Колдун и Бабочка

      Иногда Камило кажется, что все вокруг ослепли. А заодно и оглохли. Один только он, такой невезучий, все видит и слышит.       Он видит, как Бруно — жуткий, мрачный, очень пугающий Бруно, становится безобиднее бабочки, стоит Мирабель подойти к нему. Он видит, что глаза Мирабель всегда следят за Бруно. Видит, как на ее щеках периодически расцветает румянец. Слышит, как сбивается ее дыхание, когда она проходит мимо него. Слышит, как меняется голос Бруно, когда тот обращается к ней, становится ниже, мягче. Он видит, видит, слишком много видит, впору себе глаза выколоть. И уши воском залить.       Что-то колючее прорастает внутри, будто Исабелла каким-то образом не утратила свой дар и теперь управляет этой колючкой, что скребет в горле.       Мирабель — да и другие девушки, несколько дней в месяце может позволить себе не таскать тяжести. Это понятно всем, и вопросов не вызывает ни у кого, но Мирабель не была бы собой, если б не использовала эту передышку.       — Тío, я хочу сделать тебе новую рубашку, — говорит она за завтраком — столы вынесены на свежий воздух, вокруг все галдят, но Камило слышит. Даже жаль, что у него такие хорошие уши.       — Давно пора, — подхватывает мамита, бросая на своего hermano чуточку виноватый взгляд. — А то эта, кажется, скоро расползется на ниточки.       — Я могу взять старую рубашку Агустина или Феликса, — Бруно пожимает плечами, но Мирабель улыбается, склонив голову к плечу, и тянет:       — Ну пожалуйста, tío…       Все. Камило почти слышит этот звук, когда сопротивление рассыпается на мелкую пыль. Бруно со вздохом кивает.       — Ты из меня веревки вьешь, — бросает он. Мирабель с невинным видом опускает голову, и только Камило замечает, как блестят ее глаза.       Боже, моя семья что, и правда ослепла?!       Он болтается на стройке почти без дела, пару раз страхует отца, чтобы тот не свалился с лестницы, один раз спасает tío Агустина от падения ведра, возвращается в город, чтобы перекусить — и слышит голоса.       — Итак… Ты можешь снять свою руану? — слышит он голос Мирабель, и покрывается холодным потом. Он слишком низкий, слишком… чувственный, Матерь божья, они ровесники, но у него до сих пор не получается такой тембр.       — Да уж… не припомню, когда в последний раз меня просила раздеться такая хорошенькая сеньорита… — у Бруно голос тоже низкий. Камило, жуя арепу, высовывает голову в окно, благо, что кусты его прикрывают.       Мирабель держит в руках портновский метр, нервно переступает с ноги на ногу, потирает затылок, пока Бруно медленно снимает свою руану через голову и роняет ее на землю. Почему-то это кажется непристойнее, чем когда он случайно застукал Долорес с Мариано за сараем — а ведь там было открыто гораздо больше.       Мирабель делает шаг вперед, обмеряя его грудь, и их лица очень… странные. Арепа застревает в горле, и Камило поспешно ныряет обратно на кухню, запивая ее глотком сока. Высовывается вновь — Мирабель, справившись с собой, измеряет длину рук, желаемую длину рубашки. Бруно следит за ее действиями, на губах у него странная улыбка, которая исчезает, когда она поднимает руки, чтобы измерить его шею.       Портновский метр охватывает его горло, и они замирают, смотрят друг на друга, и это длится долго, слишком долго… Пока Бруно не рушит это затянувшееся молчание покашливанием.       — Эй, sobrina… мне еще надо дышать.       — Ох. Да, прости!       Камило вновь прячется на кухне, покачивая головой. Это явно ненормально, но, кажется, это волнует только его.       Пару дней слышен только стрекот швейной машинки — покажите в Энканто хоть одну женщину, у которой нет этого чудесного изобретения, но во всем же Энканто вы не найдете мастерицы лучше, чем его кузина. К утру третьего дня Мирабель выходит сонная. В волосах нитки, глаза заспанные, и на щеке видна складка, словно Мирабель уснула за столом… так оно и есть, наверное.       Она зевает, пытается прикрыть рот локтем, но в конце концов, просто почти что падает на Бруно, чуть не промахнувшись мимо табурета.       — Мне пожелать тебе buenos días или все-таки buenas noches, sobrina? — спрашивает Бруно с тихим смешком, осторожно снимая с ее волос спутанные ниточки.       — Я закончила, — бормочет Мирабель и трется носом о его грудь. Слава Богу, на этот раз tía Джульетта все-таки замечает странное поведение своей дочери.       — Мира, mi vida, — с мягкой укоризной говорит она. Мирабель пытается отстраниться, но Бруно неожиданно придерживает ее, положив руку на спину.       — Пусть Марипосита поспит. Мне не тяжело, — говорит он, и над столом повисает тишина. Тío Агустин красноречиво кашляет, и Мирабель все-таки выпрямляется, протирая глаза кулаком.       — Надеюсь, тебе понравится, tío, — говорит она, глядя на Бруно.       — Очень нравится, — отвечает Бруно. Но смотрит почему-то не на рубашку.