Перед словами, после тишины

Истории о мемориале Кларк были почти так же многочисленны, как и легенды о самой женщине. Под небом, мрачным, как сердца тех, кто теперь видел над собой еще одну горящую звезду, церемония собрала тысячи людей в центре Полиса, всех которых вело желание отдать дань уважения павшей Убийце Гор, легендарной спасительнице своего народа. Говорили, что Анья произнесла перед большой толпой мощную и трогательную речь, полную эмоций, которые многие не считали ее способной выразить — или даже иметь в первую очередь. Рейвен и Беллами все время стояли прямо за ней — Беллами с разорванной спиной, которая все еще заживала и, скорее всего, оставила постоянный шрам, — со слезами, нескрываемыми на лицах, они пытались держаться, чтобы почтить память девушки, которая пожертвовала собой ради всех них... Гастус и Индра стояли по бокам Небесных Людей, сканируя толпу в поисках анархистов или мятежных диссидентов, все время пытаясь подавить удивительную печаль, которая мешала им, в то время как Титус стоял неподвижно, бесстрастно рядом с ними — даже удовлетворенный. Линкольн поддерживал вес Уэллса своим собственным на протяжении всей церемонии, опасаясь, что мальчик упадет, если воин отойдет от него, поскольку он нуждался в поддержке почти так же сильно, как и другой мальчик. Октавия стояла рядом с ним, обнимая дрожащего Белу, рядом с Нико, который защищал Зеню своими руками. Четверо не могли ничего сделать, кроме как смотреть прямо перед собой, стараясь не показывать свою скорбь слишком явно... Тем временем Майя наблюдала за происходящим, слегка отступив от сцены, держа на руках самого маленького из детей Маун-де, а другой держал ее за руку, пока остальные ждали у постели Томаса в клинике. Все они при вступлении в Полис принесли присягу на верность Командиру, были размещены во временном жилье и наряжены в простую одежду учеников. Никто, кроме самых высокопоставленных лиц, не знал истинной личности новоприбывших, и им было велено ни с кем не разговаривать, пока они не пройдут обучение по обычаям землян. Было само собой разумеющимся, что они будут присутствовать на церемонии прощания с Кларк, чтобы отдать дань уважения девушке, которая спасла их — в конце концов, это было справедливо... Анья заняла место своего командира, который наблюдал за происходящим с задней части сцены, с лицом, лишенным каких-либо эмоций, и глазами, окруженными кругами, темными, как те многочисленные мучительные ночи, когда сон безжалостно ускользал от нее. Лекса, по-видимому, отказалась участвовать в церемонии, сославшись на свое желание не затмевать легенду Убийцы Гор, как причину своего пребывания в тени — хотя лишь немногие из ее ближайших знали истинную причину и с готовностью взяли на себя руководство церемонией в надежде избавить девушку от дальнейших мучений. Мемориал был действительно прекрасен — даже исторически значим — беспрецедентное количество враждующих кланов собралось вместе, чтобы оплакивать потерю блудного спасителя, трагического мученика. Даже представители Азгеды смешались с толпой — хотя они несли в себе тайну, которая омрачала их глаза до невозможной степени, ложь, так тонко балансирующую между обстоятельствами и обманом, что могла разрушить все вокруг них... Однако под завуалированной красотой каждого лепестка белых роз, покрывавших сцену и которые несли в руках зрители, скрывалась гнойная болезнь — чернота, поселившаяся в самых корнях цветов, невидимая и неслышимая, увядающая в душе одного человека, того, кто всегда приходил, чтобы нести такие вещи... Лекса теперь была лишь тенью человека, совершенно неузнаваемой даже для самого себя — ярким примером того, что происходит с человеком, когда весь его мир становится непригодным для жизни, а связь с самой жизнью разрывается безжалостным ножом, закаленным кровью невинных и мирных людей. Воспоминания об океанах, голубых как самые драгоценные сапфиры, о душе, обитавшей в самых глубоких глубинах, о доме, построенном на губах того, кто придал смысл четырехбуквенному слову, которое большинство людей всю жизнь надеются определить... Они стали призраками, преследовавшими Командира каждую минуту ее бодрствования, в то время как ее собственная изумрудная душа — разбитая, как стекло, вырванное из окон давно исчезнувших святых храмов — блуждала по земле в поисках своего потерянного спутника, умоляя высшие силы никогда больше не возвращаться... ——————————————————— Год спустя ——————————————————— Кларк наблюдала с привычного места справа от Нии, как та отрезала язык мужчине, осмелившемуся высказаться против публичной порки дочери, произошедшей накануне. Лицо блондинки было пустым, бесчувственным, привычное оцепенение заменяло нежелательные эмоции, когда она снова становилась свидетелем гибели ещё одной жизни. Для неё это уже почти вошло в привычку — игнорировать страдания окружающих, вызывая разрушительное когнитивное рассогласование в мозгу, ведь ей приходилось отказываться от всех ценностей, которые когда-либо прививались ей, от каждого инстинкта, говорившего заботиться, защищать, действовать… Часть себя пришлось подавить ещё давным-давно, и порой она задавалась вопросом, не уничтожила ли этим самым этот кусочек себя полностью. В этот момент её уже ничто не удивляло. — Уберите этого дурака с глаз моих, — прорычала Ниа, презрительно указывая на мужчину, свалившегося на пол, с рвущейся кровью из губ в беззвучной агонии. Стражи тут же повиновались, грубо поднимая его за плечи и таща обратно по залу, а затем — за дверь. Кларк сжала и разжала челюсть, руки были сцеплены за спиной, поза казалась невозмутимой внешнему наблюдателю — но едва скрывала бурю гнева, постоянно на грани выхода наружу… Ниа снова опустилась на трон, проводя рукой по лицу, будто раздражённая необходимостью иметь дело с такими пустяками. — Ты позаботишься о следующем неблагодарном, кто осмелится нарушить мой покой, seken, — приказала Ниа, даже не взглянув на Кларк. — Хочу, чтобы их теперь выставляли на площади для всеобщего обозрения… Меня утомляет их грязная кровь, марающая мои плитки. Кларк закрыла глаза, сдерживая крик, горло болело от напряжения. — Разумеется, ai kwin — как пожелаете, — ответила она спустя мгновение, голос пустой, эхом, полностью отделённый от себя самой. Она уже так долго жила без сердца, в конце концов… Вдруг через двери в задней части зала вбежала Онтари, быстрым и решительным шагом, стараясь скрыть недовольство на лице. Она остановилась у подножия ступеней трона Нии, поклонившись уважительно. — Моя королева, — начала она с едва уловимым оттенком тревоги в голосе, — ещё один из посланников Командующей неожиданно прибыл на наши земли… Я едва смогла убедить его ждать снаружи, так как ему приказали не принимать ничего, кроме официальной аудиенции с вами на этот раз… Ниа фыркнула, явно раздражённая настойчивостью лидера, которого она так глубоко презирала. Кларк, тем временем, боролась с сильным сердцебиением и болезненным сжатием горла при одном лишь упоминании Командора — боль была острее всего, что она знала. Возможно, тело просто реагировало на официальный титул, под которым её сердце и душа были более публично известны… — Это уже четвёртое вторжение на мою территорию за неделю только с её стороны, — сквозь стиснутые зубы отметила Ниа, сжимая подлокотники трона белыми костяшками. — Она правда думает, что я позволю такому своеволию оставаться без ответа?! Онтари обменялась с Кларк взглядом, в котором обе девушки, казалось, понимали друг друга в этом вопросе — несмотря на то что во всём остальном они ненавидели друг друга. Ниа обычно решала такие вопросы просто: посланников возвращали с отрезанными конечностями или увечьями. Она отклонила все попытки Командора начать какую-либо переписку последние месяцы, и хотя это не являлось поводом для войны, настойчивость попыток возрастала. — Seken, исполняй свои обязанности как обычно. Я не позволю нашим делам прерываться прихотью ребёнка, замаскированной под власть, — прорычала Ниа, отмахиваясь от Кларк, и блондинка почти мгновенно кивнула. — Онтари, впусти посланника, как только Klark уйдёт… Покажем ему, как рады его приходу, не так ли? Кларк стиснула зубы от отвращения, вышла через скрытую заднюю дверь и оказалась на холодном ночном воздухе, плотно прижимая плащ, когда ветер развевал его. Её шаги были бесшумны, и она пробралась через пустую рыночную площадь к деревьям слева. Через несколько минут блондинка достигла своего любимого наблюдательного пункта — скопления валунов на холме, откуда открывался вид на крупнейшую деревню в границах Азгеды, фактическую столицу. Она устроилась, сняла кинжал с пояса и вертела его между пальцами, наблюдая окраины деревни на предмет вторжения, наёмников-шпионов, присланных для слежки за Нией и её подданными. За последние пять дней Кларк убила уже семерых таких охотников, а количество их увеличивалось. У Роана были свои догадки о том, кто их посылает — Командующая была на вершине списка — но Онтари была уверена, что это либо Blue Cliff, либо Trikru, два наихудших врага Азгеды. За последний месяц подобных скрытных атак было больше, чем за всё время пребывания Кларк в Азгеде вместе взятое. Это было и тревожно, и интересно — и как настоящая солдатка она жаждала выйти на передовую, чтобы разобраться, что происходит, пусть даже это означало возможность ненадолго покинуть Азгеду… Продолжая осматривать освещённую факелами деревню, где свет отражался от снега, а хижины и лавки располагались среди руин давно забытого города, ныне приспособленного под нужды свирепых воинов Нии, Кларк погрузилась в раздумья. Она пыталась вспомнить, когда именно этот холодный и пустынный пейзаж начал ощущаться как дом… Не настоящий дом, конечно — не тот, что часто являлся ей во снах, окутанный мягким светом и скрытый в глубине изумрудных камней, столь редких и прекрасных, дом, о существовании которого она могла лишь молиться… Нет, этот дом находился в добрых глазах жителей, которых она встречала во время обходов, в общении с людьми, о которых теперь знала — их совершенно неверно понимали и судили, загоняя в одну категорию с королевой, которую собственный народ не любил и не почитал. Эти люди были настоящими. И они были хорошими… Они относились к Кларк как к богине — к божественному существу, ниспосланному, чтобы спасти их всех. И, по их мнению, она уже сделала это однажды. В конце концов, она была Горной Убийцей, и тот факт, что она исполняла роль главной целительницы деревни, лишь подпитывал её местную репутацию святой — святой, окутанной строжайшей тайной, разумеется. Кларк это не тяготило: она сделала бы что угодно, лишь бы заботиться об этих людях, цепляясь за подобие нормальности из жизни, которая казалась давно прошедшей. Она помогала им гораздо чаще и куда добрее, чем когда-либо смогла бы Ниа, и за это они поклонялись блондинке — что, в глазах Нии, лишь подтверждало её убеждённость в том, что присутствие Кларк рядом приведёт Азгеду к своего рода золотому веку: времени, когда народ будет хоть немного уважать власть королевы лишь ради возможности находиться под защитой Seken kom Haiplana. Кларк ненавидела то, насколько идеально всё пока складывалось для Нии… Помимо выгод внутри собственных границ, королева также получила возможность выглядеть в более позитивном свете в глазах остальных кланов. Это стало возможным потому, что по приказу Нии воины Азгеды — единственные, кому было позволено покидать королевство, — начали сотрудничать с Командором после мемориала Кларк. Они больше не сопротивлялись приказам своей Хеды, как делали обычно, а напротив — предлагали помощь в тренировках и визитах, где требовалось больше людей для поддержки Командора. Хотя это, казалось, успокаивало членов Коалиции, традиционно относившихся к проблемному клану с враждебностью, Кларк знала — всё это ложь. Фасад, призванный отвлечь внимание от Азгеды, увести общий взгляд от севера… Лишь немногие знали истинную причину внезапной и коллективной перемены в поведении Азгеды; большинство списывало это на мир, наступивший после падения Маун-де. С тех пор Командор всего один раз собирала лидеров кланов Коалиции — встреча состоялась во время ежегодного фестиваля, посвящённого дню, когда их Хеда впервые объединила всех вместе. Фестиваль прошёл примерно через месяц после уничтожения Горы Погоды, и Ниа потрясла всех присутствующих, встав на колени перед Командором, которую, как было известно, ненавидела всем своим существом, и поклявшись ей в верности. Она заявила, что причиной стало обновлённое доверие к правителю, при котором пал их величайший враг, — столь же ложное, как и натянутая улыбка, не сходившая с её лица всё это время… Лекса, со своей стороны, приняла эту клятву без малейшего намёка на эмоцию, её потускневшие черты оставались неподвижными, и в тот день она напоминала бледный труп на троне — тень той женщины, которой была раньше. Само появление Командора на фестивале стало неожиданностью — и поводом для беспокойства — для тех, кто был ей ближе всего: большую часть времени она проводила, скрывшись в своих покоях, а сокрушительное горе делало её почти постоянно больной, превращая в лидера, ожесточённого ко всем чувствам, что мир пытался навязать ей… К счастью для неё, падение Горы дало Командующей передышку от многих тяжёлых обязанностей, а время мира предоставило пространство для всепоглощающего отчаяния — время, которого у неё раньше не было, чтобы оплакать утрату своей последней любви. Хотя для тех, кто знал её достаточно хорошо, было очевидно, что в этот раз Лекса позволила отчаянию полностью поглотить себя, оказавшись сломленной утратой, возможно, самой истинной любви всей своей жизни… Когда же она всё-таки занималась повседневными делами Командующей, Лекса казалась не более чем пустой оболочкой на троне, выслушивая мольбы через уши, всё ещё оглушённые звуком взрыва, в то время как её собственные крики беспрестанно отдавались эхом в её сознании… Однако настоящей причиной внезапной покорности Нии была, конечно же, Кларк — девушка, которую она целый год пыталась переделать по своему образу и подобию и чья роль в изменении поведения Командира была ей совершенно неизвестна. В течение первых шести месяцев своего пребывания в Азгеде блондинка в основном держалась в тени, ее избивали и изводили до крови, пока она не перестала видеть смысл в криках, так как это занимало столько же времени, сколько и дыхание... Сначала Кларк сопротивлялась, как любой человек, который может биться и кричать, когда на его шею надевают петлю, а из-под ног убирают доски пола. В связи с тем, что обе ноги блондинки заживали в течение первых нескольких месяцев пребывания в плену у Нии, это время было использовано для того, что королева неудачно назвала «психической реабилитацией» — или, как Кларк называла этот особенно мучительный период своего обучения, «разрушением своего разума»... Ее перевели из маленькой комнаты, где находилась ее первоначальная больничная койка, в подземную камеру, похожую на подземелье, без окон, с цепями на каждой стене и единственной каменной кроватью без постельного белья, задвинутой в угол. Охранники королевы сразу же приковали Кларк к кровати, небрежно бросив ее там, чтобы она оставалась в одиночестве на неопределенное время, и ее единственной компанией был пожилой мужчина, который приносил ей три скудных приема пищи в день и проверял состояние ее ран. Однако даже эта небольшая доля человеческого отношения в конце концов исчезла — пожилой мужчина прекратил свои осмотры спустя всего несколько дней, и Кларк вскоре обнаружила, что ей приходится выцарапывать черточки на стене рядом с кроватью своими обкусанными и окровавленными ногтями, чтобы следить за временем. Кларк и раньше подвергалась одиночному заключению — это не было проблемой... Нет, что действительно привело ее в состояние почти полной психической неспособности, так это количество времени, которое она провела в одиночестве со своими мыслями, свободно мучая себя за каждую мелочь, которую она когда-либо сделала не так, не зная, когда это закончится. Не было приговора, не было установленного срока, по истечении которого она знала бы, что ее освободят, и это буквально съедало ее... К 50-й отметке на стене Кларк уже вполне нормально разговаривала с призраками, бродившими по маленькой камере рядом с ней, вспоминая самые простые анекдоты из своего детства, которые в ее дегенеративном состоянии ума казались слишком хорошими, чтобы быть правдой, даже несмотря на их банальность... Она перестала следить за личной гигиеной, вынуждена была валяться в собственной грязи днями напролет, не имея возможности встать с постели, поскольку ее ноги были еще слабы, хотя и относительно зажили. Она носила ту же грязную ночную рубашку, в которой проснулась рядом с Эхо, и к тому моменту она была уже в лохмотьях, висящих на ее истощенном теле. Два раза в день ей подавала еду немая служанка — женщина, с которой Кларк сначала пыталась завязать разговор, отчаянно ища любой повод, но отказалась от этой затеи, когда поняла, что женщина страдает от немой болезни. Еды было достаточно, чтобы она не умерла от недоедания, но недостаточно, чтобы вывести ее из того состояния слабости, которое человек испытывает перед обмороком из-за низкого уровня сахара в крови. В общем, Кларк не могла вспомнить время, когда она чувствовала себя менее человеком, и все пошло именно так, как хотела Ниа... К 60-й отметке Кларк буквально билась головой о каменную стену, и на ее лбу медленно, но верно образовалась рана, пока она шептала себе под нос старые колыбельные. Она была сломлена, жалка, раскачиваясь взад-вперед на кровати, пока глаза сотен душ смотрели на нее из окружающей ее тьмы. Она столько раз умоляла их — просила возмездия, прощения, чего угодно — но они никогда не отвечали, просто уходили обратно в темноту, чтобы дождаться следующего момента, когда можно будет нарушить покой блондинки, разрушить его... Всегда было так темно, и Кларк так долго не дышала свежим воздухом, что даже не могла вспомнить, каков его вкус — не могла вспомнить, как выглядит небо, когда заходит солнце, когда звезды осыпают пылью бескрайнюю бездну вселенной на многие километры... И тогда они поняли, что пришло время. Когда Кларк начала пробовать на вкус кровь из раны на лбу, они вмешались. Ниа, Роан и двое охранников вошли, освободили Кларк от оков, едва обратив внимание на состояние блондинки, и вынесли ее из подземелья. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой, и Кларк была вынуждена найти убежище в темноте, в состоянии, гораздо менее мучительном, чем то, которое, казалось, стало для нее постоянным... В следующий раз, когда Кларк очнулась, она была полностью дезориентирована: приходя в сознание во втором этаже, в комнате, которая, судя по всему, была руинами старого торгового здания из Времён До, с белым простынём посреди пола — больше в комнате ничего не было. Хотя её снова заковали в кандалы, она не смогла сдержать крика облегчения, сорвавшегося с губ, когда заметила чистую одежду на своём свежевымытой теле — длинную тунику с длинными рукавами и мягкие штаны, очень похожие на униформу учеников в Полисе. Кларк быстро поняла, что её комфорт был временным: в следующий же момент в комнату вошла Ниа с Роаном по её стороне — грозный воин, размером с гиганта, сопровождавший их обоих, а Эхо тихо проследовала к задней части комнаты, наблюдая в молчании, губы сжатые в жёсткую линию… Именно в этот момент, после того как Кларк достигла своего человеческого предела, началась настоящая подготовка Seken Kom Haiplana's. Кларк читала небольшие выдержки о психологии из Времён До, о различных расстройствах и методах классификации людей и их типов личности — о тонкостях человеческого поведения. К сожалению для блондинки, она, должно быть, промелькнула мимо раздела о «перепрограммировании», как называла это Ниа, и оказалась совершенно беспомощна перед ним… С одним звонком маленького серебряного колокольчика, выкованного кузнецом деревни, Кларк немедленно подвергалась огромной физической боли от рук Нии — от полного удаления ногтя до жгучего клейма с символом Азгеды на неприкрытой коже между лопатками, всегда в одном и том же месте, никогда полностью не заживая. Ей практически не оказывали медицинской помощи, и она знала, что на её спине навсегда останется чётко обозначенный символ. К пятому дню такого жестокого «обучения» несколько раз в день Кларк превратилась в рабыню колокольчика, опускаясь на колени и складываясь в себя при одном лишь взгляде на него. Но королева настаивала на продолжении этой фазы обучения до тех пор, пока Кларк не стала дрожащей, плачущей, полностью сломленной девочкой каждый раз, когда рука Нии тянулась к поясу — пугаясь, что колокольчик там окажется, хотя она знала, где обычно его держали. В тот момент Кларк была не только почти безумна из-за недоедания и постоянных психологических пыток в круглосуточной одиночной камере, но и превратилась в более жалкое и нестабильное подобие собак Павлова — подчинённая неодушевлённому предмету, и она ненавидела себя за это… Следующая фаза «перепрограммирования» была, во многом, столь же жестокой, как и предыдущие, хотя Кларк на удивление предпочла её предыдущим этапам — признак того, насколько далеко она зашла. В этой фазе она официально начинала своё обучение как воин, однако тренировки сильно отличались от всего, что она могла бы испытать под руководством Трикру, и лишь ещё больше подрывали её и без того хрупкое психическое состояние. Прежде чем начать обучение боевым навыкам, Кларк была прикована к столбу в центре рыночной площади деревни, подвергаясь суровому холоду день за днём, пока различные воины Азгеды приходили с интервалами, чтобы либо ударить её кулаком, либо порезать кожу небольшими ножами — достаточно, чтобы причинить боль, но не оставив неизлечимых шрамов. Ей говорили, что чем громче она кричит, тем дольше будет оставаться прикованной, поэтому она смирилась с тем, что никогда не издаст ни звука. Ниа, впрочем, была впечатлена своей Seken — часто наблюдала за блондинкой из тени, видя, как слабая, по её первоначальному мнению, девочка постепенно превращалась в непроницаемую статую. Именно в этот момент – когда Кларк боялась, что ее все еще ослабленные ноги подкосятся под ней от физических и психических мучений, которые ей приходилось терпеть, прикованной цепями к деревянному тотему, как дикое животное, – что-то наконец сломалось в ней. Это «что-то» нарастало в ней уже несколько недель, бурля и клокоча под поверхностью ее кожи, как волны урагана, и было почти таким же постоянным, как когда-то было соединение ее души с ее половинкой... Исчезла широкоглазая невинная девочка, которая плакала по тем, кого потеряла, и умоляла о утешении зеленых глаз и нежных улыбок. Эта девушка давно умерла, исчезла с лица Земли вместе с душами сотен других, жестоко вырванных из этой жизни нажатием кнопки, чтобы никогда больше не вернуться... На ее месте была солдат, существо, холодное, как воздух, который кусал ее кожу, как хлыст, существо со смертельной яростью и жестоким инстинктом. Существо, теперь полностью перешедшее в режим выживания. В тот момент, когда Ниа увидела это — увидела ту связь, которая разорвалась в глубинах океанов, теперь замерзших изнутри, — она злобно ухмыльнулась из тени, готовая начать последнюю фазу обучения своего секена: бой. С того момента Кларк тренировалась как любой другой воин Азгеды до нее, с самого начала будучи столь же свирепой, как и самые смертоносные наемники... Каждое утро ее будили на рассвете, она сразу же одевалась и спешила присоединиться к рядам, которые завершали утреннюю пробежку по холмам, развивая выносливость и мускулатуру с целью повышения общей физической подготовки в бою. Затем ее обычно объединяли с Онтари или Роаном для индивидуальных тренировок и спаррингов под наблюдением королевы — Эко всегда была рядом, что давало блондинке странное утешение посреди незнакомого хаоса — и наказывали звоном колокола или ударами кнута, когда она совершала даже малейшие ошибки, самые незначительные погрешности в стойке. Как бы блондинка ни ненавидела это признавать, постоянная угроза наказания заставляла ее учиться гораздо быстрее, и вскоре она достигла такого уровня, что даже самые опытные воины не могли обезоружить ее, не могли даже мечтать о том, чтобы подойти достаточно близко, чтобы нанести ей удар. Кларк с каждым днем становилась сильнее и быстрее, ее тело было покрыто подтянутыми мышцами, а рефлексы были молниеносными. Она стала гораздо здоровее благодаря строгой диете воинов Азгеды, которая обеспечивала их тела всеми необходимыми питательными веществами и одновременно готовила их к выживанию в самых суровых условиях с помощью строгого графика питания. Впервые за всю свою жизнь она была здорова и стабильна, и не собиралась отказываться от этого, совершая что-то опрометчивое или эгоистичное, например, пытаясь сбежать... Сейчас главное было выжить... За несколько месяцев Кларк стала самым известным воином во всей Азгеде, известным широкой публике как Секен Ком Хайплана, а ее настоящая личность оставалась в секрете из-за того, что только опытные воины могли покидать королевство — хотя подданные Нии и так бы ничего не сказали из страха перед возмездием... Кларк была безжалостной, бесстрашной и непобедимой. Совершать ошибки больше не было в ее характере, она была как хорошо отлаженная машина, обученная следовать приказам и выполнять их в совершенстве. Она действовала как непроницаемая оболочка своего прежнего «я», полностью заблокировав любые мысли, которые могли бы отвлечь ее от цели бездумного солдата. Она даже не могла допустить мысли о побеге, отчасти из-за странного чувства долга перед жителями Азгеды, а отчасти потому, что чувствовала, будто станет неузнаваемой для всех, кого знала и любила, и не знала, сможет ли она с этим справиться... За время ее отсутствия произошло так много событий — одно из них было прибытие Ковчега на землю, хотя Кларк не имела возможности узнать, выжил ли кто-нибудь или что-нибудь еще, — и она обнаружила, что больше не может представить себя в том же месте, где была раньше, с теми же мыслями и теми же разговорами... Был еще вопрос о призраке, который, казалось, в последнее время занял место ее тени, с каштановыми волосами и мягкими зелеными глазами, в которых отражались истории целой жизни, теперь полностью отделенной от нее самой — жизни, в которую она больше всего на свете хотела вернуться, но не знала, сможет ли... Но это был совсем другой вопрос. Кларк не могла позволить себе зацикливаться на таких вещах дольше, чем на мгновение, боясь, что что-то большее приведет к появлению трещин в ее иначе нерушимой оболочке. Однако до сих пор ей удавалось сохранять сосредоточенность, и она будет продолжать это делать, пока судьба не предоставит ей альтернативу... Все, что я могу сделать сейчас, — это выжить... После восьми месяцев жестоких тренировок, превосходивших все, что Кларк могла себе представить, она наконец была приведена к присяге в качестве первой Seken Kom Haiplana за почти полвека. Церемония прошла на главной площади в глубокой ночи, собрав все королевство, чтобы посмотреть, как на щеках и лбу Кларк вырезают знаки Азгеды, а в ее заплетенных волосах появляется единственная синяя полоска, сделанная из смеси, приготовленной служанками Нии. Королева с гордостью наблюдала за происходящим со своего трона, установленного на возвышении в центре сцены, ее глаза отражали свет факелов, ярко горевших вокруг рынка, образуя величественный круг. Женщина была полностью убеждена, что она официально стала повелительницей вселенной, победительницей в самой тяжелой битве — женщиной, которой удалось переделать легенду в своих руках и создать совершенно другую историю по образцу своего собственного извращенного видения. Роан, со своей стороны, тоже был чрезвычайно доволен, его глаза весело блестели, когда он стоял рядом с разъяренной и отвратительной Онтари, девушкой, которая была в ярости из-за символического восхождения Кларк к власти. Однако, к огорчению блондинки, Эхо подозрительно отсутствовала в тот вечер, и Кларк сначала обыскала весь периметр рынка в надежде найти девушку в толпе. Однако, как только она поняла, что воительницы нигде не видно, Кларк просто повернулась к Нии, которая поднялась со своего трона, с новым кинжалом блондинки в одной руке и своим мечом в другой. Затем Кларк упала на колени, буквально и фигурально поклявшись посвятить себя жизни, полной пустоты и кровопролития, долга и жертв во имя ошибочной цели... Существованию, созданному исключительно из необходимости выжить. — Кларк, проснись! Одевайся и быстрее сюда!! — настойчивый голос Эко вырвал блондинку из её привычного беспокойного сна, слишком короткого, чтобы его вообще можно было назвать здоровым. — Нам нужно спешить! Кларк тут же села, перебросив ноги через край кровати, и уставилась на Эхо, стоящую в дверном проёме — с широко раскрытыми, полными тревоги глазами. Собственные глаза Кларк сузились, когда она оглядела девушку, которая каким‑то образом стала её единственным другом во всём этом — постоянным присутствием и своеобразным утешением, пока Кларк проходила через ад. Воительница была заметно бледнее и куда более взвинченной, чем обычно. — Что происходит? — спокойно спросила Кларк, совершенно не обращая внимания на остаточную сонливость, неторопливо направляясь к шкафу у дальней стены комнаты и лениво перебирая его содержимое. Эхо поспешила к ней, теперь уже явно взволнованная. — Ты не понимаешь, Кларк, — резко сказала она, схватив блондинку за плечо, так что они оказались лицом к лицу перед распахнутым шкафом. — Ниа собирается убить его — того мужчину, которого Онтари обнаружила сегодня на рассвете у границы во время обхода… Она его убьёт, и это может означать войну. Это мгновенно привлекло внимание Кларк. Все они знали — это лишь вопрос времени, прежде чем Ниа перейдёт черту, прежде чем она сделает так, что у Коалиции не останется иного выбора, кроме как выступить против неё. Всё, что происходило до этого момента, было глупой игрой — маленькой формой бунта Нии в виде искалеченных посланников и оставленных без ответа просьб об аудиенции с Хедой. Но это было иным. Убийство — это иное. — Я буду там так быстро, как смогу, — пообещала Кларк подруге. Эхо коротко кивнула в ответ и, развернувшись на каблуках, поспешно вышла из комнаты, почти захлопнув за собой дверь. Кларк медленно и глубоко вдохнула, приводя себя в равновесие, как делала всегда перед очередным долгим днём, проведённым либо в калечении, либо в убийстве невинных по прихоти королевы. Очередным днём, наполненным ненавистью к самой себе, презрением к холодному, закалённому солдату, в которого она превратилась. Выживание… Кларк быстро переоделась, сняв свободную одежду для сна и натянув свои привычные облегающие чёрные штаны с вшитой в колени кожей и чёрный лонгслив, застёгивающийся в нескольких местах на груди и плечах, с вшитыми в ткань на предплечьях ножевыми кобурами. Она зашнуровала тёмные кожаные боевые ботинки со стальными носками и накинула тёмно‑синий плащ с меховой подкладкой и капюшоном, волочившийся по полу и давно ставший частью её самой — почти как собственные конечности. Затем Кларк пересекла комнату и вошла в ванную, повернула древний кран и наклонилась, плеснув себе в лицо ледяной водой, почти не вздрогнув от боли. Выпрямившись и поймав собственное отражение, она замедлилась, вглядываясь в глаза, которые больше не казались ей своими — слишком потускневшие, слишком серо‑голубые, чтобы по‑настоящему принадлежать ей. Скулы стали резче, линия челюсти — острее из‑за более худощавого телосложения, мышцы — подтянутыми и крепкими, как и положено воину. Волосы волнами обрамляли лицо, спускаясь ниже груди, с вплетёнными косами и синими прядями. Племенные отметины на скулах и над бровями зажили, превратившись в почти эфирные белые шрамы, такие же постоянные, как и любые другие черты её лица, и Кларк не смогла подавить маленькую искру гордости, вспыхнувшую в груди при их виде. Если и было что‑то, чему её научила мать в детстве, так это тому, что шрамы никогда не следует считать уродливыми, отталкивающими или даже печальными. Это был дар; физический знак, видимый всем — символ человека, который в одиночку прошёл через ад и сумел выйти победителем по другую сторону, человека, рождённого заново — выжившего… Кларк будет носить свои шрамы с гордостью до конца дней, так же как и клеймо между лопатками — знаки пережитой жестокости, законченной пытки… Одной законченной — чтобы началась другая… Вспомнив о предстоящей задаче, Кларк снова пришла в движение, целеустремлённо выйдя из ванной, чтобы забрать с прикроватного столика несколько ножей и кинжалов — по какой‑то причине ей так и не дали настоящий меч — и закрепить их в ножнах на своём теле. С этим Кларк поспешно покинула комнату, громко ступая по лестнице древних руин, которые теперь служили ей жильём — когда‑то это, должно быть, было правительственное здание. Почти бегом вырвавшись через главный вход, она ощутила, как ледяной утренний воздух ударил по коже, словно тысячи мелких игл. Блондинка лишь раздражённо фыркнула и направилась вперёд — навстречу событию, которое могло изменить всё для Азгеды… В тот момент, когда Кларк ворвалась через заднюю дверь в двор королевы, ее сердце почти остановилось. У подножия лестницы перед троном Нии на коленях сидел человек, которого блондинка не видела, казалось, десятилетиями — и, честно говоря, думала, что никогда больше не увидит. Его было почти невозможно узнать: кровь струилась по его лицу из глубокой раны у линии роста волос и длинного пореза над бровью, обрамлявшей почти полностью опухший правый глаз. Его красивое лицо теперь было похоже на гротескную маску из крови, кровь смешивалась с потом в его небритой бороде, а его темные волосы были длинными и зачесаны назад в пучок. Он был одет в темную многослойную одежду воинов Командира, и Кларк была ошеломлена. Это не может быть... — Джекс? — прохрипела Кларк с недоверием, ее голос был резким шепотом в тяжелой тишине большой комнаты. есколько голов одновременно обернулись, чтобы посмотреть на нее, впервые заметив ее приход, поскольку ее голос, казалось, эхом разносился по всей комнате. Неудивительно, что в зале было мало людей — Ниа, скорее всего, приказала всем, кроме своих лучших воинов, удалиться — и Эхо стояла рядом с Роаном в задней части комнаты, два стражника стояли на страже у главных дверей, а один — у задней двери, через которую только что вошел Кларк. Ниа стояла перед своим троном, гневно глядя на стоящего на коленях Джекса, руки которого были связаны перед ним, а хмурый Онтари прижимал кинжал к его горлу и держал его за затылок — как будто готов был перерезать ему горло в любой момент. Услышав свое имя, Джекс быстро повернул свой единственный здоровый глаз в сторону Кларка, сначала не понимая, что происходит, но затем его глаза засияли бурным вихрем эмоций, когда он узнал Кларка. Его челюсть отвисла, тело вздрогнуло, как будто он был физически ошеломлен, и он побледнел под кровью и порезами, уродующими его черты, как будто он смотрел на призрак — которым, насколько он знал, она и была... «К-Кларк?» — прошептал он, ее имя тяжело ложилось на язык, как будто, произнеся его громче, он мог заставить ее исчезнуть. Он невольно двинулся к блондинке, громко зашипев, когда кинжал Онтари мгновенно вонзился в кожу его шеи, проливая кровь. Кларк медленно подошла к трону Нии, не в силах отвести взгляд от Джекса, который теперь дико сканировал ее лицо, в панике. — Ты знаешь этого предателя, seken? — прошипела Ниа, поглядывая на Кларк из-под лобья и с трудом сдерживая желание скрежетать зубами. Кларк была просто ошеломлена, ее сердце забилось чаще, дыхание стало тяжелым, воздух вокруг нее казался сгущенным и давил на кожу, как осязаемый туман. Это не может быть правдой... — Ты ответишь мне, seken! Сейчас же! — крикнула Ниа, на мгновение вырвав Кларк из ее задумчивости, и блондинка посмотрела на нее широко раскрытыми глазами, слегка извиняющимся взглядом. Джекс смотрел на обеих женщин с некоторым пониманием в глазах, его губы сжались в тонкую линию, а руки сжались в белые кулаки перед ним. — Я... я... Его дочь была одной из моих пациенток в Полисе, — заикаясь, пролепетала Кларк, отчаянно глядя на Эхо и Роана в задней части зала, оба воина теперь были мрачны. Кларк не могла вспомнить, когда в последний раз она чувствовала себя настолько не в своей тарелке... — Он всего лишь конюх... — Всего лишь конюх?! — Ниа прервала ее с недоверием, агрессивно шагнув к блондинке, которая осталась невозмутимой, стоя на своем месте и находя странную зону комфорта среди враждебного отношения королевы. — Разве ты не видишь отметины на его лице?! Этот никчемный бранвода — перебежчик, seken— трус, которого следовало повесить и убить вместе с его бесполезной женой много лет назад!! При упоминании о своей покойной возлюбленной Изабелле Джекс злобно зарычал и рванулся вперед, как будто собираясь наброситься на Нию, но был немедленно остановлен ударом по горлу рукояткой кинжала Онтари, от которого мужчина согнулся в приступе кровавого кашля. Кларк почти инстинктивно шагнула вперед, сбежав брови от беспокойства, когда она слепо пыталась помочь мужчине, но она остановилась, с трудом сдерживая желание подойти к нему. Она не могла позволить себе поддаться эмоциям сейчас; это не принесло бы ни ей, ни Джексу никакой пользы в их текущей ситуации... — Я поймала его, когда он шнырял у южной границы деревни, ai kwin, — сказала Онтари, явно раздраженная тем, что из всего этого делается такая драма. — У него нет никакого послания, и он отказывается объяснить, зачем он оказался на нашей территории... Я считаю, что его следует повесить. — Давайте не будем слишком драматизировать, — внезапно вступил Роан, слегка выйдя вперед, а Эхо последовал за ним, оба сейчас исключительно встревоженные, пытаясь воздействовать на свою королеву. — Мы все знаем, что произойдет, если ты убьешь его, мать, и я, например, не хочу начинать войну, которую мы все так упорно пытались избежать до сих пор, из-за одного жалкого предателя... – Хватит, Роан! – Ниа резко прервала сына, подняв руку, как бы останавливая их движение. Похоже, это сработало, потому что он и Эко сразу остановились, бросив друг на друга многозначительные взгляды. Кларк не мог пошевелиться, не мог думать, не мог дышать... Это не может быть правдой... — Я не потерплю такой наглости в моем дворе... Этот человек — бич для всего королевства, он хуже даже самой низкой мразь на земле... С ним нужно разобраться соответствующим образом, и если командир считает, что мои действия дают ей право начать войну, которую она не может — и не будет — выиграть, то так и будет. Мы будем воевать... Пусть она попробует победить меня сейчас. Онтари злобно ухмылялась, хватая Джекса за волосы и оттягивая его голову назад, чтобы лучше видеть его горло, а мужчина скривился от боли, и Кларк не могла дышать, едва слышала что-либо, потому что кровь безжалостно шумела в ее ушах... Это не правильно... Я не могу просто стоять здесь и позволять ей это делать... Я не могу допустить этого... Я не позволю этому случиться. — Стойте! — воскликнула Кларк удивительно твердым голосом, подойдя ближе к Нии, которая теперь смотрела на нее с горящими глазами. — Он невиновен. Они всегда невиновны, ai kwin. Он не представляет для нас никакой угрозы, и я... я не могу позволить вам это сделать — я не могу позволить вам убить его... Я не позволю. Онтари презрительно фыркнула, закатив глаза, как будто наблюдая за капризным нытьем ребенка перед матерью. Роан и Эхо замерли, глядя то на Кларк, то на Нию, как будто ожидая, когда же разорвется веревка. Джекс тяжело дышал, пристально глядя на Кларк, как будто молча умоляя ее не рисковать собой ради него. Воздух вокруг них был теперь почти удушающим... Прежде чем Кларк успела осознать, что происходит, она внезапно рухнула на землю в позе эмбриона, крича от резкого звука, раздающегося теперь в воздухе. Колокол... Он был похож на звук металла, ломающего кости, ножей, пронзающих органы, женщин, кричащих о своих убитых детях... Все зло в мире, все кошмары наяву слились воедино в высокий и разрывающий уши звук одного звона колокола, и Кларк была бессильна против него — непробиваемый и непобедимый воин нигде не был найден в ней. Ниа наклонилась над ней и прошептала Кларк на ухо, продолжая звонить колоколом над головой блондинки, заставляя девушку корчиться и кричать под ней. — Ты хочешь, чтобы тебя снова повесили в центре деревни, seken? Чтобы воины порезали твою кожу ножами, обмакнутыми в яд? — угрожающе прошипела Ниа ей на ухо, сжимая Кларк за горло, пока та извивалась, и впиваясь ногтями в податливую кожу по обеим сторонам шеи блондинки так сильно, что пошла кровь. — Будь уверена, ты скоро получишь должное наказание за этот небольшой всплеск эмоций... Я не потерплю такого поведения с твоей стороны, Кларк, и если ты хочешь и впредь сражаться двумя руками, советую тебе поскорее научиться значить свое место... Я ясно выразилась Кларк не заметила, что звонок перестал звенеть, и все, что она могла сделать, это отвернуться от женщины, когда Ниа встала, кивая и сдерживая тошноту, поднимающуюся в горле, пока ее зрение продолжало плавать. Как такой безжалостный солдат мог быть таким жалким — рабом предмета?! Когда Кларк повернулась, чтобы встретить испуганный взгляд Джекса, время внезапно остановилось, мир вокруг нее замер в середине вращения... Это была не она. Эта ошеломленная, холодная и безжалостная оболочка человека... Это была не та девочка, которая раньше стояла на ногах своего отца, когда он кружил ее по комнате под джазовую музыку из фильма «До», не та девочка, которая просила случайных прохожих в коридорах «Ковчега» позировать для нее, чтобы она могла нарисовать их портреты. Это была не та девочка, которая запоминала созвездия, названные в честь древнегреческой мифологии, с единственной целью похвастаться своими знаниями перед Уэллсом, девочка, которая смеялась до слез, смотря старые повторы мультфильмов, которые показывали на «Ковчеге», свернувшись калачиком между мамой и папой... Это была не та девочка, которая приземлилась на эту планету больше года назад, девочка, которую вытащили из обломков капсулы два ребенка, говорившие на незнакомом языке, которая познакомилась с обычаями кланов и воинов, казавшихся древними, как само время, — которая обрела новый дом в культуре, где люди приняли ее с распростертыми объятиями и теплыми сердцами. Это была не та девочка, которая обрела новое чувство жизни и цель на устах величайшей любви своей жизни, чистейшей души, которая давала ей такое утешение и успокоение как ее спутник, в объятиях которого она счастливо осталась бы до конца своих дней... Это была не она... Она была Кларк Гриффин, дочь Джейка и Эбигейл — добрая, умная, сострадательная и верная. Хотя целая жизнь, полная крови и страданий, убийств и мучений, казалось, отдалила ее от того человека, которым она была когда-то, она все еще была Кларк... Она все еще была Кларк и не собиралась допустить этого. Время как будто снова затекло, когда Онтари начала резать шею Джекса, а Кларк перевернулась и в мгновение ока вскочила на ноги. — НЕТ!! С яростным криком, вырвавшимся из самой груди, Кларк рванулась к рукояти кинжала, закреплённого на правом предплечье, сорвала его и с жестокой силой и смертоносной точностью метнула вперёд, наблюдая, как он, кувыркаясь в воздухе, вонзается по самую рукоять в левую глазницу Онтари с омерзительным хрустом. Тело девушки ещё не успело рухнуть на пол, а Кларк уже разворачивалась на пятках в противоположную сторону, выдёргивая второй кинжал с другого предплечья и швыряя его в воздух — прямо в горло стражнику в нескольких шагах позади неё с такой силой, что мужчину отбросило назад и пригвоздило к двери. Едва переводя дыхание, Кларк снова развернулась и, спрыгнув со ступеней, рванулась вперёд, переходя на бег, когда два стража, стоявшие у главного входа, двинулись ей навстречу. Ни у одного из них не было ни единого шанса схватиться за оружие — Кларк неслась на полной скорости и сразу выбрала того, что был справа. Когда до него оставалось меньше метра, она подпрыгнула на ходу, используя инерцию, чтобы мастерски развернуть корпус, и подняла правую ногу, обрушив стальной носок ботинка ему в челюсть. Кости с отчётливым треском сломались под ударом, и мужчина, пошатываясь, рухнул на колени чуть в стороне, пока Кларк, воспользовавшись моментом, метнула меньший нож, закреплённый на поясе, в грудь второго стража, останавливая его движение к ней. Нагнувшись, чтобы подобрать меч, который первый страж выронил после удара, Кларк шагнула вперёд, когда второй, с кинжалом по самую рукоять в груди, начал отступать. Не теряя ни секунды, она вонзила второй клинок прямо ему в сердце левой рукой и тут же отвернулась, когда его тело рухнуло на пол кровавой грудой у её ног. Вернувшись и встав за спиной последнего оставшегося в живых стража, который всё ещё стоял на коленях в нескольких шагах от мёртвого товарища, с ошеломлённым выражением лица, Кларк обхватила голову мужчины с двух сторон и, не колеблясь ни мгновения, свернула ему шею. Она едва удостоила взглядом ошеломлённые фигуры Роана и Эко, мелькнувшие на периферии зрения справа, когда переступила через мёртвого стража и начала медленно двигаться к трону — оба воина словно окаменели, когда Кларк дала волю своей ярости… Джекс отпрянул к левой стене, подальше от бойни, с благоговейным выражением на залитом кровью лице наблюдая, как Кларк наклоняется, чтобы вытащить кинжал из черепа Онтари, ни на миг не замедляя своего движения к цели, поднимаясь теперь по ступеням, не отрывая взгляда от глаз Нии. Кровь так громко грохотала в ушах, воздух казался таким густым, а зрение — настолько залитым красным, что Кларк больше не слышала звон колокольчика — и даже не видела его, её взгляд был прикован к Нии, словно смертоносные лучи чистой ярости. С удовлетворением Кларк наблюдала, как королева попятилась назад, не осознавая, насколько близко оказался её трон под тяжестью убийственного взгляда своей секен, и Кларк поняла — у неё есть шанс. Одним плавным движением Кларк вскинула ногу и врезала коленом Нии в грудь, отшвыривая женщину назад, прямо в сиденье трона. Воздух с хрипом вырвался из её лёгких, когда она с жестокой силой ударилась о деревянную спинку. В такт следующему удару сердца Кларк взметнула левый кулак и с силой впечатала его в щёку королевы, чувствуя, как кости ломаются под костяшками, и тут же нанесла такой же удар с другой стороны лица Нии. Выплёскивая на королеву каждую унцию своей силы, Кларк швыряла голову Нии из стороны в сторону серией ударов, один за другим, пока кожа на костяшках не лопнула и не разорвалась после особенно беспощадного удара — именно тем воином, которым Ния её и сделала… Остановившись и откинувшись назад, чтобы оценить содеянное, тяжело дыша, Кларк с злобным удовлетворением увидела, что лицо Нии теперь полностью неузнаваемо — изуродованное и истекающее кровью из каждого отверстия, правый глаз женщины был пробит последним ударом Кларк, а пульс у основания горла едва прощупывался. Не желая терять ни мгновения, Кларк наклонилась вперёд, вцепилась в волосы на макушке Нии, потянула её к себе так, что губы почти коснулись левого уха королевы, и прошептала последнее послание: — Yu gonplei ste odon, ai kwin. Подвигнувшись так, чтобы ее рука была полностью вытянута, и она держала Нию за волосы, Кларк подбросила кинжал вверх и поймала его, чтобы крепче ухватить рукоять левой рукой. В следующий момент она сделала прямой разрез лезвием, еще покрытым черной кровью Онтари, обезглавив королеву одним быстрым ударом. Кларк сразу же бросила голову, отступив назад, когда та с отвратительным стуком упала на пол перед троном, а тело Нии последовало за ней вскоре после этого. Она просто смотрела на кинжал в своей левой руке, наблюдая, как смешанная красная и черная кровь капала с лезвия, а адреналин, который бушевал в ее теле, теперь медленно улетучивался с каждым ударом новой крови в ее венах... Время текло вокруг нее, как мутная вода, а воздух становился все более густым от запаха меди... Кларк испытывала нечто похожее на внетелесное переживание, сходя с пика адреналинового кайфа — не видя, не чувствуя... Слишком много... Что она только что сделала? Внезапно звук медленных аплодисментов раздался в комнате позади нее, и Кларк мгновенно вернулась в настоящее, резко обернувшись и уставившись на медленно приближающихся Роана и Эко, принца... которые теперь аплодировали ей, по какой-то причине... — Браво, Кларк, — сухо поздравил он ее, прекратив аплодировать, когда он и Эко остановились рядом с темной лужей крови, стекающей из тела Онтари. Роан смотрел на Кларк с выражением ироничного удовольствия, его губы сжались в жесткую линию, пока он изучал ее, а Эхо, казалось, не могла встретиться взглядом с блондинкой, которая смотрела на расчлененный труп Нии. — Это было впечатляющее зрелище... Кларк просто смотрела на него с открытым ртом, не в силах ничего понять, а ее тело начало слегка дрожать от последствий выброса адреналина. Что только что произошло? — Честно говоря, я уже начал думать, что придется сделать это самому, — продолжил он, приподняв бровь и слегка пожав плечами. — Но я знал, что ты в конце концов сломаешься. Я видел, как это нарастало в тебе в течение нескольких недель... Кажется, у каждого есть предел терпения. Он бросил взгляд на Джекса, снова пожав плечами, когда тот встретил его взгляд, глаза бегая между Кларк и принцем, сидящим у стены. Кларк почти задыхалась, руки ее были покрыты кровью тех, кого она убила. Что она наделала? — О чем ты, черт возьми, говоришь? — спросила Кларк ровным голосом, сдерживая легкое дрожание в голосе, покачиваясь на ногах и смотря на безразличное лицо Роана в глубоком замешательстве. Принц слегка усмехнулся, слегка покачав головой, глядя на кровавую бойню вокруг него. — Ты действительно думала, что я собирался позволить моей матери использовать тебя как свою личную марионетку до конца твоей жизни? — спросил он ее с недоверием, поднимаясь на нижнюю ступеньку, ведущую к трону, не отрывая глаз от лица Кларк. — Ни за что на свете... Я позволил ей развлечься с тобой, обучить тебя, сделать из тебя воина, которым, как я знал, ты можешь быть, но не по той причине, о которой ты думаешь... Он подошел к Кларк, возвышаясь над ней, и продолжал оценивать ее, объясняясь почти бесстрастным голосом. — Понимаеш, я посеял семя в голове моей матери с совсем другой целью, чем она думала — не потому, что я считал, что ты поможешь ей стать более уважаемой среди нашего народа... Нет, я заставил ее поверить, что ты нужна ей в качестве ее секен, после того как услышал истории о том, как ты общалась с жителями Полиса, увидел огонь, который горел в твоих глазах, когда ты пришла ко мне в подземелье... Он положил ей на плечо на удивление мягкую руку и заглянул в глаза — теперь в них светились возбуждение и обещание. Кларке совершенно не нравилось, к чему всё это шло… — Ты прирождённый лидер, Кларк. Это у тебя в крови… И теперь ты будешь править. У Кларк оборвалось сердце. Она яростно замотала головой, пытаясь осмыслить услышанное… Что, чёрт возьми, он несёт? Хватка Роана на её плече стала крепче, а на губах появилась кривая ухмылка. — Согласно азгедскому своду и древнему закону, если правитель наших земель берёт себе секен, этот человек превосходит кровную линию и становится следующим в очереди на трон, если с действующим королём или королевой что-нибудь случится. Ну… что-то явно случилось. И вот мы здесь. Кларк была ошеломлена, всё ещё не до конца понимая происходящее, пока смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Э-это бред, Роан, и ты это знаешь, — запинаясь, выдавила она, лихорадочно переводя взгляд с одного его глаза на другой, ища хоть намёк на ложь. — Ты не мог знать, что я… Она осеклась, с трудом сглотнув, когда бросила взгляд на тело королевы, всё ещё истекавшее густой кровью. Принц лишь пожал плечами, явно не испытывая ни малейшего смущения. — Разумеется, нет… Я не мог спланировать каждую мелочь за последний год, — небрежно сказал он, снова пожав плечами. — Но общий план оставался прежним. Как я и говорил, я бы убил её сам, если бы ты не взяла инициативу на себя — хотя бы ради того, чтобы предотвратить эту проклятую войну… — Роан прав, — впервые подала голос Эко, подходя и вставая рядом с принцем. Она смотрела Кларк прямо в глаза, и в глубине её взгляда вихрем кружились эмоции. — Ния никогда не была достойна править нашим королевством. Она была жестокой и порочной и не заботилась ни о ком, кроме себя… Роан помог мне увидеть это, когда понял, насколько тебя ломает то, что с тобой делают, и я… Она сглотнула, словно подбирая слова, и посмотрела на Кларк с невозможной нежностью старого друга — почти сестры. — Я верю, что ты станешь прекрасной королевой, Кларк… Я буду стоять рядом с тобой, что бы ни случилось. Слова Эко всколыхнули что-то глубоко внутри, и Кларк резко вдохнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Это правда происходит? — Прекрасно! Ну раз с этим разобрались… — Роан отвернулся от Кларк, спускаясь по ступеням и направляясь к главным дверям зала с неожиданно бодрым видом, переступая через убитых стражников. — Я разберусь с горсткой идиотов, всё ещё преданных моей матери, а потом сделаю объявление для деревни — дальше слухи разойдутся по всему королевству… Мир Кларк кружился. Эко всё ещё внимательно наблюдала за ней, пока Кларк стояла на месте, уставившись вслед принцу пустым взглядом. Это не может быть реальностью… — О, и Кларк? — Роан обернулся к ней ещё раз, держась за ручку двери, и его кривая ухмылка стала шире. — Добро пожаловать в правящий класс.