Миньярд». Место, дом, человек, жизнь.

***

Я листья деревьев летом, я солнечный луч в предрассветное время, я алый закат, знаменующий свободу. Я чувства, я желания, я преданность. Я это Я.

      Едва касаясь пальцами он проводит по чужой кисти медленно и волнующе, оставляя после себя едва легкое вздрагивание и полуприкрытые глаза в истоме. Мягко ведя свои прикосновения дальше, исследует зону допустимого, слегка надавливая на побелевшие рубцы. Эндрю не сводит внимательного взгляда с чужой плутающей по его руке ладони и молча позволяет быть им ближе. Нил придвигается к нему неторопливо, выдавая свои желания, и запускает вторую руку в их доверие. Теперь ладонь заползает под тонкую ткань шорт и дразняще медленно двигается вперед, поглаживая дрожащую ногу. Эндрю такой чувствительный. Нилу кажется это одновременно и забавным, и будоражащим. Эндрю тактильно отзывчивый. А это значит, что Нил может трогать его, гладить, ласкать, надавливать и зализывать и получать взамен то, что настолько необычно и привлекательно, что впору зовется зависимостью — обычно собранный и равнодушный Миньярд немного покрывается краской, его зрачки расширяются и дышит он глубже, срываясь на неожиданные резкие выдохи, если Нил случайно проезжается по самым чувствительным местам. От этого все внутри стягивается в комок и дышать совсем не хочется, лишь смотреть и чувствовать, ни на что не отвлекаясь.       Перед тем, как принести Эндрю удовольствие, он внимательно смотрит ему в глаза. В них не читается «можно», в них — «ты справишься?». Эндрю кивает, он справится. Обязательно справится со всеми своими травмами, если это только Нил. Если Нил рядом, если Нил предан ему, если Нил жив — значит он обязан справится.       А потом волнующая дрожь становится все сильнее, нарастая с каждым движением и выдохом. Черт, эти потоки воздуха, которые выходят из его стиснутых зубов, так возбуждают. Нил не справляется с собой, и лезет одной рукой к себе в штаны, теперь двигая руками в унисон.       То, как Эндрю стискивает простынь в кулаки, то, как белеют его костяшки и дрожат ноги, то, как пара прядок волос прилипает ко лбу и то, как тяжело он дышит — сносит Нилу голову. Это он делает такое с Эндрю. Он доводит его до подобного состояния. Он так играет на нем.       А затем Миньярд громко выдыхает и словно совсем забывшись и растворив свою израненную личность, совершенно бездумно и впервые настолько откровенно и искреннее тихо говорит это слово. «Это» глубокого синего — в океане чувств на самом дне плавают огромные уродливые чудовища, носящие имена его травм. А на поверхности, на протяжении всего океана плавает единственный белый цветок — именно из него вырывается это признание.       На площади многих километров один цветок остается жить и плавать по бушующим волнам невредимым — Миньярд его трепетно сохранил. А потом отдал его Нилу. Вручил ему самое ценное, что смог в себе удержать под натиском огромных чудовищ, бесчинствующих волн и бесконечных штормов.       Нил записывает новую музыку, которая напрочь вычеркивает ритм ужаса прошлого. Он прощает себя ровно в тот момент, когда позволяет себе слушать и верить в новую мелодию, забывая старую и саднящую сожалением. Он боль забывает, не её. Она — теперь на своем месте в сердце, теперь как печальное, но родное и неотложное воспоминание, а не гноящаяся рана с летальным исходом.       Новая музыка. «Эндрю Миньярд». Место, дом, человек, жизнь. И то, что между ними вязью подлинных чувств.