Один на двоих

      Архидьякона ждала келья и скучный час возни с бумагами, но на пути к трудам праведным, как это часто случается, дьявол положил искушение: указанный архидьякон успел сделать лишь несколько шагов от дверей, как был настигнут и остановлен знакомым бряцанием бубна в дуэте с мелодией лютни. Опять цыганка! Его проклятие и наказание, худшее, чем тысячи плетей! Нервно сглотнув, мужчина не выдержал и обернулся на зрелище, так не вовремя заставшее его в неюных годах и в сане священника, вынужденного беречь целомудрие.       Музыкант, в котором он с удивлением узнал своего бывшего ученика Пьера Гренгуара, не отличался мастерством игры, зато танец цыганки был особенно хорош, и монах не мог отвести от нее взгляд, впрочем, как и другие окружавшие ее зрители. Тем более что сегодня красавица выглядела иначе: она надела на голову венок из искусственных цветов и длинных разноцветных лент, шелк которых трепетал от каждого легкого движения, струясь вокруг ее фигуры радужным водопадом. Танцуя, она изгибалась всем телом, а ленты то взлетали вверх, понуждаемые юными руками, то опадали и замирали, застывая яркими полосами на золотистой коже запястий, лодыжек и шеи, а также на плечах и на гибком стане плясуньи. Даже сбивчивая игра лютниста не могла испортить совершавшейся перед взорами публики мистерии: воистину, как будто сама Терпсихора сошла с божественных высот к простым смертным, чтобы посвятить их в изящное таинство своего искусства.       Архидьякон еще раз сглотнул и ощутил жжение в груди, тотчас сменившееся дрожью в руках, намертво вцепившихся в тяжелые железные двери. Как будто они были не дверьми, а последним оплотом его добродетели, последним обломком дерева, который мог удержать его на плаву в сердцевине яростного морского шторма. Но предательская дрожь, словно бы не замечая усилий воли, быстро перешла к неуместному плотскому волнению, с головой потопляющему несчастного мученика страсти. О да, сравнение плясуньи с языческой музой хоть и отдавало неким кощунством, но, пожалуй, наиболее полно изображало как и его восхищение дьявольски прекрасной гитаной, так и власть юной нимфы над его чувствами и помыслами. В его порочных снах девица тоже представала перед ним в языческом обличии: одетая лишь в полупрозрачную тунику она нежно улыбалась ему и манила его за собой, безжалостно дразнила его, постоянно отбегая от него все дальше и дальше. Иногда он успевал нагнать смутьянку, и тогда, схватив ее за талию, он падал вместе с ней на ковер из полевых цветов и страстно прижимал смеющуюся развратницу к себе. Сны были настолько ярки, что просыпаясь взбудораженным от очередного особенно сладкого сна, он нескоро мог успокоиться и не сразу понимал, куда же делась девица, мгновение назад лежавшая под ним, чьи горячие бедра он только что так отчетливо и дерзко изучал своими собственными руками, и не только ими. Мучительное раскаяние настигало его и повергало его ниц перед распятием, но огонь в нем угасал лишь ненадолго — ровно до следующего танца нечестивой дикарки, отвести взгляд от которой не доставало воли. Раскаяние нередко сменялось раздражением, и порой он со злостью пинал свое жесткое и холодное монашеское ложе, вопреки своему предназначению не спасавшее аскета от искушений.       Иногда, побеждаясь малодушием, он даже начинал жалеть о том, что не родился язычником. Кому как не ему, священнику, было известно, что такое язычество, и поныне сохранявшееся нетронутым в некоторых уголках мира? Языческие обряды и разврат, нередко их сопровождающий, шли рука об руку с безудержным танцем: выпивка и пляска заставляли язычников сбрасывать с себя маски благопристойности и следовать за страстью, не стыдясь и не раскаиваясь в содеянном. Неудивительно, что святые всех времен не слишком жаловали пляску и призывали не участвовать в ней и не смотреть ни на что подобное. А он сейчас стоял, и, помня обо всем этом, тем менее не отводил пристального взгляда от юной искусительницы. Так кто ему враг и наветник? Не он ли сам себе дьявол? Вопросы эти оставались пока без ответа.       Собрав воедино жалкие остатки некогда несгибаемой воли, он почти уговорил себя закрыть двери, пропускавшие слишком много соблазна в святое место и в его душу. Но остановился. Потому что скользнувший по площади взгляд неожиданно выхватил и опознал среди зрителей того, кого не ожидал там встретить. А именно: молодого супруга прекрасной Арлетты Дюбуа и по совместительству родного брата архидьякона — юного Жеана Фролло.