В кромешной тесной темноте

      — Мы победили! Мы! Победили! — большие невинные глаза Льва смотрят на этот мир с таким ярким светом, что Кенма даже слепнет, пытаясь вобрать в судорожно сжимающиеся легкие побольше воздуха и вернуть привычный ритм сердцебиения, иначе ещё пару минут такого безумного скачка давления, и он отправится на тот свет тут же. Прямо на полу, на котором он лежит, наплевав на грязь и пыль. У него стучит в висках от перенапряжения, перед глазами какая-то красная пелена, сердце одновременно скачет в груди, в горле, под ключицами, в руках, в ногах — он сам буквально пульсирует усталостью и желанием откинуться в эту секунду. Зал аплодирует, на другой стороне площадки его сверлят ненавистным взглядом, а тренер улыбается по-хитрому и наверняка в мыслях потирает победно руки. Но Кенме настолько все равно на то, что вообще происходит вокруг него, потому что ноги и руки похожи на вату, их даже не поднять и не пошевелить ни единым тонким пальцем, на которых он натер за сегодня больше мозолей, чем за все года игры в волейбол. От одной мысли, что нужно куда-то шевелиться, его начинает мутить, а в желудке противно скрючивается — Кенма мгновенно морщит нос и кривит губы, и где-то сверху раздаётся знакомый смешок. А потом большие горячие руки — самые надёжные и заботливые во всем мире — аккуратно переворачивают его на спину, затем одной рукой подхватывают под спину, второй под дрожащими коленками. Рывок, и Кенма, если бы не был красным от жуткой игры, порозовел бы смущенно и даже упёрся лапкой в крепкую грудь капитана, чтобы отпустил. Но только сонно прислоняет голову к чужому плечу, совсем не морщась от того, насколько оно потное. Сейчас они все — потные, горячие и уставшие. А ещё голодные, как звери. — Киса, не засыпай. У нас ещё много дел, — урчит над ухом низкий голос, пока капитан несёт своего связующего на построение. В зале на них двоих смотрят с любопытством, в основном осуждающе, ведь, как так? Волейболист, спортсмен, победитель, а встать на ноги не может! Да ещё и капитана позорит! Куроо будто слышит эти мысли и шепотки, без ошибок находя жертв в толпе. Кидает на них мимолётный взгляд, как бы невзначай, незаинтересованно, но все равно вкладывает в темный зрачок какую-то угрозу, и все затыкаются. Кенма что-то тихо журчит ему в шею, дрожащими пальцами пытаясь снять с одной руки резинку, чтобы собрать волосы. На тыльной стороне ладоней выступили вены. — Выиграю Хинату — больше не буду стараться, — фырчит тихо и пугается на секунду, вцепляясь слабыми руками за широкие плечи, когда капитан неожиданно наклоняется. — Блять, — ругается неловко, выглядывает из своего убежища, ловит взгляд счастливого Льва, у которого один огромный вопрос на лице, закатывает кошачьи глаза и снова прячется. — Меня сейчас стошнит, Куро. Куроо подхватывает его удобнее и направляется к выходу из зала, но останавливается у дверей, дожидаясь, когда вся команда выйдет первой. Смотрит на раскрасневшегося Кенму, так сильно похожего на разваренного рака и усмехается, когда тот открывает один глаз и испепеляет его только так. — Куро, быстрее. Кенма всегда бледный, абсолютно не может тягаться с выносливостью, однако самый прыткий и упорный. Дожил ведь две партии, хоть и успел к концу поругаться с гравитацией, будто она живая и понимает его — ни черта не поймешь этих заядлых геймеров. Но сейчас он был каким-то подозрительно зелёным, серым и прозрачным, из-за чего в Куроо щёлкнул переключатель. Растолкав толпу в туалет, Тецуро влетает в одну из кабинок, аккуратно опуская Кенму на пол, но тот роняет себя сам на холодный твёрдый кафель, ударяется острыми коленками и хватается за унитаз, пока старший оперативно собирает ему волосы и держит их. Кенма вываливает пустоту, а Куроо вздыхает. Поглаживает худую спину, быстро намечает в голове ближайший план «как спасти Кенму, пока того не размазало по постели до игры с Карасуно». — А я тебе говорил, чтобы бегал со мной по утрам — не хотел бы сейчас умереть, — Куроо не собирался отчитывать, даже на очередную лекцию «как правильно дышать» не похоже, но Кенма глухо шипит: — Отвали. Куроо хмыкает и помогает парню дойти до раковины, все ещё держа волосы, пока тот умывается ледяной водой и едва ли не пьёт её. Оба выпрямляются, и Куроо решает умыться тоже: на руках слой грязи, на лице пот и пыль, по шее стекает смесь всего этого. — Мы же обрадуем Хинату? — Кенма осекается, когда встречается с чёрными глазами Куроо в зеркале, пыжится — признаваться в невинной любви к своему рыжему другу как-то неловко, и отворачивается, чтобы выйти. Делает шаг и медленно оседает на пол. Сил в его тощих ногах нет совсем. — Я говорю… — Мы обрадуем Хинату, — кивает Куроо, зачёсывая мокрые волосы назад, вытирает руки о спортивные шорты и нагибается, чтобы подхватить пошатывающегося связующего. Кенма в любой другой день уже врезал бы ему приставкой, коленкой, кроссовком, да всем угодно, но сейчас он был настолько опустошенным, что… что Куроо позволяет себе маленькую шалость: целует его в лоб. Быстро прячет нежную улыбку, принимая привычную для всего остального мира острую ухмылку, о которую можно порезаться. Кенма морщится, молчит и покорно сидит у него на руках, пока они идут в раздевалку. Точнее, Куроо идет, а Кенма ютится у него на руках взъерошенным котенком и поглядывает на всех с такой высокой башни, что никакая неприятная напасть не достанет. Даже в лице гиперактивного Льва, который, пытаясь завязать шнурки, встречает их в помещении один. — Лёва, — вздыхает Куроо, проходя к широкой скамейке и опуская на неё друга. Тот принимается взглядом искать сменку, следом жадно присасывается к бутылке с водой. Хайба, позабыв о шнурках, смотрит на него с детским восторгом, едва ли не в рот лезет, потому что восхищается, любит, обожает и холит своего капитана, хоть и получает периодически от него таких пиздов, что свет не видел. И отмокает где-то на пыльном полу спортзала в море своего пота, жалея, что вообще родился. — Куро-сан? У Куроо много друзей, врагов еще больше, а лучший друг у него только один — Бокуто. Кенма — его любимый мальчик, его крошечное милое «я тебя убью, если тронешь». А Лёва, вступивший в их клуб совсем недавно и покоривший сердца всех игроков Некомы, стал негласным ребенком. И «Куро», кратко и по-родному, могли звать только эти трое. Но Тецуро не капитан, если он не будет держать тонус своих игроков, потому с самым суровым выражением лица говорит: — Вали, тебя Яку искал. — Яку?! — нетерпеливо, облизывая нижнюю губу, длинными пальцами путаясь в веревках от кроссовок. Кенма рядом тихо вздыхает и старается не закатывать глаза. Лев — ребенок. А Яку его мамочка. Только… в скором будущем с привязкой «18+». Но Яку и Льву об этом знать необязательно. — Уже бегу! Кенма и Куроо наблюдают, как Лев подрывается, спотыкается и распластывается на полу (завязал потому что шнурки между собой, идиот), пыхтит и краснеет под скулящий гогот Тецуро. Справляется, наконец, с дурацкими повязками — и как его вообще на площадку пустили? — и сваливает, воодушевленно шепча имя Мориске. — Какой же он тупой, — фыркает Козуме, привалившись к стене спиной, смотрит пристально на Куроо, отмечая, что капитан держится лучше него, по крайней мере не дышит с одышкой и не хочет сдохнуть от тяжести в мышцах. — Он без тебя загнется. Куроо хмыкает, поднимается и тащит одежду Кенмы, который принимается медленно одеваться, решив принять душ уже в отеле, где они остановились. Так что хотелось свалить отсюда быстрее. К его любимой приставке, которую Тецуро утром насильно отнял у него и оставил на подушке. — Это ты загнешься без своего папочки, — подмигивает хитрый бес, хватая пальцами тонкую лодыжку, когда Кенма пытался просунуть ногу в штаны. Тот дёргает её к себе, но вместо этого притягивает старшего парня и оказывается под чужим весом. Тяжелым и… тяжелым. Смотрит хмуро и холодно говорит: — Отвали. Куроо отваливает послушно, но глаза горящие жадностью не отводит. В автобусе Кенма, закутавшись в толстовку и спутав все планы капитана, вырубился сразу, как только занял свое место и прислонился к плечу Куроо. Спал, пока они стояли в пробке, тихо сопел на знакомых руках, когда те тащили его в отель и осторожно укладывали на матрас у самой дальней стенки, подтыкая два одеяла и взбивая удобно огромную подушку. Спал, пока вся команда праздновала на первом этаже и вкусно ела мясо, а Куроо заливался соловьем перед друзьями и гоготал больше всех, хлопая по спине Льва, беспомощно жмущегося к Яку. И не проснулся даже тогда, когда команда собиралась ко сну, тихо шурша матрасами, молниями сумок, пакетами и перешептываниями. Кенма проспал вплоть до ночи, когда все уже легли спать, и проснулся из-за тяжелой руки Куроо, которая легла ему на живот, а щеку опалило горячее дыхание. Поморщившись от неприятных ощущений в налившихся свинцом мышцах, влажной футболки, прилипший к спине из-за жары и пота (чертов Куроо даже не удосужился снять с него тёплую толстовку), Кенма небрежно, но в большей степени осторожно, убрал загребущую лапу капитана и, порывшись в своих вещах, тихо выскользнул из комнаты, прижимая к груди пижаму и полотенца. Помыться хотелось до скрежета зубов, так что, едва Кенма оказался в душевой, грязная одежда полетела на пол, а сам он юркнул в кабину и выкрутил кран в сторону горячей воды. Обжегшись и зашипев, отрегулировал на «чуть прохладнее огня ада» и принялся намыливаться, жестко проходясь мочалкой по бледной коже и оставляя на ней красные полосы. После душа стало так хорошо, что разморившееся горячей водой тело снова сонно потяжелело, так что Козуме спешно почистил зубы, немного посушил волосы — чтобы не капало сильно, и, обхватив вещи, вернулся в комнату. Кенма отличался от своих сокомандников тем, что действительно был похож на кота: он был тихим и незаметным, мог прошуршать чем угодно и не издать при этом громкого шума, способного разбудить кого-нибудь. У него это получалось как-то очень аккуратно, так, чтобы никого не потревожить. Другое дело Куроо — тот даже существовал громко, казалось, что кровь его по венам течет подобно шуму волн. Нырнув в постель и довольно потянувшись, Кенма, переодевшийся в пижаму и вкусно пахнущий, уже повернулся к стенке и собирался сладко засопеть, не вспоминая про приставку, на которую у него не было сил, как позади распахнулось чужое одеяло и схватило его в пучины темноты и жара. — Блять! — возмущённо шепнул Кенма, когда к нему прижалось тяжелое горячее тело. Большая ладонь с длинными пальцами опустилась ему на бедро, проскальзывая дальше под пижаму и сжимая внутреннюю часть. Самую мягкую и чувствительную, покусанную и помеченную следами от острых зубов одним ревнивым вредителем, так что Козуме завёлся в один миг. По всему телу с головы до пят пронесся огонь. — Куро, отпусти. — Ты создаёшь сейчас больше шума, чем Лев на тренировке или в столовке, — дышит Куроо в ухо связующего, который покрывается мурашками и сдерживает жалобный всхлип, жмурясь. Ну, как так? Он же дико устал, у него тянут мышцы, а завтра их ждёт игра — ему бы оклематься, выспаться и набраться сил, а не сгорать тут под душным толстым одеялом в объятиях одного злобного чёрта. — Будет хорошо, если не будешь скулить: мне-то все равно, но, думаю, парням будет неловко слышать тебя. А ты сам сгоришь от стыда. Куроо продолжает говорить, прижавшись к покрасневшему ушку, пока одна из его рук активно шарит по тонкому телу друга. Вторую руку Тецуро подкладывает под голову Кенмы, сгибает в локте и — о Боже — лезет указательным и средним пальцами в горячий рот. Приветствуют по всем правилам: острые зубки котёнка смыкаются на средних фалангах, продавливая крошечными клычками грубую от мяча кожу. Куро только усмехается, в ответ кусая нежную мочку и оттягивая её. Интересно, Кенма не хочет проколоть свои прекрасные ушки? — Знаешь, что я хочу сейчас сделать с тобой? А что хотел бы в целом? Кенма в этой душной ловушке замирает, про себя крича — да! хочу! скажи! Но только вцепляется двумя руками в запястье свободной руки Куроо, которая лезет ему в шорты и трусы, собирая в ладонь яички и слабо сжимая. Касается кончиками пальцев, щекочет. У Кенмы одна слабость: Куроо Тецуро. Если Козуме в состоянии нагнуть весь мир, то Куроо Тецуро в состоянии нагнуть Кенму. Вывод: Тецуро нагибает всё и вся. Кенма думает, что он чмо тупое, но осекается и исправляется: Тецу — мудила. Вообще парень считает, что обзываться и вешать всякие ярлыки на людей как бы плохо, но никто не сможет остановить его обливать капитана Некомы грязными словами. Потому что заслужил. — Я расскажу, — продолжает Куро. Его голос сейчас похож на львиный рокот, когда те включают своё мурчало и лезут ласкаться, так что Кенма чувствует эту вибрацию низкого баса спиной. Но еще больше он любит это урчание, когда Куро стоит перед ним на коленях и пропускает в горло колом стоящий член, подводя Козуме до грани. — Прямо сейчас я доведу тебя до того состояния, когда твой член будет готов взорваться, истекать так, будто на него вылили целый флакон масла. Кенма вбирает носом горячий воздух, когда пальцы в его рту ловят в плен юркий мокрый язык. — Ты можешь кусаться дальше, поцарапать мои руки в кровь, — урчит Куро, облизывая бешено дёргавшуюся венку на тонкой шее, левой рукой обхватывая кольцом из пальцев твердеющую плоть. Руки Козуме пытаются помешать, проходясь ногтями по тыльной стороне ладони. — Мне сносит крышу, когда ты делаешь так. Только не поцарапай себя — больно будет пиздец, что крика не сдержишь. Кенма, мстительно оставив три алые полоски на предплечье Тецу, вцепляется лапками в одеяло. Вот так всегда: приносишь команде победу, очки, а вдавливают в матрас в итоге тебя. Несправедливо, думает Козуме, закатывая глаза, когда пальцы входят глубже, давя на челюсть и заставляя раскрыть рот шире. Рука на его члене скользит то невесомо, щекоча покрасневшую головку, то с таким нажимом, давя подушечкой большого пальца на дырочку, что та начинает подтекать как сбитая труба. Движение вверх-вниз, бедра дергаются в кулак, а кожу на плече кусают до покраснения. — Потом, когда ты будешь готовым на все, лишь бы кончить, я растяну тебя тремя пальцами, пока ты будешь распят ими снизу и сверху. Нравится их сосать? — рычит, словно пародируя демонов, вытаскивает пальцы почти полностью, а затем вгоняет их обратно с влажным звуком. Слова приходят в исполнение слишком быстро, Кенма не успевает ни за одним из последующих действий, только размягчается и толкается в чужую ладонь, трется упругой задницей о крепкий толстый бугор, спрятанный под серыми ночными штанами. — Если бы мы сейчас были в моей комнате, — Куро целует влажную шею, создаёт вереницу поцелуев к затылку, оставляя последний на выпирающем седьмом позвонке: — я бы уткнул тебя лицом в подушку, руки завёл за спину и вошёл одним толчком. И начал бы трахать так, что шлепки были бы слышны в спальне моих родителей, что изголовье кровати билось бы о стенку. Зажмурившийся от острого возбуждения Кенма знает, что капитан врет. Куро ни за что бы не спалился и не позволил никому узнать о том, что происходит у них в постели. Потому что Куроо — собственник, ревнивец, чтобы говорить кому-то о своей паре. Потому что Куро не идиот палить их. Однако Куро пришибленный на голову, чтобы играть в такие опасные игры, когда там, за пределами одеяла, спят их друзья. — Помнишь, как ты отсасывал мне, а в комнату неожиданно вошла мама? Благо я успел накрыть тебя покрывалом, так бы тебя выкинули из окна. А я полетел бы сам за тобой. Кенма хочет фыркнуть, но не может: увлечён тем, чтобы оставить влажный след между длинными крупными пальцами, издевающимися над его языком; чтобы не мычать из-за волнения и удовольствия. Куроо сжимает парня сильнее, когда доходит до мокрой головки и потирает её пальцем, поддевает уздечку и вдруг царапает венку. Не больно и несильно, но Кенма дёргается в конвульсии. Не совсем в ней, но близкой, разделывающей на части. А Куроо, как и сказал, довёл своими словами и руками Козуме до состояния течной сучки, не церемонясь приспустил чужие шорты и белье, оттянул одну ягодицу и прижал ко входу средний палец. Кенма натянулся подобно гитарной струне, то ли собираясь лопнуть, то ли ударить своего хозяина хлесткой пощёчиной. Выбирать ему не приходилось, как и думать над чем-то сложным, когда в него в эту самую секунду входит палец. Измазанный в его предэякуляте он свободно проталкивается вплоть до пястной кости. Сложно дышать, пот стекает градом, простыни липнут ко влажной коже. А Кенме хочется заплакать, потому что у него туман в голове и дикое желание ощутить наполненность чем-нибудь более серьёзным, чем палец. И кончить. Куроо, видимо, взялся исполнять его развратные хотелки, так что второй палец пошел легче из-за размякшего в его руках парня, мышцы которого стали более податливыми. Сердце в груди снова работает за десятерых, откачивая кровь, снова стучит везде, куда может и не может добраться. В ушах понемногу начинает звенеть от приближающегося оргазма. Козуме глотает, сдавливая глоткой пальцы, и Куроо как-то дико издаёт рык, прижимаясь к мокрой шее. Наверняка у того зрачки затмили всю радужку, поглотив темно-карий цвет в цвет бездны. Затягивающей чёрной дыры. Грех, которому Кенма отдался с головой. Охотно принимая третий палец, Кенма ловит на пару секунд мысль, что, если существуют семь грехов, то он и Куроо олицетворяют их все. Им даже стараться не надо. — Сейчас, когда я войду в тебя, ты кончишь, так что постарайся сохранить тишину — не кричи. Кенма не успевает ничего сделать, когда чувствует крупную мокрую головку, ткнувшуюся прямо в дырочку, марая её семенем, а после проскользнувшую внутрь. Вместе с прижатыми крепкими бедрами Куро к подрагивающей заднице, Кенма изливается со сдавленным мычанием и прижимает к губам одеяло, как только Тецу убирает руку из его рта. — Блять, — шипит тот сзади, делает два глубоких точка и кончает внутрь, выплескивая горячую сперму на нежные стеночки, заполняя парня полностью. — Ох, Кенма… У обоих перед глазами взрываются миры, в ушах бомбы, а в груди сердце рвётся на пополам. В легких не хватает воздуха, из-за чего приходится судорожно втягивать его носом и выдыхать в одеяло, сипло и удушливо. Теперь Кенма чувствует себя выжатым настолько, что из него больше не выйдет ничего. Ему хочется отвалить из тела, чтобы не чувствовать эту усталость, но сладкая нега сейчас протекает по венам вместо крови, и только это держит его здесь. Хотя иметь примочку в виде члена Куро в заднице вполне себе приятно и интересно. — Кенма, — шепчет капитан и выходит из него, прижимаясь губами к влажной шее. Лижет, собирая капельки пота и прикусывая нежную кожу. — Нам нужно помыться. В ответ он слышит едва различимое: «Иди нахуй» и усмехается, хватая котёнка на руки и поднимаясь на ноги. Пошатывается, осторожно перешагивая развалившегося в позе звездочки Льва. Вот теперь Кенма точно был готов к завтрашней игре, к встрече с Хинатой. План «как спасти Кенму, пока того не размазало по постели до игры с Карасуно» выполнен.