Воском по страницам

      Пожалуй, я взаправду сошёл с ума. Иначе я более не властен объяснить, почему же, вопреки всем доводам разума, я так и не смог оттолкнуть Эллаиру от себя. Мне виделось, что я легко смогу искоренить любые чувства, что эта женщина вызывала во мне. Увы, даже сейчас, вдали от неё, я ощущаю теплоту ладоней на коже. Будто бы ласка впиталась в меня вместе с тем самым поцелуем. Как иронично, однако, судьба крутит своё колесо. Все явнее и явнее я повторяю путь своего отца.       Не отрицаю, что жалкая попытка запугать ту, что при первой встрече бесстрашно пошла против меня, заведомо была обречена на неудачный исход. И всё же в порыве злости к самому себе мне подумалось, что, наставив на Эллаиру фамильный меч, я вновь стану тем самым бесчестным человеком в её глазах. Мерзавцем, которого можно оставить умирать средь ядовитых цветов.       И тогда сердце более не терзалось бы муками совести, которая, думалось мне, давно смолкла за бессчётные годы моего правления. Эллаира бы ушла, и мысль о скорой смерти вновь стала бы незначимой, обыденной. Всё вернулось бы на заведомо вытоптанную тропинку. А она…она бы жила, дышала и не распыляла крупицы бесценных знаний на того, кто заведомо обречён сгинуть.       Ничто и никто был не в силах излечить меня, разве что сама Королева бы объявилась на пороге моих покоев с Сердцем Треспии в руках. Увы, герцог Осмонт не позволит этому случиться. Её Величество слишком юна, чтобы решать что-либо без одобрения Совета, а тот по ясным причинам не ищет моего выздоровления.       Естественно я не был намерен причинять ей хоть какой-либо вред. Лезвие меча лишь самую малость касалось оголенной шеи, на которой тяжким напоминанием весело подаренное мной ожерелье. Она не снимала его с той самой ночи.       Я ожидал увидеть сжатые в кулаки пальцы, дрожащие губы или же сдвинутые брови. Верил, пускай, возможно, и наивно, что она послушается и уйдёт. Но нет. Эллаира стояла, величественная и такая…прекрасная в своём гордом молчании, что мой голос невольно дрогнул, когда я грубо приказал ей уйти во второй раз. И в третий.       Я гнал прочь ту, чьих касаний и губ жаждал больше всего на свете. Пытался навсегда стереть улыбку, которая яркими мазками рисовала солнце на сером полотне моей невзрачной жизни. Назови меня Хильда глупым, упрямым мальчишкой, я, пожалуй, не стал бы с ней спорить. «Я не уйду».       Сейчас я понимаю, что, невзирая на все сказанные мной слова, я жаждал это услышать. Словно какая-то неведомая часть была влекома идеей, что найдется человек, что всецело примет меня. Как когда-то приняла Хильда и в своё время… Федо. Эта женщина, Святые духи, что же она делала со мной?       Я не препятствовал ей, когда он перехватила мое запястье и отвела меч. Я мог лишь завороженно, безмолвно смотреть в её глаза, которые, казалось прожигали меня насквозь.       Моё имя с её губ звучало так…лаконично. Мне сложно это описать. Подобно сладкой, чарующей мелодией, напеваемой голосом сирен. Мало кому я позволял отбрасывать формальности в разговоре со мной. Но в последнее время в отношении неё, пожалуй, я делал слишком много исключений. Непозволительно много.       Помнится, Эллаира говорила много. Почти шёпотом, будто бы не желала, чтобы в покои вновь ворвался златовласый телохранитель. Пыталась успокоить, образумить. Сейчас я и половины не упомню из сказанного — слишком мало внимал и слишком пристально смотрел. Тем не менее один вопрос, единственный средь полотна множества слов, обжёг хуже свечного пламени. Предполагаю, что моё абсолютно бесстрастное выражение лица вызвало его. И всё же… Отчего мне было так больно это слышать? «Почему же вы вновь молчите, Рейнхольд? Неужели ненавидите меня?».       Мне хотелось развеять эти ложные предположения. Так сильно, что я почти что разодрал кожу ладони — так сильно впился в неё ногтями. Однако я сказал совсем иное: «Да, мисс Эллаира, я ненавижу Вас. Вы всего лишь ничтожная разбойница, которой вздумалось погеройствовать там, где не стоит. Моё расположение к Вам было ошибкой. Уходите. На рассвете я распоряжусь, чтобы Сирил выпроводил Вас за пределы поместья. Ваше сотрудничество мне более без надобности».       Я видел, как она металась, не желая внимать, верить моим словам. «Что насчёт того инцедента ночью — не стоит принимать желаемое за действительное. Это был лишь момент слабости с моей стороны, который, в конечном счете, ничего не изменит между нами. Вы для меня никто».       Больше всего в тот момент я ненавидел себя. Пожалуй, также сильно, как в тот день, что Федо оставил меня. Я отвернулся, не в силах выдержать этот душераздирающий взгляд разноцветных глаз. Но так было нужно — её яркому свету не стоило тускнеть в беспощадной, непроницаемой мгле.       Я услышал едва различимые шаги. Она отдалялась от меня. Как же неистово я жаждал, чтобы она осталась. Настолько, что на краткий момент был готов отринуть все остатки своей гордости и удержать её. Вопреки всем своим гнусным, лживым словам.       Но она ушла. Безмолвно, тихо, забрав с собой последнее тепло.       А после… После меня охватила такая ярость, что я схватил меч, вышел в сад и начал нещадно, зверски срубать все цветы эвионы. Меня не тревожило, что меня увидит охрана, что эти цветы были когда-то гордостью всего рода. Каждый бутон, переливаясь, напоминал о ней. О её улыбке, глазах и касаниях.       Я теперь знаю, что в них яд. Знаю также, что меня умело держали в подвешенном состоянии, чтобы я оставался послушной собачкой на поводу у Совета. Но какое теперь это имеет значение, если моя жизнь итак уже утекла между пальцев, а собственный народ ненавидит на долгие года вперед? Ничто уже не искупит мои проступки.       Я лишь молю, что перед неминуемой кончиной смогу лицезреть её счастливое лицо один последний раз. 27.05 Рейнхольд