Ветер нельзя запретить

Она умела читать линии на руках. Глубокими ночами, когда лагерь Эллинов спал, она целовала его, тихо смеясь. Он скользил руками по её гладкой коже, приникал губами к её груди, внутри которой трепетало молодое счастливое сердце. Она брала его руку и опаляла дыханием ладонь, пересекаемую тогда ещё алой полосой. Она жалела. Он украдкой трогал незаживающей шрам. И не жалел. Правитель — усталые глаза и первая седина в волосах — скользил по той же полосе подушечками пальцев. Музыкант тихо вздыхал. Затянутая неровно сросшейся кожей старая рана почти не болела. Лишь иногда, когда длинными холодными вечерами за окном свистел ветер, а крупные капли дождя заливались внутрь, вдоль по хлипким стенам временного дома, ставшего постоянным. Тогда он сворачивался калачиком в старом кресле, неуютно ёжась от промозглой погоды. Тогда мёрзли усталые ноги и ныл старый шрам. И тогда его архонт садился рядом и грел его своим телом, непоколебимый и надёжный, как большой мшистый камень в лесу. Он целовал ладони музыканта. Они любили друг друга. Его дочь была свободной, как солнечный луч. Целыми днями она порхала меж причудливых деревьев и палаток их лагеря, невольно вызывая у остальных улыбки. Небо над ними пульсировало разными цветами, а они пели. Что ещё оставалось, как не петь? Она, тоже напевая что-то мелодично себе под нос, втирала кашицу из перемолотых растений в его замершую навечно шрамом кожу. С каждым годом полоса на его ладони светлела. *** Стёкла разлетаются. Ударная волна разносит их в тысячу осколков. Бард выставляет руки, пытаясь закрыться от бритвенно-острых кусков стекла. Один втыкается в его руку, разрывая кожу. Алая-алая кровь собирается каплями на грязной коже, щедро сочится из свежей раны, срывается на землю красочными цветами. Боль прошивает руку до самого плеча, пробирается дальше и сминает пылающе-горячими пальцами сердце. Бард шипит сквозь зубы. Раненая ладонь пульсирует вокруг осколка, что ещё несколько секунд назад бывшего окном лаборатории. Окно либо есть, либо его нет. Человеческая жизнь сложнее: Бард давно знал, что их жизням пришел конец. Недели складывались месяцы. Бесконечное нервное напряжение. И… Свист воздуха. Грохот. Разбитые стёкла. Бард сворачивается клубком на полу разгромленного помещения и глупо надеется на то, что все пройдёт. С улицы доносятся крики и вой сигнализации на машинах. Свежая рана горит огнём. Кровь пропитала рукав рубашки. Все звуки стихли. Бард тянется дрожащими пальцами к осколку. Рывок и крови становится больше. Стекляшка падает на землю. Нельзя здесь лежать. Нужно идти.