Охота на лотосы

Арканум — дом для сотен книг, до которых рукой подать тем, кто в них нуждается. Прямо сейчас это также дом для минимум десятка пар непрошенных глаз, которые смотрят, как он нарушает покой священного места. Спроси его кто-нибудь, Джено бы предположил, что все их мысли вертятся вокруг вчерашних событий, и явно бы не прогадал. — Мне сообщили, что пришло письмо на мое имя, — говорит он, пройдя сквозь читальную зону в центре к стойке в задней части помещения. Библиотекарь оглядывает его с головы до ног. — Лоратаэль. Затем он открывает ящик и припечатывает рукой обещанное письмо к столу. — Благодарю, — Джено аккуратно берет конверт; строгость в глазах орка нависает над ним, как раскаленное тавро. Он возвращается в читальную зону и занимает единственный свободный стол. Ренджун все еще осматривается, спрятавшись между перегородками внешнего кольца. Не теряя времени, Джено распечатывает письмо. Мой дорогой сын, — гласит оно. Я рада слышать о твоих успехах. Зная твою озабоченность, я сначала должна развеять твои возможные сомнения и твое любопытство. Я более чем осведомлена о недавних действиях Коллегии Шепота. Они успешно привлекли внимание нашего общества. Как бы то ни было, в данный момент они не представляют угрозы. В настоящее время моим главным беспокойством являются возражения, что я получила, приняв Матера Гаррала в нашу партию, но не тревожься — несмотря на мнение моих уважаемых коллег, это шаг в нужном направлении. Я была невыносимо занята и, вероятно, этой зимой не вернусь в наше поместье на Ауридоне. Поэтому я думаю, тебе стоит сесть на прямой корабль до Саммерсета, если ты отправишься из Хаммерфелла. Я очень по тебе скучаю, но было бы эгоистично с моей стороны не предложить тебе остаться этой зимой в Винтерхолде. Меанэллор рассказывал, что в самый тревожный месяц город выглядит волшебно. Ренджун садится напротив Джено. Альтмер на секунду отрывается от письма, чтобы засвидетельствовать его появление; его друг взял книгу, которая сейчас в открытом виде лежит на столе. Джено возвращается к последнему параграфу. P.S. У меня появилась возможность свести знакомство с Гаем Треберией — старшим сыном капитана Треберии и, следовательно, члена Пенитус Окулатус. Он высказал живой интерес к Дове и Кину, силы небесные, хотелось бы мне, чтобы ты это видел! Он вроде как сам заводчик. Кажется, они проводят гонки борзых в Империи — что-то вроде скачек, только без ездока. Имперец намекнул на будущее воссоединение, и оно никак не было связано с переговорами. Что за беспощадный человек! Его характер более чем отражает его статус! Любящая тебя, Таалия Лоратаэль. Упоминание собак его веселит, имя безликого человека — заставляет задуматься. — Ренджун, у тебя же фамилия Треберия? — спрашивает он. — Верно. — Ты случайно не знаешь, кто такой Гай Треберия? Ренджун оживляется. — Это отец Джемина и мой дядя, а что? — Сын капитана — отец Джемина? — И мой дядя. — Он отец Джемина? Почему ты мне не рассказывал? — Джено неверяще продолжает наседать на имперца с вопросом, но предупреждающее покашливание орка усмиряет его тон. Пенитус Окулатус. Организация, которая отвечает за безопасность Империи и контролирует исполнение законов. А также служит личной охраной и сетью шпионов для императора — суперэлита. — Почему ты не спрашивал? — парирует Ренджун, но выглядит скорее озадаченным. Джено пододвигает к нему письмо, удачно прикрывая ладонью половину страницы. — Последний параграф. Лицо его друга сначала принимает вопросительное выражение, но содержание письма вызывает у него улыбку. — Я был бы повежливее, если бы знал, — говорит Джено. — Ты уже с ним слишком вежливый и лояльный. Джемин этого не заслуживает, — Ренджун опускает глаза в книгу, но, кажется, ему в голову пришла забавная мысль, которая заставляет его плечи содрогаться от тихого смеха. — Дядя ухлестывает за дамами, куда бы ни пошел. Очень на него похоже. — Что прости? — Шучу я, шучу. Хотя… Он выдающийся дамский угодник. — Дамский угодник? А мать Джемина?.. — Джено осторожен в своих расспросах; на тот случай, если это не столь приличная тема, как он полагает. Но лицо Ренджуна не выражает беспокойства или отвращения. — Он женился четыре раза и сейчас свободен, — говорит он, не моргнув и глазом. — Что насчет братьев и сестер? — Младший брат. Ну, они кузены, но тот живет со своей матерью, а не с Джемином. — Ясно. Между ними наступает тишина, но затем к Ренджуну стучится очередная мимолетная мысль. — Я тут представил, что если бы отец Джемина начал добиваться твоей матери… — Ренджун… — Вы с Джемином стали бы сводными братьями, и вам бы пришлось видеть друг друга по праздникам. Тебе бы так не повезло… — Ренджун. — Джено обрывает его жестким шепотом. Он чувствует, как его лицо мрачнеет. Имперец немедленно отступает. — Прости. Я перегнул палку. Как только возражение утихает, а нрав успокаивается, Джено нарушает колючую тишину. — Нет, это я должен извиняться. Я слишком бурно среагировал. Если бы моя мать хотела снова выйти замуж, у меня бы не было причин ее не поддержать. — И все же… — Все нормально. Успокойся, — затем он ободряюще кивает головой. — Давай порассуждаем немного. Если бы моя мать — кинледи Ауридона, член Талмора, канцлер иностранных дел — вышла замуж за отца Джемина, который подчиняется напрямую императору, да и вообще имперец… Могу лишь сказать, что новости о подобном неортодоксальном союзе веками бы гремели по всему Саммерсету. Одно лишь небрежное предположение вызывает у его друга сильнейшее потрясение. Они молчаливо соглашаются, что это был бы истинный хаос, к которому никто не готов. — Что читаешь? — «Танец огня», — отвечает Ренджун. — О культуре и физиогномике босмеров. — Вот как? А там есть часть о слабостях? — спрашивает он шутя. Ренджун кидает на него быстрый взгляд. — Я не дам тебе ее читать. Когда Джено все-таки тянется за книгой и разворачивает ее, чтобы слова встали прямо, Ренджун его не останавливает. Он листает страницы, глазами пробегая первую строчку каждого параграфа. Джено мог бы пожертвовать пару часов своего выходного, чтобы уделить ей должное внимание. Но сейчас он просто создает первое впечатление. Набросок лука отрывает его от отстраненного перелистывания. Он читает введение: лучшие лучники во всем Тамриэеле, босмеры выхватывают и выпускают стрелы одним непрерывным движением; ходят слухи, что они и изобрели луки. Они обладают множеством прирожденных уникальных способностей. А именно: они могут управлять простыми существами и имеют почти хамелеоновский талант прятаться в лесной местности. К двенадцати годам, юные босмеры обычно достаточно хорошо владеют луком, чтобы присоединиться к команде охотников. Босмеры более чем расположены покупать и использовать деревянные луки, сделанные другими расами, но Зеленый пакт запрещает им создавать свои. Традиционные босмерские луки производятся из рогов и сухожилий. Зеленый пакт — это строгий свод законов, которых придерживаются многие босмеры из Валенвуда. Ходят слухи, что он направлял их жизни с начала времен. Его правила ясны. Не причинять вреда лесам Валенвуда. Не есть ничего из мира растений. Есть только мясо. Не убивать без причины. Интересно. Значит, Донхёк носит с собой традиционный лук. — Как думаешь, босмеры до сих пор придерживаются своих традиций? — спрашивает Джено друга, который терпеливо ожидает, когда книга вернется к нему. — Предполагаю, что это в некоторой мере относится к тем, кто еще живет в деревнях. Книга передается обратно, завладевая вниманием Ренджуна, и, без помощи отвлекающих факторов, Джено остается погрузиться в мрачные раздумья. Ему требуется несколько минут, чтобы всплыть на поверхность. — Можно тебя спросить? — говорит он. — Конечно. — Я не хочу показаться надменным — дело не в этом. Мне правда непонятно, почему архимаг выбрал в ученики Донхёка. Ренджуну требуется время на рассуждения, прежде чем он одаривает его ответом: — Думаю, это потому что архимаг питает к нему слабость. А Донхёк прямо заявил, что не вернется в Коллегию в следующем году, неважно, получит ли он Ордер или нет. Так что я считаю, что архимаг поэтому решил выбрать его, несмотря на то, что Донхёк новичок. Если Джено раньше думал, что ничего не понимает в загадке по имени Донхёк, то сейчас он чувствует себя откровенно тупым. — Бред какой-то. Зачем делать все ставки на единственный школьный год? Джено уже так делал — он был уверен, что получит Ордер с первой попытки. Однако он никогда не был против того, чтобы попытаться снова — такая мысль к нему просто не приходила. Настолько ли Ордер важен для Донхёка, как он пытается показать? Но разве он не мучает Джено так упорно из-за того, что это их общая цель? Бессмыслица. В действиях босмера нет никакого смысла. И вновь Джено остается лишь гадать.

***

Хрустальные лепестки опускаются в черное море день и ночь — зловещее предупреждение: грядет буря. Но это его не беспокоит. Когда они вернутся с севера и высадятся на берег, переполненный энергией, грозный Джено будет наслаждаться песней нежных бризов Саммерсета. Несмотря на то, что он ценит сантименты, он решил проигнорировать предложение матери остаться в Винтерхолде. — Уже решила, что будешь делать на каникулах? — спрашивает он, держа руки за спиной, и смотрит в маленькое окошко своей спальни. — Вернусь домой. Джено оборачивается. Равэна сидит на краю его кровати. — А ты? — Тоже вернусь, но не домой. Она склоняет голову набок в немом вопросе. — У матери не будет времени вернуться на Ауридон, а следовательно я приеду к ней на Саммерсет. Глаза его дражайшей подруги загораются огоньком. — В таком случае, придется меня навестить. — Договорились, — Джено возвращается к окну. — Кстати, возможно, тебе стоит это услышать. Матера Гаррала приняли в партию. К моменту, когда он подготовил себя к реакции Равэны, огонек в ее глазах погас. Вместо этого в них сияет нейтральное сочувствие. — Не буду тебя обманывать. Я считаю, что твоя мать ошиблась, оказывая поддержку этому имперцу… — А я думаю, что она сделала правильный выбор. Почему ты так считаешь, скажи на милость? — он усаживается рядом и решается взять ее за изящную руку, ища в ее глазах разумное объяснение. — Помнишь, что твоя мать сказала тогда, летом? Их цель — привести как можно больше имперцев к власти в Саммерсете. — Имперцы нам не враги, Рейвен. Они нам нужны, если мы хотим привлечь на нашу сторону другие провинции. — Йорот, ты думаешь так только потому, что завел несколько друзей среди них. У большей части имперцев противоположные цели, — говорит она твердо, и Джено вспоминает, что однажды сказал Ренджун: «Чтобы почувствовать настоящего Высокого эльфа, Джемину нужно пообщаться с кем-то, кто не настолько открыт по отношению к имперцам. С кем-то с главного острова Саммерсета. Вроде Равэны.» Свободной рукой она невесомо касается его, будто лаская сменившееся настроение Джено. — Его уже приняли, так ведь? Больше нет смысла об этом спорить. Джено смотрит на ее нежную руку, прежде чем ответить. Он кивает. — Хорошо. — Ты должен рассказать мне о недавней Охоте на питомца, — она поднимает тему, говорить о которой сегодня у Джено желания не было. И вряд ли будет. Равэны не было там тем туманным днем, который начался чистым солнечным небом, а закончился пепельными углями, которые жгли ему губы. — Я не жульничал, — говорит он. Слишком сухо, слишком быстро. — Я знаю, и поэтому была предельно удивлена, услышав об этом. В тебе есть многое, но не бесчестие. — Спасибо, что веришь мне. — Конечно, я верю тебе. Нужно быть сумасшедшим, чтобы поверить тому босмеру. В таком случае, больше половины студентов сошли с ума, думает Джено. По их мнению, он — обманщик без капли порядочности. Загнанный в угол альтмер, который опустился до жульничества, потому что по-другому не смог бы наравне сражаться с прирожденным охотником босмером. Другие расы всегда клеймили альтмеров коварными гадюками. Зная это, Донхёк пускал стрелы одну за другой, но требуется больше выстрелов, чтобы убить змею. Поэтому Джено боится, что охота еще не окончена, и следующим будет пробито его сердце. Последний выстрел. Фатальный.

***

Это последняя лекция перед зимним перерывом. Последнее заклинание, и случается так, что это Приглушение шагов. Джено не уверен, вернется ли Джонни на Саммерсет в этом году, но как же он надеется. Ему нужна лишь возможность приглушить свои шаги, чтобы подобраться к нему во славу милой кармы. Мастер Иллюзии Древис Нелорен отпускает их пораньше, как только рассказывает теорию и особенности заклинания. Внутри зала Элементов звучат взрывы болтовни, предвкушающих приближающиеся каникулы студентов. — Наконец-то, — стонет Ренджун. — И заканчиваем на такой хорошей ноте. Больше никакого Разрушения или Изменения. Не могу дождаться, когда вернусь домой и на целый месяц стану бесполезным. — Судя по всему, уедет большая часть, — делится своими наблюдениями Джено. — Похоже на то. Я знаю немногих, кто останется. Донхёк, например. Джено ничего на это не говорит, просто откладывает полученную информацию и забывает о ней, услышав имя босмера в чужом разговоре. Два других альтмера слева от него обсуждают последние события в Коллегии, по крайней мере, так понимает заинтригованный Джено, стоя настороже. — …он был с тем первокурсником-редгардом. Который мускулистый, — говорит один из них. — Идиоты, — решает другой. — А что бы ты сделал? Как и ожидалось, у босмера нет иного выбора, кроме как кидаться в крайности. Как еще он мог бы получить Ордер? — Явно не с помощью искусности в магии, ага. Джено унимает свое любопытство вместе с растущим беспокойством, выпуская его на волю только когда они с Ренджуном выходят во двор. — Что-то случилось с Донхёком? — спрашивает он имперца. — Надеюсь, нет. — Что? И что это должно значить? — Они с Юкхеем прошлой ночью вернулись из приключения. Более чем уверен, что наша прогулочка вдохновила их самостоятельно сходить в пещеру. Я особо пока не в курсе, он не возвращался в комнату. Тольфдир заходил с утра и сказал, что они сразу забрали его в другую башню. Это могло означать только одно. Донхёк с его другом вернулись с достаточно серьезными травмами, что их госпитализировали на попечение тех, кто специализируется в Восстановлении. Итак, он не останется на второй год, чтобы получить Ордер, но будет рисковать жизнью, чтобы сделать это на первом. А что если… Что если Донхёк, в отличие от Джено, вернулся не с пустыми руками. Его сила воли истощена, молит о пощаде, и одной мысли о том, что у босмера может появиться власть над ним, достаточно, чтобы ее удовлетворить. Более чем достаточно, даже слишком. Джено нужно взяться за ум. Ему нужен план. (…) — Мне нужен план, — неожиданно заявляет он. Они в «Замерзшем очаге», он и Джемин, и прошло около суток с момента, как он узнал о положении Донхёка. Почему он рассказывает об этом кузену Ренджуна — сыну сына главного законника Империи — он и сам не уверен. Тем не менее, Джено продолжает озвучивать свои беспокойства. — Я чувствую, что у него появилось что-то против меня. — У тебя ведь завтра тренировка? — спрашивает имперец, и это едва ли касается темы. — Да. Но только до полудня. Сейчас слишком холодно, чтобы тренироваться весь день. — Жди меня где-нибудь вечером. Я постучу трижды. Два подряд и один после паузы, — собственные слова вызывают у него ухмылку. Джено смотрит на него в замешательстве. — Я же говорил, что я на твоей стороне, разве нет? Дай мне денек и я придумаю тебе план, в котором ты так сильно нуждаешься. Не волнуйся, — добавляет Джемин, замечая, что Джено не горит энтузиазмом. — Он будет лишь вполовину такой грязный, как игры, в которые играет Донхёк. (…) Джено беспокойно сидит в кресле; или пытается сидеть без движения, но не выходит. Он периодически встает и подходит к окну, только чтобы посмотреть, не сменился ли волшебным образом вид с момента последней проверки. Но он все тот же, неизменный. Джено снова поднимается на ноги, готовый принять недвижимый морской пейзаж, но затем: Три стука, два раза подряд и один после паузы, раздаются из-за двери. — Заходи. И Джемин заходит. Он закрывает за собой дверь, не проходя дальше. — У тебя нет соседей? — имперец окидывает взглядом пустую комнату Джено, его одинокую кровать. — Очаровательно. — Едва ли я мог с тобой согласиться — без Ренджуна здесь нет ранней пташки, что разбудит меня своим щебетом, — вздыхает Джено. — Но давай к делу. — Разумеется. Как я и обещал, я пришел с подарком, — Джемин демонстрирует ему загадочную улыбку, и она сама по себе могла сойти за подарок, но неизвестно, что от нее стоит ожидать. — До меня дошел слух, что архимаг ведет список всего, что интересует Коллегию и всех остальных, кто связан с магией. И это книга, которая находится в его покоях. — Кто тебе сказал? — Тэн. Академист с Охоты на питомца? И какой ему резон помогать Джено? — Откуда ты знаешь, что ему можно доверять? — Джено щурит глаза. — Не могу гарантировать, что можно, но он упомянул, что знает твоего брата. Судя по всему, академист примерно одного возраста с Джонни; так и должно быть, учитывая, что он проработал заклинание до того уровня, когда питомец не исчезает приличный период времени после призыва. Есть вероятность, что они с Джонни учились вместе. Джено решает, что это правдоподобно, и его сомнения отступают. — Ясно. Продолжай, пожалуйста. — Так как это последняя неделя перед каникулами, эта суббота также будет последней. А это значит, что у нас будут Сборища — момент, когда все соберутся во дворе, идеальная возможность. Архимаг сейчас в командировке и к тому моменту не вернется. — Так ты предлагаешь, чтобы я… — Да, — Джемин уверенно подтверждает его незавершенную догадку. — Ты должен одолжить эту книгу, и позволь рассказать тебе, как именно. Главная башня будет не заперта, но заходить через зал Элементов опасно. Ты уйдешь в свою башню, прикинувшись, что устал, и выйдешь на крышу. Затем скрытно пройдешь по стене к главной башне и выйдешь на лестницу. Очень удобно, что покои архимага находятся на самом верху. И как ты мог заметить, — Джемин взглядом указывает на замок двери Джено, — замки во всем здании одинаковые. Мы одолжим у Ренджуна отмычки, и тебе придется научиться открывать собственный замок, а затем применить этот навык, когда придет время взломать дверь архимага. Джено пытается подобрать слова, чтобы выразить приводящее его в ступор потрясение. — Ты это все сам придумал? — спрашивает он по итогу. — Не считая идеи украсть книгу. Все остальное, да, это работа моего воображения, — имперец горделиво задирает подбородок. Альтмер поднимает брови: он очарован. Джемин, разумеется, не подкачал. Однако… — Этот твой план полон рисков, — он вынужден высказать критику. — Я создавал его, думая, что ты хочешь победить. Мне напомнить, что твой враг не бежит от опасности? Ему не нужны напоминания посторонних, когда Донхёк с этим сам прекрасно справляется. — Ренджуну это не понравится, — он пытается зайти с другой стороны. — Мы не обязаны ему рассказывать. Джено раздумывает о таком варианте, но он не совсем складывается. Его друг может и возразит против такой рисковой затеи, но он заслуживает знать. А еще у него отмычки. — Думаю, мы должны. Чтобы все прошло гладко. — Итак, я полагаю, что ты готов претворить этот план в жизнь? Джено дает себе еще один момент на раздумье, но теперь он думает, только чтобы думать. Только потому, что его рациональная часть настаивает на пересмотре других возможностей, прежде чем он скажет решительное «да», и поддастся уловкам Донхёка. Босмер перешел границу настолько, что Джено готов идти против своих принципов, когда кристально ясно, что ему нужно отступить, найти другой путь. Однако отступление сейчас будет тем же поражением. Война есть война, и она требует жертв. Справедливость, которой Джено держался все это время, будет первой настоящей потерей; слон, которого придется отдать, чтобы позднее забрать ферзя Донхёка. Прежде чем оставить Джено с его рассуждениями, Джемин у него кое-что просит: — Кстати, я был бы признателен, если ты сохранишь в тайне мое вмешательство. Если ситуация накалится, скажем так, она оставит пятно на моем имени. Бесстыдное желание отмазаться вызывает у Джено лишь улыбку. — Не беспокойся. Я не предам твой труд, так как я в долгу. Джемин посылает ему последний, понимающий взгляд, и выходит через дверь, которая весь вечер только и ждала его стука. Ох, он явно чувствует, что Джено, собирающий о нем сведения, понемногу становится более вежливым. Но он не может ничего поделать — отец имперца чертов Гай Треберия.

***

Жил да был Рагнар Рыжий — героем он слыл, Как-то раз он в Вайтран ненадолго прибыл. Он настал — решающий вечер Сборищ. Все обрядились в лучшие наряды, целуют каменные стены на прощание, когда морозный Январь низвергает Декабрь, и вступает на престол, чтобы начать временную династию снежных бурь. Большие костры горят в ночи, защищая двор от холода, который в ожидании лежит за главными воротами. Он куражился, пыжился, бряцал мечом, Похваляясь, что враг ему всяк нипочём! Показались некоторые норды из города, которых пригласили на сей знатный пир, их громкие народные напевы звенят в воздухе, когда они бьют по струнам лютен и напрягают глотки. Древние истории, наложенные на мелодии, сопровождают оживленные разговоры. Но вдруг Рагнар Рыжий как лютик поник, Он услышал Матильды насмешливый крик… Двор заставлен столами, изобилующими едой и напитками. Джено сидит вместе с имперскими кузенами и несколькими третьекурсниками, которые присоединились из-за Джемина. Джено смотрит в небо, на медленно падающий на них снег. «Что блажишь ты, что врёшь, что ты мёд здесь наш пьёшь?! С нас довольно, готовься — сейчас ты умрёшь!» Его благородство безмолвно кровоточит, когда звезда Азуры подмигивает ему с небосвода. Вскоре он свершит действие столь неподходящее его статусу. Незаконный акт кражи, и все из-за Донхёка. Кстати о Донхёке — он сидит за отдаленным столом, забитым студентами. Юкхей там, и Децзюнь тоже. Не то, чтобы Джено пытался найти босмера — это случилось, когда он высматривал Равэну. И этот поиск завершился успехом. Равэна сидит рядом со своей соседкой, той же, что так пристально на него глядела, за столом, занятом исключительно альтмерами. — Эту я знаю! — провозглашает Джемин, когда песня о Рагнаре Рыжем сменяется песней о Драконорожденном. — Мы все ее знаем, — бормочет Ренджун, уже слегка раздраженный своим кузеном, который с подачки выпивки становился слишком уж бесшабашным. — Ладно, ладно, — имперец хлопает в ладоши. — Посмотрим, смогу ли я припомнить версию на драконьем. Итак, он пытается. Джемин разражается древней легендой, воспетой мертвым языком драконов, его руки свешиваются с плеч двух ближайших тел и раскачивают их из стороны в сторону. Ренджун становится жертвой. — Довакин, Довакин, наль ок зин лос варин, Уа деин вокуль мафаерак аст валь! Я правильно произношу? — он прекращает шататься, чтобы задать вопрос кузену. Ренджун достаточно жесток, чтобы схватить ничего не подозревающего Джено и втянуть его в это. — Тебе стоит спросить Джено. Он тут эксперт по драконам. Альтмер кидает на друга взгляд, который говорит «серьезно?». Он чувствует скрытую насмешку. — Он даже собак своих назвал в честь Драконорожденного. Ну вот. Разговор, о котором никто не просил. Сын Гая Треберии смеется над его детским увлечением. — Правда? — Да. Дова и Кин, — подтверждает Джено флегматично. — И твой отец высоко их оценил. — Вот как? Понятия не имел, что он имел удовольствие с тобой познакомиться. — Потому что этого не было. Однако он встречался с моей матерью. К его удивлению, Джемин не расспрашивает дальше. — Ты сегодня очень напряженный — тебе бы выпить. — Не думаю, — не соглашается Джено и глазами пытается донести, что ему правда не стоит. Но Джемин, который более чем осведомлен о предназначении этого вечера, не отступает. — Нет, я думаю, что стоит. И это не совсем предложение, по крайней мере, в глазах Джемина скрытая строгость, которая заставляет Джено задуматься, что отказываться будет не очень умно. Без слова неповиновения, он берет одну из бутылок нордского меда и наливает в кубок изрядное количество. Это, кажется, удовлетворяет имперца, и он возвращается к своему захмелевшему существу. Джено смотрит на ожидающий его напиток и неуверенно берет кубок в руку. Может, он прав. Может, Джено стоит воспользоваться помощью алкоголя этим вечером, потому что его начинает беспокоить даже мирно спящая тревожность. Он собирается поднять кубок к губам, когда чувствует прикосновение к своему плечу. Оно не физическое, скорее взглядом посланное сообщение. Он быстро находит того, кто требует его внимания. Даже отсюда он видит, что Донхёк пристально на него смотрит. Босмер поднимает в воздух свой кубок и слегка наклоняет в сторону Джено: чоканье на расстоянии. За твое здоровье, кажется бормочет он, залпом выпивая содержимое. Джено сначала не повторяет его движения, но затем делает решительный глоток. От этого вкуса его решительность сразу отступает. Это местный алкоголь, любимый нордами. Среди других рас, однако, бытует другое мнение: это ужасное пойло. Забавно, думает Джено, а забавно часто значит, что что-то слишком странное, чтобы сразу составить об этом мнение, но оно далеко от худшего. Вкус меда сильный, чрезмерный. Он не может решить, сохраняет ли он вкус напитка или портит его, и беспокоит ли его это. Это почти как жидкая версия… металлического меда. Джено поднимается на ноги. — Уже устал? — спрашивает Джемин. Альтмер уделяет внимание несведущим третьекурсникам, которые с любопытством на него поглядывают. — Угу. Не очень хорошо себя чувствую. Не похоже, что Ренджун выражает это по своей воле, но тень неодобрения ложится на его глаза. Было сложно его убедить. Еще сложнее было выпросить у него отмычки: они сейчас прижаты к его предплечью, спрятанные под длинным рукавом. Если бы только заиндевелый метал мог жечь кожу за каждую минуту, пока он способен влачить это неправильное существование, наказывать его за это решение. Вместо этого, он перенял тепло тела Джено и стал его продолжением. — Что ж, увидимся завтра, — Джемин добавляет внешне безобидное прощание, на которое Джено кивает с понурым видом. Последнее что он видит, прежде чем отправиться к башне — внимание Донхёка в этот момент полностью принадлежит ему. (…) Он смотрит на дверь. Дверь смотрит на него. Еще есть время повернуть назад, притвориться, что он и не собирался вламываться в покои архимага. Есть еще время передумать. Итак, Джено, более чем осведомленный о всех возможностях, достает из рукава две отмычки. Но сначала прислушивается: ничье присутствие не тревожит его чувства. Он провел три ночи, взламывая свой замок, пока не щелкнуло — не только замок, но и его понимание этого бесчестного искусства. А значит и выработал к нему чуйку. Он быстро выяснил, что проворачивать было быстрее и проще всего. Джено вводит первую отмычку в нижнюю часть скважины и слегка надавливает, пока поводок не поднимается до линии сдвига, отодвигая крючок назад. Покрутив поводки, пока они все не встали на место, он проворачивает вторую отмычку. Щелк. Можно выдохнуть. Вот и все. Он может зайти. Дверь не скрипит, когда он аккуратно ее толкает. Осторожное подмигивание звезды Азуры, которое благословило его недавно во дворе, превратилось в обещание небольшой удачи. Эти покои ни с чем не сравнятся. Двенадцатиугольная комната с прихожей и садом по центру. Закруглённая каменная перегородка отделяет спальню от маленького оазиса и остальной части комнаты. На полу лежат разнообразные ковры, а стены украшают несколько стягов Коллегии. Головы и черепа животных смотрят на нарушителя, когда он проходит дальше в комнату; медведи, волки и саблезубы. В углу личный алхимический стол с полками по обеим сторонам и еще двумя подальше, на которых хранятся различные ингредиенты, зелья и яды. Его интерес привлекает витрина с оружием. В ней лежит элегантный двемерский кинжал. Он слишком отвлекается на обстановку. Джено возвращается к столу, стоящему перед садиком, часть магического леса смотрит на гостевое кресло; посетителям архимага представляется довольно чарующий вид при каждом визите. Без естественного света, проникающего в узкие оконца, без оплывающих воском свечей, единственным источником света здесь остаются светящиеся грибы и танцующие на ветках дерева искорки — да, в комнате есть одинокое дерево, голое и слегка жутковатое, но все же производящее впечатление. Он осматривает стол в поисках книги, которая подходила бы под данное Джемином описание, и молится, что провидение его не оставит. Он находит ее и берет в руки. Он готов принести книгу в свою спальню и быстро переписать самые важные, привлекающие взгляд, части. Впервые комната на третьем этаже приносит пользу — оставаться здесь слишком рискованно, и он вполне уверен, что сможет сбегать туда и обратно. Так что Джено молится, что провидение его не оставит, и, подумать только, оно бежит от него в великой спешке. Кто-то стоит за дверью, это ясно. Его первая мысль — броситься назад, за каменную перегородку и спрятаться в удобной тьме. Но дверь уже открывается внутрь. Дыхание Джено тоже двигается внутрь, потому что он отказывается выпускать его обратно. Сейчас он может только спрятать книгу за спиной. Вот только это не помогает, скорее наоборот. Край двери обхватывают четыре тонких пальца. Человеческая бледность против эльфийской бронзы. Его глаза закрываются сами по себе. Это не реально. Этого не происходит. Когда он их открывает, босмер полностью в его поле зрения, сначала колеблется, а потом приближается. Не подходи, — хочет закричать Джено, но все в нем замерло. Ноги, дыхание, голос — каждая его частичка. Донхёк этим пользуется без заминки, с каждым шагом приближаясь. Походка легчайшая, но земля под ногами Джено трясется. Наконец, Донхёк останавливается на расстоянии вытянутой руки. Но это не тот босмер, что мучал его при каждой возможности. Это призрак той ночи в Сиродиле, подернутые дымкой глаза и пылающая кожа. Корсет тоже вернулся, обрамляя его талию. В этот раз ни один шнурок не болтается. Крохотные снежинки украшают его медные кудри — свидетельство этого морозного, значимого вечера. Донхёк беззвучно пробует на вкус смятение альтмера, а затем его взгляд падает на спрятанную книгу. Джено стоит, держа спину неестественно прямо, когда босмер за ней тянется, но не ослабляет хватку, когда тайна выходит наружу. Еще секунду они оба держатся за книгу, которая соединяет их как нить страшной судьбы. Донхёк разжимает руку. — Благородный альтмер отчислен из Коллегии Винтерхолда за кражу в покоях архимага. Захватывающий получился бы заголовок, не так ли? — бьет он. Прямо сейчас Джено лишь муха, попавшая в паутину Донхёка, совершенно бессилен. Прекрасная паутина, столь аккуратно сплетенная: он трус, жулик, который пойдет на немыслимые вещи ради победы. А Донхёк, Донхёк просто молодой человек, водящий близкое знакомство с покровительствующим ему архимагом. Что может жертва сделать на пороге смерти, кроме как просить хищника о пощаде? — Чего ты хочешь? Донхёк протягивает руку, указывая на стол, который он только что обшарил. — Давай сначала присядем. Он присваивает себе место архимага, воцарившись на его стуле, а Джено остается принять роль избранного гостя. Несмотря на нежелание, он не может отказаться и вынужден подыграть, развлекать босмера, пока тот не останется доволен. Отсутствие всякой спешки в действиях Донхёка почти оскорбительно. Он осматривает место, будто впервые здесь оказался. — Впечатляющие у Арена покои, — замечает он бесцельно. Не получив ответа, он наконец обращает внимание на своего гостя. — Ты спрашивал, чего я хочу. — Я не откажусь от Ордера, — вставляет Джено стоически. Донхёк изгибает бровь, встретив внезапное сопротивление. — Он важнее твоей репутации? — Я. Не откажусь. От Ордера. — Мне это не нужно. Я не настолько жестокий, чтобы требовать такого. — Тогда что? Пауза. Босмер буравит его взглядом и следующие слова говорит невозмутимо: — Ты уже знаешь, чего я хочу. Это знание всегда было, пряталось в тенях рассудка Джено. Он знает. Ох, он действительно знает, и хотел бы не знать. Донхёк — осужденный преступник мыслей, и много раз Джено думал, не он ли сам его тюрьма. Они оба преступники в этих толстых каменных стенах, запрятанных от осуждения двора. Незнакомое влечение, скрытое желание, неразрешенное напряжение. Мучительный запрет. Когда Донхёк позволил Джено почувствовать пекло своего ада тогда в Империи, он сказал, что надеялся на ночь. Момент наконец настал? — Думаю, я знаю, — признает Джено. — И ты закрывал на это глаза всё это время. Это ты жестокий, Джено. — Трудно иначе, с такими запутанными сигналами. Уголок рта Донхёка приподнимается в улыбке, Джено, однако, ответить на нее не может. — Ты сказал всем, что я трус, злил меня бесчисленное количество раз. Ты заставил меня бросить тебе вызов в Охоте на питомца, только чтобы запятнать мое имя, — он ледяным голосом перечисляет список грехов, больше для рассуждения. — И теперь ты подстраиваешь все так, чтобы я занялся с тобой сексом? На короткий миг лицо Донхёка напрягается от этого комментария. — Когда ты так говоришь, становится похоже, что я очень плохой человек. — Я не хотел тебя удивить. Ты в принципе худший. Донхёк не отвечает, дает альтмеру время на размышления. — Допустим, я сделаю то, что ты хочешь. Могу я поверить, что ты ни одной живой душе не расскажешь о том, что видел? Ни архимагу, ни своим друзьям. — Да. — Позволишь ли ты мне хранить книгу у себя, пока я с ней не закончу? — Да. — Ты будешь держаться от меня подальше? Третий ультиматум заставляет Донхёка запнуться в своем нетерпеливом потоке ответов. — Да, — говорит он, наконец. — Ладно, — Джено запечатывает конверт, очень крепко. Ему конец, если кто-то увидит хоть часть содержания их богохульного контракта. — Если ты нарушишь любое из этих обещаний, я найду способ с тобой разобраться. Донхёк покидает свой трон. Он плавно подходит ближе, обходя стол, и исчезает за спиной Джено, заставляя того гадать, что будет дальше. Его пальцы подобно нежным мазкам кисти задевают плечи Джено, которые с каждой секундой все больше напрягаются. Едва уловимое прикосновение движется вверх по шее — поток мурашек — и внезапно эти пальцы хватают его за волосы, оттягивая голову назад. — Ты мне сейчас угрожаешь? В глазах Донхёка сверкают молнии. Или в них отражаются искры из сада. Джено сжимает зубы, стискивает челюсти, пальцами впивается в ладони. Он молчит. Донхёк получит то, что его ожидает. Босмер отпускает. Прислоняется к столу. Требовательные руки расцветают перед ним также, как когда он требовал от Джено отдать мотылька. В этот раз ему нечего отдать, кроме кусочка себя, своей плоти. Подношение самопровозглашенному богу. Он осторожно вкладывает свои руки в руки Донхёка, а тот опускает их к себе на бедра. — Погоди. Здесь? — спрашивает Джено скептически. — Да, здесь. А где еще? — Но мы в покоях архимага. Ты… — У тебя нет права выбирать ни место, ни время. Мы уже сошлись на том, что ты делаешь то, что хочу я. А я хочу этого. Если кто-то их здесь увидит, они оба не жильцы. Не нужно озвучивать эту мысль: Донхёк знает, знает и его лицо говорит Джено о том, что риск лишь возбуждает, тяжелые последствия не имеют веса в его голове. Какого блестящего ученика выбрал себе архимаг. Джено собирается с духом, когда Донхёк ведет его руки вверх по своим бедрам. Внезапно босмер издает тихий смешок. — Что? — Ты странный. Ты чертовски странный, — говорит Донхёк. — Ты отказываешься жать руку полукровке, но трахнуть не против. «Не против» не совсем верное выражение, но Джено не будет его поправлять. — То есть в этом вся суть? — Возможно. — Сначала трус, потом мошенник, а теперь извращенец. — Похоже на правду. Ты угроза для общества. Кто же спасет мир от опасного альтмера, если не я? — Донхёк невинно хлопает ресницами. Джено резко втягивает в себя воздух. Донхёк поднимает подбородок изысканным движением. — Вставай, — указывает он. Джено подчиняется. Он пока продолжит. Каждое слово, которому Донхёк позволяет соскользнуть со своих губ, каждая дерзкая просьба — комок земли, взятый из его собственной могилы, которую он так глупо продолжает себе копать. Его руки кладут на пуговицы воротника белой, с пышными рукавами, блузы Донхёка. Здесь Джено не нужны дальнейшие указания и он расстегивает стоячий воротник медленно, будто это наказание — может, Донхёка это мучает, но он сам испытывает еще больше мучений. Он успевает добраться только до груди, когда кровь застывает в его пальцах. Золотая цепочка украшает шею Донхёка. Нефритовый кулон. Электрический светлячок. — Надел специально для тебя, — говорит сладкоголосый дьявол, улыбаясь. Джено приходится на секунду отвернуться, если он не хочет сорваться. У него сейчас нет права срываться или выказывать гнев. Они оба воры с запачканными руками, они равны в глазах праведности. И все же. Как смеет. Как смеет. Как смеет он. Нежная хватка на его подбородке возвращает его внимание к преступнику перед ним; она жжется. Донхёк усаживается на стол, в этот раз как следует, и откидывается назад. Это уже не дразнящее представление. Ворота ада Донхёка теперь открыты и приглашают его внутрь. Он наконец нависает над босмером, слабое чувство власти возвращается к его истерзанному авторитету, но он не над ним. Он не выше бога, правящего преисподней. — Коснись меня, — шепчет обжигающее пламя. И у Джено нет выбора, кроме как следовать приказу, боготворить адский жар своими руками. Он слепо следует за Донхёком сквозь врата в такие глубины, где звезда Азуры его никогда больше не найдет. Сейчас Донхёк его божественное провидение. Его единственная вера. Он стягивает с Донхёка брюки, которые скрывают пожар. Его бедра раскрашены в разные цвета, как кожа на руках, и они обхватывают Джено. Ловушка, в которую он вошел сознательно. Джено хочет знать, хочет видеть, как далеко идет бледность; скрытые земли, в которые он не должен был заходить. Оставленные без присмотра пальцы поднимают край блузы Донхёка. Низ его живота — зона боевых действий, битва между той же человеческой бледностью и эльфийской бронзой. Одинокое светлое пятно лежит прямо под пупком. И Джено игнорировал его во время всего своего путешествия по стране кожи Донхёка: там есть и его член, прижатый к разноцветному фону, возбужденный, а пальцы Джено впиваются в его бархатные бедра. И Джено, может, ненавидит Донхёка. Без «может» — он его ненавидит. Но он смертный, а у смертных есть слабости. Есть инстинкты, чтобы их компенсировать. Предательство его тела чертовски несправедливо: внутри рождается черная искра, растет желание. У богов тоже есть слабости. Донхёк доказывает ему это, когда его шепот отчаянно пытается приласкать совесть Джено. — Займись со мной любовью, — говорит он. Джено следует приказу, как преданный фанатик. Пророк, которого Донхёк выбрал для своей миссии. Твердость с лица Донхёка сметает начисто, когда Джено входит в него медленно и плавно. Его губы, окрашенные греховным алым — губы, которые целовали Джено под белизной Винтерхолда — раскрываются, моля о воздухе, но не о пощаде. Блестящие от похоти зрачки расширяются. И наконец, сводятся вместе брови, возражая против боли. Нет. Это нечестивое зрелище — запретный плод. Оно не предназначено для глаз Джено, и случится ужасное, если оно выдолбит воспоминание в его памяти. Он должен отвернуться, пока еще не поздно. Потухший взгляд Джено находит убежище в волшебном саду, угнездившимся перед ним. Он начинает двигаться, когда находит это необходимым, входя в Донхёка подобно приливной волне, в то время как вид танцующих огоньков, цветов и другой зелени дают ему возможность поверить, что это все фантазия, пьяный сон. Как пощечину утра, жестоко поднимающего его ото сна, он чувствует несильное давление на шее. — Смотри на меня, — говорит Донхёк. Его взгляд клонится вниз. Босмер морщит лоб, он явно недоволен, и кое-что еще касается его кожи. Что-то тонкое — должно быть, клинок. Джено тянется к нему, но Донхёк лишь нажимает сильнее. — Я не сказал, что ты можешь его трогать. Даже не трогая его непосредственно, он пальцами ощущает исходящую от оружия магическую энергию. Джено любопытно, но он умеряет свое рвение проверять воды. Донхёк держит клинок на том же месте, когда альтмер снова возвращается к действию, заставляя его смотреть на полное блаженства лицо и слышать стоны боли. Удовлетворившись, Донхёк показывает ему клинок. Это кинжал необычного вида: тонкий и угольно-черный, с одной режущей кромкой. Он странно изгибается, будто застывшая в движении змея. — Он называется жертвенным клинком. Джено сбивается с ритма. — Где ты его достал? — Мы с Юкхеем нашли его в пещерах. Он волшебный. Осталось только найти способ его зачаровать, и тогда Ордер мой, — мурлычет Донхёк. — Ты проиграл, Джено. Ты проиграл, а я победил, и теперь ты трахаешь меня, подчиняешься моему слову. Какого это? Скажи мне, какого это, когда тебя сразил босмер? Какого быть униженным? Вот и все. Она завершена. Глубокий колодец могилы ожидает последнего штриха, оставшегося компонента: Донхёка. И Джено более чем готов столкнуть его внутрь, задернуть занавес этой пьесы фарса. Теперь его очередь развлекаться. — Хочешь, чтобы я тебе сказал? — шипит он, голос дрожит от того, как сильно он задет. — Может, я лучше тебе покажу? Сказав это, Джено без предупреждения резко входит в Донхёка, вырывая из того крик, который опасно звенит в просторной комнате. Следующий за этим безжалостный темп заставляет клинок выскользнуть из его хватки и упасть на пол; металлический звон. Лишенный оружия, Донхёк хватается за край стола в поспешной поддержке. Это тебя не спасет, — думает Джено в яростном бешестве. — Ты сам это натворил, теперь терпи. И Донхёк кричит, как он кричит, голова непрестанно мотается из стороны в сторону. Джено в один миг решает, что больше не хочет видеть лица босмера, не после того, как оно выдало столь самодовольное и триумфальное выражение. Он грубо переворачивает Донхёка на живот, прижимает его голову к столу и снова входит. Пой для меня. Донхёк поет. Он поет песню боли утонувшего в сексуальном наслаждении. Джено нужно, чтобы он пел для него, потому что себя он не может слышать сквозь шум собственной боли. Его кровь кипит, перед глазами пелена, и только в одной вещи он сейчас уверен — Донхёк должен петь на древнем языке, известном лишь ему, на языке забытых богов, языке слов, запертых в каменных стенах заброшенных святилищ. И этот оглушительный звук от соприкосновений обнаженной кожи будет барабанами, дополняющими ангельский голос Донхёка. Неразрешенное напряжение, так? Сейчас он ближе всего к пониманию босмера. Злоба, которая без исключения росла с каждой их встречей, теперь выходит наружу с каждым толчком Джено. Жестче. Чем жестче наказание, тем дольше будет эффект. Но жестче и быстрее лишь приближает кульминацию. Джено стонет, достигнув оргазма, выплескивается, все еще оставаясь в пылу тела Донхёка. Он приходит в себя, когда его навещает ясность, и хватает дрожащего, шмыгающего босмера за шею, притягивает к своей груди. Что за вид, что за вид. Слезящиеся глаза слабо смотрят на него в ответ. Донхёк кажется сломанным, разбитым, он — руины воспетых храмов, а Джено — спасительная надежда, последняя колонна — держит его за горло, но не на долго. Хватка слабнет. Донхёк рушится, ватные ноги его подводят. Так и должно быть. Босмер должен ползать под ногами альтмера. Донхёк поднимает голову, жалко распластанный на полу. Однажды он был гордым пиратом, бороздящим моря Джено, но теперь он — кораблекрушение. Обломки корабля, который нес ценности, всевозможные драгоценные металлы и камни, а теперь остался лишь единственный нефрит, свисающий с шеи Донхёка в бухте его расстегнутой блузы. Джено приводит себя в порядок, расправляет одежду до состояния приличия, не прерывая холодного, жестокого зрительного контакта с Донхёком. — Подожди! — звучит ослабший голос. — Куда ты собираешься? Я еще не кончил. Донхёк хотел знать, каково быть униженным. Джено покажет ему унижение. — Это не было частью сделки, солнце. Джено не колеблется, покидая покои архимага вместе с обиженным Донхёком. Потому что больше всего он ненавидит нарушать обещания, данные самому себе, и если в тот знаменательный вечер в закрытом Университете волшебства он поклялся причинить босмеру зло, он будет этому следовать. Рано или поздно оно станет его смертью.

«Ты равнодушное, неопровержимое доказательство

Ты зло, жизненный путь и правда

Ты возрождение и геноцид

А я смотрю в изумлении»

(Matt Maeson — Put It on Me)