Цветочек

Как всегда утро Торда началось со стука в дверь. Эдд стучит так каждый день, как посчитает, что уже как бы пора вставать. Он как будильник, который никто не заводил, надоедливая зараза, шустро проходящая мимо дверей. И едко стукающая один раз кулаком. Настойчиво и звонко, будто костяшками. Ларссон был удивлен, что у него получается начать день с ухмылки, еще не открыв глаз. Сегодня мысли проснулись с коварным настроем. За место обыденных издевок над вселенной и ненависти к ней, те решили вспомнить забавный случай. Во первых, чтоб объяснить забавный случай, стоит знать, что Гоулд и Мэтт оказались весьма удивлены, узнав, что их друзья, живущие с ними под одной крышей, время от времени поебывают друг друга в задницы. Точнее, что Томас и Торд вместе. И уже не один месяц. Как они об этом узнали тоже интересная история. Хотя лично Торд считает, что это было совсем не интересно. В плане, а если бы Эдд или Мэттью закатили скандал против гейства, что тогда? Томас уговорил его, сказав, что они друзья, и все поймут, да и поддержат еще, по каким-то причинам он верил Эдду больше чем самому Торду. Может Том променял Торда на Эдда? Тупые мысли. В общем, история заключалась в том, что Эдд когда-то, точно также, шел по коридору, стуча. И у него бывает едкая привычка заходить к Тому в комнату, если тот долго не отзывается или не отзывается вообще. Тогда Риджуэлл, к слову, не переехал еще в обитель Торда. В общем подходит Эдд к двери Тома. Стучит. Тишина. Что-то сказал в дверь. Тишина. Естественно что-то себе в голове придумав, врывается в комнату. А там никого. Ну, собственно, Эдд на панике, думая, что с Томом опять что-то случилось, что он куда-то сбежал, заходит уже без стука в комнату Мэтта. Понимая, что тот ничего не знает и спит, идет в комнату Торда. А Том тогда был сверху. Это было забавно. Ларссон расплывается в еще большей ухмылке и переворачивается на бок. Лицо Томаса тогда было очаровательным еще несколько дней. Смущенная, но до жути вредная моська. Они с Эддом даже не дышали в сторону друг друга целые сутки, пока Торд лично не толкнул черноглазку поговорить с ним. В итоге теперь Эдд никогда не врывается в комнату Ларссона. Ладонь русого скользит по простыни. Память хочет дотронуться до руки Тома, лежащего рядом. Он всегда просыпался от стука и просто потом валялся. Или засыпал вновь, если спал у Торда. А Ларссон в этот момент гладил его по руке. Мог потягать за щеки и пожмякать складочки талии. Не то, что бы у Тома она была выразительна, но что-то там да точно было. Какой-то слишком соблазняющий изгиб. После этого Том утыкался ему носом в руку. А Торд поворачивал его лицо к себе за подбородок и целовал. Иногда, как складывалось настроение у Тома, Торд получал шикарный утренний минет. Мечты разрушились реальностью и шумом голосов где-то за стенками. Простынь рядом с русым холодная. Как лед. Одеяло укрывало только его одного и даже не приходилось тянуть ткань в свою сторону, ведь никто ее не отбирал. Ларссон открывает глаза, полностью убеждаясь, что один как в комнате, так и в кровати. А голос, что доносился с кухни, явно принадлежал Тому. Который не здесь. А там. И не потому что проснулся раньше. А потому что урод и просто издевается. Торд скинул одеяло и резко встал с кровати. Пошатываясь, его понесло на кухню за кофе. Воспоминания о том, что Том его бросил, опять начали грызть нервную систему. Ларссону уже надоело видеть перед глазами как Том отводит глаза в сторону, что-то хмыкает, недовольно сводит брови и говорит, что Торда терпеть невыносимо. И что терпеть он его не хочет. И что они расстаются. И Том переезжает в свою комнату… Из которой успели сделали чулан. У него был шанс передумать, осознавая как много там убирать, да и вообще, почему Томас не подумал, а куда девать весь этот хлам? Понадобился целый выходной день, чтоб убрать комнату. Том с ним не разговаривал несколько дней, порой грубил. Закатывал глаза. Торд всегда видит, когда Том закатывает свои черные глаза. Брови выдают. Ну пусть и катится. Еще и живут в одном доме. Класс. Стоит закрыть за собой дверь как настроение портиться окончательно, ибо голос Риджуэлла прозвучал отчетливее. Буквально на прошлой неделе этот голос сипло шептал ему «доброе утро» под ухом. Да, Том не мастер милый слов, выглядело это так, как будто его по горлу переехал камаз, а он остался жив. Глаза еле открываются, волосы прилипли к лбу и глазам, хрипит как дед. Еще тон такой, как будто он не приятное шепчет, а посылает. Но Торд как раз такое и любит. Ему нравился Том за его принципиальный похуизм. Который рушиться, стоит ему его обнять. — Доброе утро. — хрипит Ларссон, почесывая затылок. Эдд оживленно кивает в ответ, говоря, что скоро освободит кухню. А Торд, непосредственно, залип на другую картину, открывающаяся на кухне. Пока Гоулд что-то крутил с сковородкой, Томас стоял к нему спиной, упираясь бедром и одной рукой о стол, а другой держа чашку. Торд делает пару шагов, поглядывая на ладонь, что на столе. Будь эта картина неделю назад, он накрыл бы его руку своей и другой обнял со спины, прижимая к себе. Желание так и сделать было ужасающе диким. Бледное запястье Риджуэлла будто так и просило нежно сжать его и погладить пальцем по сухой коже. Томас редко когда мазал руки кремом, костяшки вечно сухие и потресканные. Их до одури завораживающе поглаживать. У него еще и так забавно потрепаны волосы… А потом Томас глянул на него через плечо. Безразлично и холодно. — Отвратительно выглядишь. — едко процедил Торд на самое ухо Риджуэллу, пройдя мимо и начав колотить себе кофе и парочку бутербродов. Том хмыкнул, и закатил глаза. Ларссон усмехается, и только ему одному известно, что ухмылка вызвана милым выражением лица, а не его самодовольством. — Это было обязательно? — Гоулд хмуро елозил лопаткой под глазуньей. Та, видно, прилипла и чутка подгорала. — Да ладно, он же правда выглядит не очень, будто пил всю ночь. — русый с усмешкой фыркает. — Ты как? — и теперь уже он смотрит через плечо. Пытается холодно и безразлично. Он знает, что Томас на это купится. Торд «жестокий и слишком эгоист». «Мудак, в общем». — По крайней мере я выхожу счастливее, чем из твоей комнаты. — черноглазка вскидывает брови. Губы дернулись в самодовольной улыбке. Ларссон чуть сильнее сжимает нож, что отрезал кусочек колбасы. Он ее так и не дорезал. У него типает глаз и пропадает ухмылка. Эдд удрученно кладет глазунью на хлеб, поливает майонезом и накрывает свое творение вторым хлебом. Гоулд пытается терпеть. Не зная как помочь. Это их как бы личное. Наверное. А Эдду как никому тошно от этих разбирательств. Меттью-то до лампочки, не он же пытается успокоить их скандалы. Между этими двумя всегда была какая-то искаженная химия. Садисты хреновы. Он все никак не понимал, раз любовь, то как можно бить друг другу морды? И если синяки на руках, шее и бедрах, (А Гоулду максимально было неловко это замечать, когда-то он спросил у Торда, откуда у него синяк на шее, и тот так улыбнулся, что Эдд пожалел о своем волнении) объясняются, то фингалы под глазами выглядят вообще не любвеобильно. — А то я думаю, что за вибрация всю ночь мне спать не дает. Разве смс-ки не прерывисто должны пиликать? — Ларссон опустил нож к дощечке, отрезав бедный кусочек колбасы. — Знаешь, вибрирующий телефон и то поэффективнее некоторых будет. — Томас отталкивается бедром от стола и ставит чашку. — Да неужели? — Ларссон разворачивается, упираясь двумя руками о стол и уставившись Риджуэллу в глаза. — Не помню, чтоб ты возмущался, скорее, помню твои/ — Заткнулись. Двоих парней аж дернуло от резкого шипения Гоулда, который вырубил газ и будто откинул сковородку, что та издала грохот. Злобно посмотрев в глаза сначала русому, на что тот поднял обе руки, а-ля «сдаюсь», а после пепельному, который отвел взгляд, Эдд злостно вздохнул и гордо унес чашку с тарелкой в гостиную к телевизору. За ним так и следовала презирающая аура. Торду она не по душе. Не сказать, что ему не все равно, но когда мамочка-Эдд злится, становится некомфортно. Чертов Томас научил его капельке совести. — Можно хоть иногда быть не таким отвратительным? — Том стал говорить тише, чтоб Эдд не кинул в них что-то с гостиной. Пока шел к раковине, ставя чашку, словил возмущенный и удивленный взгляд Ларссона. — Отвратительным? Я спросил как ты. А что в ответ? — Торд фыркает и обиженно возвращается к приготовлению завтрака. В его голосе прям таки кричала самая невинная обида, которая Риджуэлла, как ни посмотри, всегда раздражала. Такое, эдакое лицемерие. Он ведь не читает его мыслей. — Я думаю, я в порядке, в отличии от тебя. — И с таким тоном, ты хочешь чтоб я не был «отвратительным»? — настолько издевательских кавычек жестами Том еще не видел. Черноглазый вздохнул и поставил чашку на полку. Проходя мимо Ларссона, он положил свою ладонь ему на плечо. Холодную, что Торд прочувствовал это сквозь футболку на своей коже. Риджуэлл оказался к нему так близко, как не был за последние пару дней точно. Русый буквально мог наклонится и поцеловать его. Взгляд так и впился в губы. Уже бледнее, чем когда он проворачивал свои мыслишки на деле. Какой-то ком засел в горле и Торд поднял взгляд повыше, пытаясь не выдать мягкости на лице. — И тебе с добрым утром. Мгновение обрывается, как и ладонь Тома отстраняется от его плеча. Холодок скользит и исчезает. Черноглазый отводит свой взгляд и идет в комнату, видно, собираться на работу. Оставляя Ларссона одного на кухне. С двумя порезанными кусочками колбасы на дощечке. +++ Они познакомились на работе Томаса. Том, вообще, тот еще музыкант, и это не саркастичное выражение. Парню в самую душу залезла бас-гитара. Он бросил музыкальную школу, назвав ее скучной, полностью выучил все тонкости сам и даже стал писать песни, но без клятой бумажки его карьера оборвалась. По тупым правилам школ, слишком взрослых они не берут, а университеты слишком дорогие. Не зная, что делать, парень какое-то время висел на плечах у своего друга детства — Эдда. Тот, будучи художником, постоянно хвастался своими умениями и первыми анимациями, так что черт его знает, как судьба так вышла, но начав рисовать от скуки (а Томас вообще не умел рисовать) тот добился не плохого успеха и всунулся в курсы тату. Впрочем, познакомились они, когда на пьяную Ларссон влетел в его салон. Поздний вечер, Томас готов был уже собирать свои манатки, остальные уже ушли, и врывается это. Чудо. С плывущими глазами и странным картавым акцентом. За ним влетают два парня, перепуганные, сконфуженные. Извиняются и пытаются выпроводить дружка за плечи обратно к выходу. «Да куда тащите, это единственное все еще открытое место, а-ну пустите, дебилы недоделанные!» «Эй! Ты!» «Набьешь мне татуху?!» А Риджуэлл человек очень интересный. По правилам он мог бы сказать, что они закрыты, вызвать милицию. Там до закрытия минуты 3 оставалось. Но, Томас это Томас, он кивнул этому буйному иностранцу и сказал, что только если маленькую. Этот русый резко вырвался из хватки. Друзья смотрели ошарашено и взволновано. Один сказал, что стоит делать это на трезвую. Второй сдержано усмехнулся, но даже попытался остановить его за плечо. Буйный пьянчуга свалился в кресло и уставился на Томаса, пристально разглядывая. Губы тонкие. То ли шрам, то ли царапина на щеке. Глаза серые-серые. «А ты ничего.» «Будь я еще больше пьян, попросил бы набить свой номер.» Риджуэлл невольно посмеялся. Было иронично, что он думал буквально о том же. Хотя вероятно больше посмеялся с реакции его друзей. Такой, очень и очень неловкой. Испанский стыд, кажется так это называется. «Так что вы хотите набить?» «Торд.» «Что?» «Меня зовут Торд. А тебя, черноглазка?» Томас не мог сдержать смеха от взгляда друзей. Торд показался ему очаровательным клиентом. Риджуэлла еще и заинтересовал символ, который тот хотел набить на лопатке. Какую-то закорючку, которую сам же нарисовал на бумажке. Рисование точно не его, Ларссон тогда вывел эту закорючку так криво, что Томасу пришлось ее перерисовывать. В итоге тату набита, а русый пьян и счастлив. Томас не раз залипал на спину Торда, а как тому пришлось накидывать одежду обратно, залип еще и на его торс. Написав свой номер на визитке, тот отдал ее Ларссону, а на следующий день они встретились прогуляться. Эдд тогда уже переехал вместе с Мэттом в другой город. Реализовать мечты, так сказать. Риджуэлл откопал себе связи в том же городе, и так как мальчики сошлись, было решено съехаться всем вместе. К буйному характеру Ларссона пришлось привыкать. Он много курил, был грубым, зато честным. Не любил когда кто-то медленно собирается и мог на всю ночь пропадать в тире. Которым заведует. Томас никогда не знал откуда у Торда столько связей. Порой есть ощущение, что он знает весь город. Он весь из себя такой дерзкий и наглый. Беспринципный. Внимательный. Осторожный и чертовски своенравный. Томасу, без особо сильных перспектив, без искры в серой повседневности, с безразличием ко всему, такой дурной и яркий нрав был настолько по душе, что Эдд порой закрывал уши подушкой. Но он частенько перебарщивает с грубостью. А еще думает, что всегда во всем прав только он. А у Томаса упрямства тоже хватает. В какой-то момент все оборвалось и Торд даже не понял из-за чего. Вроде бы все как всегда, а вроде бы Том уже строит обиженную девчонку от того, что Ларссон сказал ему заткнуться. Это было настолько глупо, что русому сводило крышу. Он вечно был грубым и Тому всегда было нормально. Он сам грубил, они грубили друг другу, знаете, душить друг друга это тоже грубость. О, или опаздывать на пол часа. Это грубый эгоизм по отношению к тому, кто ждет. Торд считает что опаздывать это жесть как грубо. Когда Ларссон злился, Томас его затыкал и это тоже грубо. Но почему-то Торд не истерил и не говорил, что это перебор. Ладно, может он переборщил когда поиздевался над его неудавшимся мотивом песни. Ну или целый месяц подкалывал с неудавшейся стрижкой. А может Торд проебался и когда согласился пойти на концерт, на который ему было до лампочки. А Тому нет. Вообще нет. Ладно, может он понимает свои ошибки, которых могла быть не одна. Но он не понимает, почему нельзя было говорить по мере поступления, а не срываться без должных объяснений. Последняя неделя уже точно как суто угрызения совести, из которых он не вылазит. Торд опять кипел от неразборчивых и смешанных мыслей к концу дня. Он и кипел, когда покупал цветы. Это было очень спонтанное решение. Выйдя с работы, Ларссон разрывался между пойти домой, пойти напиться, зайти обратно и пострелять, и забрать с работы Риджуэлла. А ларек с цветами встретился по пути. Он вспомнил насколько это была стебная тема. С цветами. Томас ненавидит цветы. Считает, что самые презентабельные из цветов это кактусы. Ну потому что они колючие и за ними ухаживать и плевка хватит. Они тогда общались об этом и Торд очень внимательно рассматривал его лицо и глаза, куда они смотрят и будто пытался понять о чем он думает. Самое странное в этой ситуации было то, что как бы сильно Риджуэлл тогда не поносил цветы, стоило Ларссону отлучится на минут 10 и купить ему самую галимую связку из троих синеньких цветочков, (Торд даже не знал, что это за цветы, он просто хотел вредно пошутить, как обычно, Том их не любит, значит на, держи) так Томас затих как рыба. Нет, он конечно кинул, возмущенно так, «Это что?». Изогнул бровь. Все как полагается. Фыркнул. Еще и мило выпучил нижнюю губу, понимая для чего Ларссон это сделал. Торд тогда поцеловал его в щеку, приобнял за талию. Он думал, что в какой-то момент Томас забьет на эти цветы и куда-то их выкинет. Но он донес их до дома. И попросил у Эдда вазу. И они стояли еще пару дней. И Томас ни разу не сказал о них ничего плохого. Он их не упоминал вообще. А Торд ждал. А потом один раз он заметил с каким выражением лица Том на них глянул. Как же Торд хочет это вернуть. Конечно он не отсталый придурок, который станет просто злится на черноглазого чисто из-за того, что он его бросил. Нет, агрессия конечно есть. Еще и какая. А возмущение и упрямство вообще не хотели затихать. Но держа в руке точно такую же дряхлую связку цветов и шагая в сторону работы Риджуэлла, он думал только о том, как снова бы его обнять. Его прикосновения сводят его с ума, он скучает по его телу рядом с утра под одеялом. Скучает, когда ему бьют подзатыльник от какого-то грубого выражения. Ларссону нравилось, как его пытались исправить нравоучениями. Томас был очень мягким, хотя прикидывался несокрушимой ледышкой. Ларссон шел и думал о том, что стоит сказать. Он же не какой-то придурок просить второй шанс или с ходу извинятся за все. Кого он обманывает, даже захотев, он не сможет просто так это сказать. Ему нужно либо быть вусмерть пьяным, либо несколько-часовая терапия Тома, чтоб стать чуточку откровеннее. Покачав головой, Торд вздыхает. Подымает голову, и понимает, что за поворотом по прямой та самая дверь, из которой выйдет Том через минут 10, наверное. Ларссон выходит, и видит Тома. Стоящего перед дверьми с каким-то парнем. Том улыбается этому парню. Пожимает за руку. Цветы сжимаются и выкидываются на землю. Торд заворачивает обратно, засовывая руки в карманы и доставая сигареты. Да катиться он к черту. Внутри что-то так кольнуло. Торд поежился, сжал зубы и поднес сигарету к губам. Он слишком не такой для подобного.