гроссмейстер и чемпион мира

      Я возненавидел проигрывать с детства. С той самой минуты, как пьяная мать, лениво переключая каналы по старенькому телевизору, произнесла:       — Глянь, Линк, тут Бобби Фишер, в тринадцать лет стал чемпионом США по шахматам среди юниоров. Какой способный пацан растёт, не то, что ты. — она продолжила громко ругаться, пытаясь треснуть меня.       Я тогда отодвинул пазл, отобранный у соседского парня кровью и потом, и перевёл взгляд на маленький светящийся экран. Из него на меня глядела пара голубых глаз, таких уставших и измученных, но удивительно серьезных. Мне дико не понравилось то, как он смотрел на мир: казалось, будто он такой неслыханный гений, без которого люди на планете не смогут прожить ни секунды. А без меня вполне проживут. Без Линка, странного худощавого парня из забытого всеми райончика в маленьком городе.       На следующий день я подрался с Ноэлем Криптом. Он был мерзким и противным, но я дрался с ним не потому, что он был таким, а потому что хотел отобрать у него шахматную доску. Мать пропивала почти все деньги и мне приходилось добывать развлечения самому.       Победа была за мной. Я принёс домой доску, затаился в комнате и высыпал фигурки на одеяло. Я понятия не имел, что такое шахматы, но отлично знал, когда и во сколько мистер Чейз из магазина канцелярских товаров идёт обедать. Стащить у старого хрыча газету с шахматными дебютами этого месяца оказалось одной из самых легких добыч. В школьной библиотеке я взял несколько книг для новичков.       Мать стала дольше задерживаться на работе и это обернулось огромной выгодой для меня. Теперь я мог занимать телевизор до её прихода и смотреть различные документальные фильмы о шахматистах. Мне было ужасно скучно, но каждый раз я вспоминал эти голубые глаза мальчика-шахматиста и продолжал смотреть нудные партии. А Бобби Фишера стали показывать по новостям намного чаще.       Через два года Роберт Джеймс Фишер стал самым молодым гроссмейстером. Мне исполнилось десять и я продолжал кусать локти от зависти, глядя на его самодовольную улыбку, украсившую первую полосу газеты. Я уже сходил на первый в своей жизни турнир по шахматам и проиграл во второй партии за три хода. Какой-то умник поставил мне детский мат, а я едва не проломил ему голову шахматной доской. Придурок, мои высшие цели решил угробить.       А Роберт Фишер продолжал улыбаться мне с первой полосы газеты.

***

      — Я стал гроссмейстером, старая карга. Завтра твой хвалёный Бобби Фишер проиграет мне. — я пнул могильную плиту ботинком. Фотография матери, оставленная кем-то после похорон, давным-давно выцвела под гнётом солнца и часто лившего дождя.       Мать умерла несколько лет назад, но сегодня я впервые пришел на её могилу. Отчего-то захотелось рассказать ей о том, что её неверие в меня сделало своё дело. Теперь я стал злым и вредным девятнадцатилетним шахматистом, которому завтра предстояло играть с Фишером.

***

      Я где-то вычитал, что он ужасно не любит, когда его называют Бобби и решил, что обязательно буду звать его так. Чтобы отомстить за все поругания матери и нелепые сравнения с шахматным "чемпионом мира". Ох, а как он похорошел собой в свои двадцать четыре года. Голубые глаза стали ярче, он стал больше хмуриться и презрительнее смотреть на оппонента.       Два года назад я понял, что за всё время игры в шахматы, ни одна девушка не удовлетворила меня настолько сильно, как мне этого хотелось. Мои сверстники начинали встречаться друг с другом, курили тайком от родителей и гуляли до поздней ночи, а я не мог оторваться от фотографии Бобби, которой нарисовал усы и повесил над кроватью. Живя у тети я осознал, что в какой-то мере мать была не настолько ужасна, как я думал. Она хотя бы не запрещала рисовать на фотографиях ублюдков, испортивших мне жизнь.       А потом началось страшное. После ужасно сложной партии на городском турнире, которую даже пришлось отложить на следующий день, я решил расслабиться в душе. Дрочка была для меня редким явлением, обычно шахматы и Роберт-ебучий-Фишер занимали все моё свободное время.       Я не знал, что мне представить. Тётя включила телевизор в гостиной на полную громкость.       — А прямо сейчас в нашей студии знаменитый Роберт Фишер, который не так давно одержал одиннадцать побед в одиннадцати партиях. Поделитесь с нами, уважаемый мистер Фишер, как вам удалось добиться такого успеха?       — Здравствуйте, уважаемые телезрители. — я замер, переставая даже дышать, вслушиваясь в голос шахматиста. — Думаю, здесь нет особого секрета, или невероятных навыков игры. Шахматы - это..       Я закрыл глаза, прислонился к стенке и пару раз провел рукой по члену. Голос Фишера разносился по всему дому и я, зажмурившись, дрочил на него. Ноги подкашивались, вода стала холодной, а в голове всплывал образ хмурого голубоглазого гроссмейстера.       Но всё это было два года назад, а сейчас я сижу за столом, вокруг которого столпилось куча журналистов с противными, громко щелкающими камерами, и жду, когда же соизволит прийти Бобби Фишер.       Прошло пятнадцать минут от начала партии и он наконец-то появился. Встал возле стола, быстро пожал мою руку и сел на место, мельком глянув на мою пешку перед королевой, уже успевшей сделать два скачка вперёд. Он переставил коня на f6. Камеры журналистов и репортёров быстро зафиксировали это, озарив вспышкой его бледное лицо.       Я никогда не играл настолько беспорядочно. Конечно, до меня доходили слухи о том, что я «хаотичный» шахматист, но сегодня я был невероятно безумным. Я не успевал делать пометки о только что сделанных ходах на листке бумаги, как тут же прибавлялись новые.       Казалось, у меня не было даже крохотной секунды, чтобы взглянуть на него. Кроме стука шахматных фигур о доску и шуршания бумаги не было слышно ничего. Тридцать второй ход: Бобби двигает слона на b8, я в два хода подвожу коня ближе к королю, пока Фишер переставляет пешку перед слоном вперёд.       — Мат, — я удивлённо выдыхаю, поднимая глаза на него. Он молчит. Больше не хмурится, не смотрит презрительно, как на других. Просто молчит, тяжело дышит и не поднимает взгляд на меня.       — На таких больших турнирах не говорят "шах и мат", — подаёт голос он.       — Знаменитый Роберт Фишер проиграл молодому гроссмейстеру! — закричал полный мужчина в первом ряду и толпа загудела. Щелчки камеры заглушают скрип стула: Фишер резко вскакивает и быстрым шагом идёт к выходу.       Я мчусь за ним, хватаю за руку, затаскиваю в пустой кабинет, отданный какой-то шахматной школе и прижимаю его к стене.       — Ты в своём уме, Линк Гарфилд? — Фишер грубо отпихнул меня, поправив пиджак голубого костюма.       — Что это было, идиот? Какого черта? Ты обыграл одиннадцать человек два года назад, а сейчас продул доморощенному гроссмейстеру. Казалось бы, что уже падать ниже некуда.       Фишер скривился и отвернул голову вбок. Я понял, что ему не просто не нравилось то, что я втянул его в грязный обшарпанный класс. Ему не нравилось проигрывать. Как и мне. Я проиграл ему в свои восемь, теперь он проиграл мне в свои двадцать четыре.       — Скоро на городской турнир поедешь, чтобы соревноваться с детьми? — я сократил между нами расстояние до минимума. От сказанных мною слов он покраснел и попытался снова отпихнуть меня, но я не дал ему этого сделать.       Поцелуй получился грубым. Честно, я пытался быть более нежным, но Фишер укусил меня за нижнюю губу и это было сродни красной тряпки для быка: мы целовались, кусались, противно мазали слюной по губам друг друга, ударялись зубами и носами.       Трясущимися от нахлынувшего возбуждения руками, я едва расстегнул ремень и ширинку брюк Бобби и запустил руку ему в трусы. Он зашипел, когда я сухой ладонью пару раз провел по его члену. Пришлось слюнявить руку и повторять действия заново. Будущий чемпион мира, только что проигравший молодому гроссмейстеру США, брезгливо поморщился, но тут же сжал мои волосы на затылке и громко застонал.       — Бобби, тише, журналистам такие звуки очень понравятся, — я утешающе прикусил мочку его уха и потёрся носом о шею.       Дрочка была не менее грубой, чем недавний поцелуй. Фишер продолжал громко стонать, а я услышал шаги за дверью и быстро заткнул ему рот свободной рукой, вдавив голову в стену. Он недовольно замычал, но я нарастил темп и теперь он продолжал стонать мне в руку. Люди за дверью загомонили, кто-то повернул ручку двери, но так и не вошел. Я испуганно замер.       Конечно, меня безумно возбудили стоны Бобби и возможность быть застуканными, но мысль о том, что сейчас в класс войдёт кто-нибудь и увидит, как чемпион сегодняшней партии дрочит мировому шахматному гению, не возбуждала ни капли.       Бобби тоже начал приходить в себя. Больно ущипнул меня за руку, находившуюся в его брюках, а затем и вовсе вывернулся из захвата другой руки.       — Чтобы такого больше не было. Искренне надеюсь, что об этом никто не узнает.       В старый пыльный класс влетел уставший и злой Бобби Фишер, продувший партию какому-то выходцу из маленького штата. Теперь же из затхлой комнаты, словно из тронного зала, важно вышел молодой мужчина по имени Роберт Джеймс Фишер, гордо проигравший молодому гроссмейстеру Соединённых Штатов Америки.