Не навсегда

      — Иногда ты знаешь, что произошло что-то плохое, еще до того, как кто-то на другом конце скажет тебе: «Арсений? Кем вы приходитесь погибшему? Ваш номер был первым в списке вызовов». Будто за секунду до рвутся тысячи серебряных нитей, связывающих вас, звенят тысячи стеклянных осколков вашего будущего, рассыпаясь где-то вдалеке, и накатывает осознание неизбежного — это случилось, и у тебя нет ни единого шанса все исправить. А после раздается проклятый звонок.       Арсений смотрит на себя в зеркало, поправляя матовую полоску галстука и разглаживая несуществующие заломы на рубашке — словно руки пытаясь занять хоть чем-нибудь. Сегодня он по-особенному хорош — так ему говорит Антон, сидящий в самом углу дивана, — глупыш даже отодвигается подальше, чтобы не отсвечивать в отражении своей помятой небритой рожей. «Почаще бы надевал смокинг, с твоей белой кожей он смотрится потрясающе. И рубашка подходит под твои глаза — они кажутся ярче на контрасте с черным». Арсений прячет самодовольную улыбку внутри себя — не тот повод, чтобы ею просто так разбрасываться.       — Ты берешь трубку лишь для того, чтобы хотя бы секунду дать дотлеть надежде: это просто спам, это мошенники из «банка», успокойся, сейчас веселый голос по ту сторону скажет, что вам обязательно нужно встретиться в пятницу, ведь у условного Пашки скоро день рождения и он выкатил виш-лист, поэтому нужно решить, кто что дарит, — пальцы привычно проходятся по отросшей челке, взъерошивая и придавая хаосу некоторой упорядоченности — и вьющиеся пряди собираются в отдельные кудряшки. Антон улыбается. Антону нравится их схожесть.       Арсений закрывает глаза, слушая тихое дыхание в углу — Шастун знает, как Арс хочет быть похожим на него, даже если тот не озвучивает подобного вслух. «Иногда мне кажется, что ты это делаешь, чтобы я даже в собственном отражении видел твои черты. — Скорее, чтобы сохранить тебя в себе и никогда не потерять». Антон удерживает неуместную шутку в черепной коробке, даже кратким дрожанием мускулов не выдавая своих мыслей. Знает же, чертяка, что за ним наблюдают. «Ты же знаешь, что я всегда рядом, у тебя нет ни единого шанса. — И все же, как там было? Я буду рядом всегда, но это не навсегда».       Арсений представляет, что у него чужие — мшисто-зеленые, теплые, с янтарными крапинками — глаза, что улыбка чужая — широкая, искренняя, ничем не сдерживаемая, — что ладони и запястья — не его, они все унизаны серебром и сталью, обвиты кожей, и металл от тепла тела тоже теплый, как тот, кем он хотел бы стать. Антон — его персональная весна, та, бушующая зеленью, пахнущая первым медом и сосновой смолой, нагретым солнцем мхом и вишневым цветом, первыми теплыми ночами и озоном после грозы. Он — время цветения, кульминация перед неминуемым умиранием, праздник жизни и юности, тот краткий миг перед знойным летом, когда время останавливается в моменте идеальности, прежде чем все рухнет вниз к смерти, медленной и уродующей все вокруг. Каждое прикосновение к нему плавит кожу, оголяет плоть и нервы, выжигает дотла льдистую невозмутимость и превращает снег напускной загадочности внутри в облачка, стремящиеся ввысь — к яркому майскому солнцу. Арсений буквально чувствует, как тает от одного только присутствия Антона рядом — по щекам сбегают горячие капли, прячутся за воротом рубашки, щекоча кожу. Он почти уверен: посмотри он на себя сейчас — увидит первую весеннюю зелень, заключенную в темное кольцо радужки.       Арсений распахивает глаза: зеркало вероломно подсовывает едва посветлевшее, еще прозрачное, чуть схватившееся голубым небо марта — холодное и пустое. Как бы он ни старался, в нем самом нет ни капли искристого весеннего тепла — лишь его отражение в темных водах, только-только освободившихся ото льда отчужденности.       — Предчувствие никогда не обманывает. Ты не слышишь, что тебе говорят, тщетно прикрывая микрофон, чтобы не было слышно сирен и чужих криков, но знаешь: я ненавижу, что был прав. Еще пару минут — и чертов телефон будет разрываться от звонков. Знакомые — и не очень — будут жалеть тебя, спрашивать подробности — а ты и понятия не имеешь, как это случилось. Уже и не знаешь, кому что ответил, с кем говорил, куда собираешься — словно и сам оказался разорванной нитью, разбитым в пыль стеклом, что уже отзвенело. Даже раны от лопнувших струн больше не болят. Внутри такая давящая тишина, что хочется кричать, чтобы хоть что-то убило ее — и оказываешься сам убитым.       Антон закатывает глаза и недовольно цокает языком, показывая, что все эти высокопарные речи — ерунда на постном масле. «Ты излишне драматичен, знаешь, Арс? Словно монолог для артхаусной постановки репетируешь, а не марафет наводишь», — он играет с завязочками худи и теребит узелок на одной из них — будто огромный кот, который нашел себе развлечение в совершенно обыденной вещи. Арсений стирает влагу со щек и шеи — соленая вода раздражает и вызывает неприятный зуд. Он соглашается с Антоном: слишком пафосно, будто это не обыденная беседа, а речь на Оскаре — только о таком на Оскаре не говорят. Хотя он бы вообще ничего не говорил на вручении заветной награды — лишь поймал искрящийся взгляд и солнечную улыбку и приберег бы их для себя, когда в Питере станет совсем серо и бесцветно.       — Самое трудное — мириться с тем, что время остановилось только в твоей личной вселенной. В статике лишь ты и твое горе, окруженные яркими пятнами чужих жизней, вертящихся настолько быстро, что ты не успеваешь за ними. И тебе приходится делать вид, будто твоя жизнь тоже движется вперед. С тобой разговаривают, что-то советуют, рассказывают шутки, приободряя, но это все плоское, как геометрическая фигурка на идеально гладком листе бумаги — ни тени, ни полутона. Такое ощущение неправильности и искусственности, что хочется сбежать подальше от фальши — да вот только некуда уже бежать. Даже внутренний голос с тобой больше не говорит, потому что ты и так знаешь, что достиг дна пропасти, куда падал все то время с рокового звонка. Он больше не спрашивает, можно ли было этого избежать, если бы ты не ответил на вызов. Он не предлагает проверить дату — нет, там не первое ноль четвертое. Он даже больше не винит. Он просто оставляет тебя в кромешной темноте осознания реальности произошедшего. Наверное, все-таки самое трудное — знать, что солнца в тебе больше нет. Вообще ничего нет.       «Абсолютной тьмы не существует. Нет солнца — всегда есть россыпь звезд. Ты, например, только из них и состоишь. — Ты никогда не был настолько романтичным. — Я решил исправляться, чтобы в твою чудесную голову не лезли глупые мысли. — Дурак». Антон смеется и наклоняет голову, глядя настолько влюбленно, что Арсению хочется плюнуть на все и просто остаться рядом с этим невообразимым чудом. Но на тумбе пиликает телефон, оповещая, что такси подъехало. Арсений в сотый раз проверяет, все ли идеально. «Ты прекрасен, Арс, прекрати себя дергать».       — Когда кто-то говорит, что ты не один в своем горе — ты не веришь ему. Потому что кто вообще может понимать, каково это — остаться в мире, из которого ушли все краски? Но тебя успокаивают, что найдется кто-то другой, кто-то, у кого будет такая же — но бесконечно другая — улыбка, такие же теплые объятья, кто будет шептать в шею глупые комплименты перед сном, будет приносить кофе по утрам, когда ты, еще взъерошенный и не проснувшийся, сидишь на диване и листаешь Инстаграм. И ты отупело киваешь на каждое слово, размышляя: а если сейчас вскрыть вены в этом сером мире — кровь будет такой же серой или все-таки окрасится в последний раз в цвет горя? Но за год ты так и не пробуешь это проверить.       «Почему ты мне это все говоришь, Арс?»       Арсений набрасывает на плечи пальто и хватает висящие на крючке ключи, в последний раз глядя на диван в отражение. Розовые рукава худи доверчиво обнимают белый подлокотник — словно след не вовремя пришедшей весны в аномальную зимнюю оттепель. Кусок дурацкой флисовой ткани, так небрежно оставленный посреди идеального порядка, заставляет глаза слезиться, а мир — кружиться с невообразимой скоростью, будто пытаясь выбросить Арса к чертовой бабушке, и он впивается в ручку двери, ища в ней хоть мало-мальскую опору.       Антон любит любил эту чертову кофту.       — Потому что тебе уже все равно, Антоша.