Колдун и Бабочка

      Она больна. Мирабель в этом полностью уверена — она больна, подхватила лихорадку, что-то чудовищное, что поселилось у нее внутри, и это что-то ее убивает.       — Золотко, тебе плохо? — испуганно спрашивает мама. Сейчас они все бессильны без ее чудотворной стряпни, без своих дивных даров, они обычные люди, и к этому стоит привыкнуть.       Мирабель качает головой, опускает взгляд. Tío Бруно стоит на площадке, переговаривается о чем-то с Мариано и его кузеном Диего. На небе солнце, воздух горячий, и неудивительно, что мужчины предпочитают работать без рубашек. Рядом томно вздыхает Долорес, буквально пожирая глазами фигуру Мариано. Мирабель равнодушно скользит по нему взглядом, и, с обрывающимся в никуда сердцем, смотрит на своего дядю. Прости меня, Боже, ибо я согрешила…       Он худой. Действительно худой и бледный, вот только она помнит и силу в его руках, и то, с какой скоростью и проворством он убегал от нее за стенками Каситы. Она смотрит на его спину, на его грудь с чуть тронутыми сединой волосами, и чувствует, как пересыхает в горле. А вот гораздо ниже, чем в горле, становится очень влажно. Мирабель даже тайком сбегает в уборную к сеньоре Гонсалес — у которой они, вернее, одна часть семьи и ночует — чтобы проверить, не пришли ли ее «особые дни». Но крови нет и Мирабель вздрагивает от страха. Она заболела, верно? Она умрет?       Она возвращается — ее задача простая и посильная, передавать камни для постройки, одна из длинной цепочки. Тяжелый труд, выматывающий, монотонный. И мысли уползают, словно змеи, тянутся к фигуре дяди.       Какой он на вкус?       Она вздрагивает, чуть не роняет камень себе на ногу. Ее уводит Джульетта, устраивает в тени со стаканом холодного лимонада. Все почти хорошо, но подходит Бруно.       — Что, Марипосита, крылышки подпалила? — спрашивает он, и от этого голоса внутри что-то сжимается. Она молчит, впервые прячет глаза от него, дышит часто-часто, рвано. Кислинка сока кажется горечью полыни. — Не обижайся, sobrina.       Он легко кладет руку ей на голову, взъерошить волосы, и Мирабель кусает губы, чтобы не заскулить от пронзившей все нутро молнии.       Вечером ей не становится легче. Они спят втроем: Мирабель и сестры, на одной кровати — большой кровати, да, но Луиза занимает половину, и им с Исабеллой приходится лежать тесно прижавшись друг к другу.       — Боже, Мира, ты перестанешь вертеться? — ворчит Исабелла. Мирабель сползает с кровати. Внизу живота у нее горячо и тяжело, и она не знает, что с этим делать. Точнее, догадывается, но где?! В спальне с двумя сестрами? В уборной, чтобы в дверь тут же заколотили другие жильцы?       Во всем Энканто нет ей места.       Она выбирается из дома — все спят, небо сияет звездами, воздух прохладен и пахнет влажной землей и сочной зеленью, и от этого почему-то становится еще хуже. Она больна, Боже, она действительно больна, ей нужен ее tío Бруно.       Ее шатает, пока она добирается до стройки. Там тихо и безлюдно, наконец-то. Мирабель кусает губы. Она сама себе противна, она знает, что жалка… но забирается за едва возведенную стену, упирается в нее лбом, скользит рукой под юбку.       Бруно.       Пальцы находят пульсирующую точку между ног, и с губ срывается короткий вздох.       Бруно. Бруно. Бруно…       Она видит его с закрытыми глазами. Чувствует его запахи — пыль и штукатурка, кофе и травы, которые он сжигает ради своих пророчеств, запахи, которым пропиталась его руана. Ее пальцы двигаются лихорадочно и рвано, никогда раньше она этого не делала, и как же хорошо, что Долорес ничего не услышит!..       Колени подгибаются и она падает на мелкий щебень, словно кающаяся грешница. Что-то сжимается внутри, скручивается в тугую спираль, еще туже, еще крепче, дай же мне это, Бруно…       Это словно тысяча фейерверков, взорвавшихся прямо в голове. Это как молния, ударившая прямо в тебя. Она скребет ногтями стену, упирается в нее лбом с такой силой, что, наверное, уронит, а с губ срываются короткие стоны-выдохи.       Облегчения нет. Пламя внутри не успокаивается, ей мало своих неуклюжих пальцев… или она все-таки больна.       Мирабель поднимает голову к небу в немой молитве: «Прости меня, Боже, ибо я согрешила… И завтра согрешу еще раз».