Я открою все твои двери

      Одна, две, три цветные стеклянные призмы. Перстень с густо-бордовым камнем. Коробка от поющего амулета. Любезно оставила на столике в гостиной, чтобы мог поглазеть напоследок.       И для чего, собственно? Волшебных побрякушек не видел? Опять какое-то снисхождение. Хозяйское такое, и абсолютно бесправное.       Так, а что с настроением? Не ожидал, что будешь чудом спать, как младенец до часу дня? Без кошмаров, без тревоги в кои-то веки.       Поначалу повалился в постель в диким гулом в голове. Всё хорошо, мой милый. Я рядом, — сладко мурлыкнула Катарина. Следом проникла невидимой мягкой лапой сквозь рёбра. Погладила само сердце. Пустила когти, сжала, и начала трясти, что было сил. Чёрт! Драко колотило в какой-то горячей испарине. Даже заскулил. Быть может даже, беззвучно зарыдал… И отпустила.       Убаюкала.       Этот голос, как из самой глубины души, и в нём… что это было? Да пусть даже тёмное… Знай он раньше, что в этих стенах можно найти успокоение, не пришлось бы опустошать запасы винного погреба.       А ведь поначалу это был просто очередной подсмотренный спектакль «Грейнджер любится с книгой». Шепталась в обнимку, пальцами опять — легонечко так… Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться со словами «давай, поцелуй ещё». И тем более дальше, когда она и правда поцеловала книгу.       Почему у неё получилось открыть? Великая любовь к чужим вещам? Она уж точно никак, ну просто никаким боком, не относилась к старинному роду и его реликвиям. Неужто священный трепет перед книгами обладает особенной магией? Все вот эти поглаживания, такие мягкие, даже слишком для такой деревяшки. Эти глаза — такие огромные, влажные, как у лани. Такие пронзительные. Впечатлилась, затрепетала, как маленькая. Хотя тут, по правде, очень сложно было не впасть в чувства.       Потому что и его зацепило. Было бы глупым врать себе, что внутри ничего не опрокинулось. Очннь даже опрокинулось. Зашевелилось. Породило новую злость.       Какого черта, Малфой? — главный вопрос этого дня. Почему какой-то левой девке не похер, а тебе — да? Ни черта не знал, что есть прямо под носом… Почему левая девка откопала тебе семейные реликвии, а ты лежал долгое время, как чмо, ни о чем не подозревая? Стоить ли вякать что-то там про бесправность, когда тебе похер на всё? Только бы жалеть себя. Дрочить до бесконечности мысль, что больше не обсыпанный золотом мальчик. Что фамильную гордость втоптали в дерьмо. У левой девки вообще ничего нет, но все равно пыжится! А ты?       Неужели не понял, что вздувать пафос до бесконечности не получится? Понял, понял, и ещё как! Что он бесповоротно лопнул, как мыльный пузырь. А дальше-то что, когда старая карта реальности порвалась в клочья? Неужели за напускной крутостью нет ничего? А как же кровь твоя чистая? Волшебная донельзя. Где её сила? Что ты вообще знаешь о своей семье вот с этой стороны?       Так и лежал бы дальше, но, благо, левая девка пожаловала… И, блядь, она даже не бесит сейчас… Вторглась, нашла, снизошла. Пожалела. Впечатлилась, затрепетала, расчувствовалась…       Уже наверняка свалила на праздник.       Это и хорошо. Он не в себе, и нужно бы меньше посторонних наблюдательных глаз.

***

      Настоятельная просьба не опаздывать. Джордж придумал так много всего. — так гласило последнее сообщение Джинни.       Эти слова обнадёживали. Джорджу придумывалось что-то новенькое — всё не так плохо, верно? Ей хотелось верить, что весь этот очевидный печальный налёт невосполнимой утраты ушёл навсегда — очень хотелось.       На случай, если торжественность будет не к месту, Гермиона надела на ноги изящные туфли-балетки и, сложив в волшебную сумочку джинсы и топ, накинула длинную тёмную мантию — скрыть приобретённый этим летом в Париже не самый прозаичный наряд. Это был бледно-розовый комбинезон из лёгкой, струящейся, слегка мерцающей ткани, состоящий из укороченных летящих юбки-брюк и облегающего топа с открытой спиной и завязкой-шарфом.       Впрочем, плевать на внешний вид. Лишь бы узнать в этом доме ту самую тёплую атмосферу… Пока что всё радовало. Пахнет чудесно, во дворе порядок, внутри яркий свет, музыка, а сад — в буйстве цветения.       И Джинни.       Яркая, лёгкая — стояла на крыльце, как будто ждала её. В чудесном платье цвета моря с пышной юбкой, спускающейся к коленям подвижной белой пеной. Мерлин, рыжая бестия стала ещё краше со своим свежим золотистым загаром. Особенно когда вспыхнула радостью, увидев подругу. Метнулась навстречу.       — Ура! — тихо произнесла она, обнимая.       — С днем рождения!       — Дай-ка взгляну на тебя, модная штучка, — игриво блеснули светло-карие глаза именинницы, когда они обе вошли в дом, и Гермиона решила скинуть с себя хмурое «прикрытие». — Ты просто невероятно красива. Единственное… хмм… — Джинни бросила взгляд на плоские балетки, — будущему Министру нужно учиться ходить в правильных туфлях.       Не успела Гермиона опомниться, как лёгкая вспышка заставила устремиться ввысь её пятки. Через несколько мгновений она «выросла» на добрых четыре дюйма.       — Вот так, — довольно подвела итог Джинни. — Удобно?       — Как ни странно… очень, — улыбнулась Гермиона и покружилась.       — Они заколдованы особым образом: ты будешь чувствовать себя неустойчиво только в близком присутствии какого-нибудь симпатичного парня. В остальных случаях можешь бежать хоть во всю прыть.       Но зачем?       — Как-то одна очень интересная дама рассказывала мне, что женская уязвимость особенно завораживает. И сама находила большую любовь всякий раз, когда падала с каблуков. Да, знаю из какого ты теста, дорогая — подмигнула Джинни, — но, быть может, ты скажешь мне спасибо.       — Кстати, о большой любви… — перевела тему Гермиона и замолкла, произнося про себя:       А Гарри приедет?       — Ох, нет, — махнула рукой Джинни, едва заметно сбавив улыбку. — Тут я без иллюзий, слава Мерлину. Ничего не жду, и правильно делаю.       — Скучаешь по нему?       О, Годрик! Гермиона, это же самый глупый вопрос, что ты когда-нибудь задавала.       — Конечно скучаю, — ответила Джинни. — Как и ты, и все мы. Но он ведь как будто всегда был такой — весь в себе. Ему давно нужно было это отчуждение, а тогда было слишком много внимания и событий, да и вообще не получалось просто спокойно взрослеть. Плюс, мне не привыкать к невозможности быть с ним. Ну что? Всё хорошо. Моя жизнь была и остается здесь, и я наслаждаюсь ей. В конце концов, на свете всегда найдётся кто-нибудь, кто сможет порадовать меня общением, дружбой или… даже невинным флиртом. Говорят, это полезно, — подмигнула она с хитрой улыбкой.       — Это всегда подходило тебе больше, чем мне. Знаешь ведь. Тем более…       За их спинами послышались шаги и вежливое мужское «добрый вечер, леди».       — О, Гермиона, — оживилась Джинни, — разреши тебя кое с кем познакомить.       К ним подошёл невысокий стройный шатен, по виду лет примерно двадцати восьми. Приятное лицо с аккуратной бородкой, доброжелательная улыбка, светлые зелёные глаза. Одет он был неформально, но весьма стильно… И парфюм — Гермиона узнала в нём один из множества модных, блуждавших ароматным шлейфом по коридорам Министерства.       — Это Энди Смаджли, репортер «Ежедневного пророка»… Гермиона Грейнджер. Красавица, живая легенда и мой лучший друг.       — Очень приятно, мисс Грейнджер, — улыбнулся он шире и аккуратно прикоснулся губами к тонкой кисти руки. — Я наслышан о вас, и для меня огромная честь…       — Энди, — почти перебила его Джинни, — Джордж очень просил подойти к нему в гостиную, сразу как вы придёте. Говорил, это срочно.       — В таком случае, с вашего позволения, я пойду, — улыбнулся он ещё раз, глядя на Гермиону. — Благо весь вечер впереди…       Новоиспечённый знакомый почтительно откланялся и исчез из виду…       — У Джорджа куча идей по поводу рекламы в газете, потому Энди здесь сегодня чуть ли не самый желанный гость, — сказала Джинни тихо. — И… видела бы ты его лицо, когда я сообщила ему, что ты обязательно будешь на моём празднике. Прям благоговение! Уж не знаю почему. Возможно потому, что как следует хлебнул, пока была вся эта травля из-за крови. Его родители — оба волшебники, но оба маглорождённые. В общем, с ним всякое было… Он очень хороший парень, уговаривает меня стать спортивным обозревателем в «Пророке»… Ну, когда-нибудь, когда я решу оставить спорт…       — Новые знакомства и общение — это всегда здорово, — улыбнулась Гермиона. Особенно приближенные Министерства. Особенно друзья друзей. Особенно симпатичные…       — Ты же сейчас ни с кем не встречаешься? — непринуждённо спросила Джинни, и почти сразу же получила от Гермионы картинно скрещенные на груди руки и саркастический взгляд.       — Ну да, есть один… По долгу службы…       — Ох, прости, я и забыла. Ты же на практике бок о бок с этим белобрысым кретином и… по дурацким правилам должна все время там обитать, — шепнула Джинни, поморщившись, но тут же взгляд её загорелся, а брови игриво приподнялись. — Но и с ним можно развлечься, и у тебя как нельзя кстати есть полнейший карт бланш. Подвесь вверх ногами, облепи орхидеями, заставь петь… Будет кусаться — преврати в пушистого зайку… в наморднике.       — Ты не представляешь, но кусается он сейчас не больнее старой беззубой собаки. Ты бы видела…       — Что, совсем жалок? А картинка, говорят, была весьма неплоха, — вздохнула Джинни, и Гермиона округлила глаза от удивления. — Ну а что, — тут же принялась она объясняться, — в школе-то считался красавчиком, и совершенно точно нравился многим. Объективно ведь да. Только как картинка.       — Ну…       Больше этого недоуменного ну Гермиона ничего не смогла выдать, потому что комментарий подруги был для неё полнейшей неожиданностью.       — Знаешь, а вообще поделом ему! Может теперь его хоть чему-то научит жизнь.       — По правде, мне всё равно. К тому же я не верю, что люди меняются…       — Всё верно, не меняются, — встряла внезапно в разговор Молли, приобнимая девушек за тонкие талии своими тёплыми руками, — но это не значит, что не могут открыть в себе новое, ранее неизведанное, но заложенное изначально. А о ком речь?       — Да неважно, просто рассуждаем, мам.       На этом разговор пришлось замять, обнять миссис Уизли, прижавшись к мягкой груди. После поспешить в сад, где Джордж и Рон вот-вот готовились начать праздник.

***

      Это была яркая и громкая феерия в духе близнецов.       Сначала вплывающий над головами гостей огромный «Ежедневный пророк», будто состоящий из маленьких искр. На первой полосе крупно: «Министерство Магии объявило имя самой прекрасной волшебницы мира»…       Далее иллюзия, где команда «Холихедских гарпий» кружит на мётлах и запевает «Джи-джи-джи-джииии»…       Далее Джинни в самом центре стола тянется к появившемуся из их рук крохотному подарку, и тут же одёргивает её, потому что тот моментально вырастает в размерах. Следующее касание — и подарок уже сильно вытягивается в длину…       Потом круглые глаза, и готовность закричать от восторга, потому что догадалась, что было в той большой и длинной коробке. Потом с неба — рой лепестков, и они кружат вокруг неё, плотно смыкаются широким разноцветным торнадо, чтобы скрыть от глаз гостей. Через несколько мгновений водоворот уже в воздухе, в форме сферы, и рассыпается в стороны — открывая именинницу, сидящую боком на новенькой метле с широченной счастливой улыбкой. По обе стороны от неё — Рон и Джордж, так же на мётлах, деликатно целующие кисти её рук, как истинные джентльмены…       Далее — взрывы, овации, браво и объятия. Когда рыжеволосая троица коснулась земли в разноцветном облаке дыма, а лепестки цветов собрались над столом в пышное покрывало-навес.       Браво, Джордж и…       Рон. Взгляд Гермионы невольно приковался к нему.       Она была безумно рада видеть его улыбающимся. И вместе с тем, окончательно не понимала больше ни одной пролитой по нему слезинки. Это же Рон — друг. Дружище. Он ведь всегда был им. И ничего, пожалуй, не могло быть иначе. Даже несмотря на то, что он был её первым мужчиной. Это так странно, но даже последняя короткая интрижка в Париже — романтичное прощание с детством, не более — вызывала больше эмоций, чем столь желанная когда-то связь с ним. Чем вся агония неразделенной влюблённости.       Словно почувствовав на себе взгляд пары внимательных карих глаз, Рон повернул голову и улыбнулся. Тут же, покинув круг близких, сделал несколько шагов навстречу, подхватил и буквально подбросил её в вверх на сильных руках.       — Привет, Гермиона. Я так рад.       — И я. Очень рада быть здесь, — она обняла его за шею. — Как ты?       — О, идём, поговорим чуть в стороне, тут так шумно…       Он взял её за руку, и они отправились чуть вглубь сада, отдаляясь от места событий.       — Я хорошо. И… у меня есть новости. — Рон сделал глубокий вдох. — В общем… Я бросаю спорт.       Что?       — Ты решил бросить квиддич? — это и правда новость! — Но у тебя так здорово получается. Тебе очень это идёт.       — Ну а что, квиддич? — пожал плечами Рон. — По-настоящему его ведь нельзя бросить, он так и будет со мной… По правде там нет чего-то серьёзного — вот и решил, что это всё-таки не моё. Насладился успехом, громкими овациями, славой… Но это, знаешь — такая мишура. Я понял, что нужен моей семье здесь, на земле. Решил уже, что буду помогать Джорджу с их с Фредом начинанием. Меня прям как осенило в какой-то момент. Типа вот так — раз! И решилось само. Наша семья, наша Нора — тут ведь мои корни. А остальное, — небрежно махнул рукой в сумрачный вечерний воздух. — Пока будем горой брат за брата, никакие там тёмные мрази, мнящие себя чёрт знает кем, не посмеют нас подрубить.       И верно. Гермионе вдруг показалось, что всё всегда шло к этому остепенению друга. И не было более причины как-либо критиковать это решение. Которое было решением взрослого.       — Ну а ты? Чем ты сейчас занимаешься? Джинни говорила что ты уже начала практику в Министерстве, но подробностей я не знаю.       И это хорошо, друг. Зачем тебе лишние эмоции?       — Ну, подробности мне раскрывать и нельзя. Я сейчас работаю со старинными артефактами. Могу только сказать, что есть некоторые сложности, но в целом это интересно и увлекательно.       — Здорово, — улыбнулся Рон… — Это же очень твоё — увлекательное изучение и сложности. Если тебе и правда нравится, то я очень рад.       — Нравится, — легко улыбнулась Гермиона и увела взгляд.       Потому что тут над друзьями ожидаемо развернулась и замерла та тема, на которую ей больше всего хотелось поговорить — Гарри Поттер. Где он сейчас, почему его нет рядом с близкими и возлюбленной? И, видимо, эти вопросы были настолько сложными и неприятными, что в тёплом августовском воздухе повисло молчание.       Почему так бывает: когда часто беседуешь с людьми про себя в мыслях, в реальности речь уже так не льётся ручьём. Лишь слабой струйкой.       — Рональд, вернитесь с небес на землю, пожалуйста… — послышался голос Джорджа.       Годрик, спасибо, что прервал эту дурацкую паузу.       — Идём, тебе и правда некогда сегодня.       — О да, это точно. Но мы ещё успеем наговориться. Ты же не сбежишь прямо сейчас?       — Конечно нет…       Но уйти раньше всё же придётся.

***

      Тот вечер нравился Гермионе — то как он гармонично вылился в тёплый и яркий семейный праздник с приятными лицами, смехом, шутками, фокусами, весёлыми танцами, непринужденным разговорами на разные темы. С нежным облаком ароматных цветов над головами гостей. С кучей интересных подарков.       Именинница ни на секунду не думала грустить и отлично проводила вечер в компании друзей. У четы Уизли-старших дела, совершенно очевидно, шли на лад. Рон и Джордж активно поддерживали друг друга в планах по бизнесу. Крайне порадовало появление чуть опоздавшей Полумны, которая представила своего возлюбленного — внука знаменитого магозоолога.       Завтра отчёт, Гермиона, — шепнула ответственность, успешно пробравшись сквозь хмель и гул праздника. Эх, а ведь он ещё не начал стихать в пользу лиричной медленной музыки. И вот прямо сейчас нужно бы встать с уютной банкетки, оставить недопитый коктейль на столике. Но…       — Позволите, мисс… Присесть к вам ненадолго.       Перед глазами материализовался Энди, и Гермиона, утвердительно кивнула с лёгкой улыбкой.       — Вы ведь работаете с мистером Трумэном?       — Да, — спокойно ответила она.       — Он мой очень хороший знакомый. Я могу с уверенностью сказать, что вам очень повезло с наставником. У него свои счёты с Пожирателями, и… он никого не щадит.       — И это верно, я считаю. За что их щадить?       — Ну, некоторые полагают… не буду называть имён… что нужно бы полегче. Якобы вина не доказана, а те, кто раскаялся, достойны искупления, и все такое. Но, по мне, люди, ставящие себя выше других, мнящие себя каким-то богами, заслужили хорошего приземления.       По правде говоря, Гермионе очень не хотелось сейчас об этом думать. Кто она такая, чтобы решать, кто достоин благ, а кто нет? Тем более не зная всех подробностей и деталей. Отдалённо она понимала даже, что вообще не хотела говорить, однако эта беседа могла оказаться полезной.       — Я очень прошу, только не сердитесь на меня, мисс Грейнджер, — максимально тактично произнёс репортёр. — Но так вышло, что я знаю подробности о вашем первом задании…       Что??? Гермиона, по видимому, не сумела побороть себя и не нахмуриться, однако ничего не сказала.       — Я же журналист, через нашу братию много чего проходит. Часто по заказу того же Министерства. Можете не беспокоиться: все, кто не был в курсе, так же не в курсе и останутся.       — Это хорошо, — посмотрела на него Гермиона чуть потеплевшим взглядом, — но я бы не хотела комментировать что-либо. Потому что это только моё дело.       — Понимаю… Я этого от вас и не попросил бы. Я только хочу сказать. Вы даже не представляете, какое важное дело делаете.       И какое же? Так ли нужно сейчас льстить новоиспечённой практикантке, не добившейся ещё какого-либо вразумительного результата? Или… что это в его глазах? Злорадство?       — Если оторвать от корней заносчивую семейку — через время уже никто и не вспомнит, кто это были такие. Просто фамилия с сухой историей в фактах. Это и правда великое дело.       От второго упоминания слова «корни» за один вечер у Гермионы как будто закружилась голова. Заиграла долгожданная медленная музыка, но она быстро попрощалась с собеседникам скромным кивком и полуулыбкой.       Подхватив сумочку, Гермиона направилась через дом к парадному крыльцу. Туда, где меньше народу и шума. Чтобы запить это подобие разочарования свежим воздухом и закусить добрым словом.       Оторвать от корней? Она этим занимается по его мнению? Какая нелепость. Он, кажется, слишком много берёт на себя! Некоторые писаки ну прям мнят себя чересчур сведущими. Скитер — отличный пример. И этот, видимо, недалеко ушёл от коллеги…       Девушки в платье-море нигде не было видно. Вместо неё обнаружилась другая — со светлыми волосами, заплетенными в причудливую косу с синим бантом на конце. В ушах сверкнули крупные полумесяцы из лунного камня — под цвет странного на вид платья-мешка, расшитого большими синими звездами.       Полумна…       — У Рольфа завтра важное мероприятие, и он отправился домой, — спокойно проговорила она, вглядываясь в ночное небо, словно провожая кого-то. — А я сказала, что желаю остаться ещё.       — Я бы тоже осталась, но сейчас отлично понимаю твоего друга, — ответила Гермиона, равняясь с ней плечом к плечу.       — Жаль. Здесь так чудесно. А ты сегодня очень красивая…       — Спасибо… — И внезапно для себя добавила тихо: — А тебе идёт влюблённость, Полумна. Ты как будто…       — О, ну что ты, — перебила Лавгуд в своей привычной манере, и их взгляды встретились. — Я всё та же, поверь мне. Это же всего лишь мужчина. Он же не может повлиять на мою природу и как-то меня изменить. Разве что чуть больше раскрыть…       Это всё-таки невероятно, насколько эта неземная, летящая натура была истинной глыбой — несгибаемой, непоколебимой и цельной. Полумна умудрялась каждый раз очаровывать всё сильнее.       В порыве нахлынувшей нежности, Гермиона обняла её.       — Знаешь, иногда я думаю. Если бы я не была Гермионой Грейнджер, я бы хотела быть Полумной Лавгуд.       Чтобы уметь по-настоящему плевать на чужое мнение. Чтобы даже не пытаться быть кем-то, кроме себя. И уж точно никогда не пытаться заслужить любовь или уважение. Как суметь быстро впитать эту мудрость?       — Ох, Гермиона, мы ведь с тобой такие разные, но сила в нас течёт одна и та же, — мягкая белая рука легко провела по обнажённой спине Гермионы. — Я не про магию сейчас, а про наше… нутро. Всё, что мы совершали, и все блага, за которые мы боролись, в итоге победили… Почему? Ты же знаешь. Не из книг, а из своей души. Чего не было у всех этих злодеев, но что есть в нас? Мы все это знаем. Так что отчасти ты и есть я, а я — ты…       Гермиона посмотрела на неё внимательно.       Всё ведь верно, и после этих слов как будто совершенно нечего было сказать. Она молчала, мысленно соглашаясь, и знала, что Полумна это прекрасно понимала.       Чудесные слова. И вот прямо сейчас праздничный вечер окончен. Пойти найти Джинни, Рона, всех остальных, обнять на прощание, поблагодарив.       Нет, просто уйти. Завтра сложный день и её первый отчёт. Они поймут.       Пора.

***

      Этот был момент возвращения из большого мира обратно в свой — маленький и потаённый. Скрытый от посторонних. И если у нормальных людей это должен быть уютный уголок с очагом и возлюбленным, то у Гермионы всё было наоборот.       У домика Малфоев её застал дождь. Блин, забыла в Норе свою мантию! Быстро сотворив над головой защиту, распахнула дверь, вбежала, и вот…       Только что вокруг царили радость и любовь. Только что звучала весёлая музыка и все улыбались. А тут…       Тут тоже музыка. Кристально чистая. И полумрак. По стене напротив входа в гостиную плыли холодные блики.       Здравствуйте, одиночество и отчуждение.       Здравствуй, холод.       Медленная мелодия, волшебные струны. Гермиона знала, откуда она, и потому осторожно заглянула в открытую гостиную и… замерла.       Стены словно окрасились в густо-синий цвет ночного неба. Вернее, это и было ночное небо, накрывшее куполом комнату. И только камин продолжал выдавать своё присутствие.       Медленно по кругу — дышащее, глубокое. Оно казалось таким настоящим.       Под люстрой в воздухе покачивался амулет Катарины, и когда Гермиона подошла ближе, то увидела и всё остальное. Три призмы преломляли падающие от кристалла лучи и создавали магическую иллюзию.       — Так вот, как это работает, — произнесла она едва слышно, и звуки начали затихать.       — Красиво, правда?       Слегка сиплый голос за спиной заставил чуть вздрогнуть. Малфой. Она и не заметила, что он здесь.       Вышел из тени. Высокий, бледный. В белой рубашке, застёгнутой чёрте-как. Отражение синего придавало ему мертвенный вид. Застывший, холодный.       — Она поёт про звёзды… Поэтому мы их и видим сейчас.       Он подошёл к Гермионе и, вытянув руку вверх, едва коснулся указательным пальцем волшебного камня. Музыка зазвучала снова.       Спой для меня, Катарина, давай. Мёртвые голоса — лучшее моё утешение. Никто из живых не узнает о слабости, о страхах, о том, что так мучает. Спроси у плаксы из толчка Хогвартса — она всё поведает.       Салазар! Грейнджер такая тихая и послушная. В красивом наряде, за который, видно, что хорошо заплатила. У неё что, вкус есть? Волосы спускаются мягкими волнами с одной стороны. И… она как будто немного замёрзла, если судить по груди, на которую сложно не пялиться.       Она же только что с праздника, шепнула реальность. Настоящего, мать твою. Там, где люди, и веселье, и всё то, чего у тебя не было тысячу лет. Да ей похер на это уныние. На тебя похер. Всё, что ей надо, возьмёт и не спросит. Захочет — уйдёт. Вот так просто — фыркнет и свалит.       Смотрит по сторонам, медленно поворачивается и ускользает…       Всё верно, вали. Ты же просто не можешь быть тем человеком, кто мне сейчас нужен! Ты же Грейнджер. Заучка, бревно. Просто в красивой обёртке. Твоя кровь мне не подходит… Слишком уж…       Какая? Грязная?       Красная.       Стой!       — Стой. — окликнул таки.       Замерла. Стоит, смотрит. А этот наряд чёртовски хорош! Давай, заучка, вскинь брови, изрыгни нравоучение. Сам пошлю.       Два медленных шага навстречу.       Давай… яви мне свой взгляд лани, назови моё имя. Ещё раз…       Ещё шаг.       Просто ни слова.       Он молча подошёл к ней и протянул вперёд руку. Ради Мерлина, ни слова. Не вздумай наказывать. Не смей! Просто прими приглашение.       Поняла. Приняла. Смотрит во все глаза.       Гермиона не поверила себе на секунду.       Вот ты какое — торжество одиночества. Попала с праздника жизни прямиком в лимб. Здесь нет ничего кроме мёртвых иллюзий и одной полумёртвой души. И ведь точно — его черты лица, были как нельзя, правильными. Правда, красивыми. Если отбросить всю мерзость, что когда-то срывалась с этих правильных губ…       Тебе здесь не место, Гермиона. Остановиться бы…       Так почему не ушла? Любопытно тебе, Гермиона, или нужно его пожалеть?       Зачем позволила прикоснуться к себе, м? Зачем разрешила обнять свою талию этой руке? А рука-то тёплая, крепкая. Нравится что ли?       Твой первый медляк на сегодня, и браво — это первый с врагом.       Грязнокровка с истинным аристократом. Вот его лоск — на месте сейчас, даже в этой небрежной белой рубашке. Прямая осанка, взгляд свысока, красивая, строгая холодность. Так одинок, что снизошёл до проявления слабости… Забавно. На счастье она сейчас тоже прекрасна. Напитана весельем и праздником, и нравится себе сегодня особенно. Высоко стоит на волшебных каблуках Джинни.       Это же просто мужчина — свежеуслышанное голосом Полумны Лавгуд. А если точнее — просто мальчик, тот самый потерянный. Растерянный. И не важно, кем он мнил себя сто лет назад.       Голос Катарины медленно лился по комнате. До чего же он всё-таки дивный! И будто забыла уже, что рыдала, когда его впервые услышала. Думаешь попытаться раскрыть его тайну? А не страшно и сейчас зареветь?       Нет. Что там тёмного в артефакте — тоже плевать. Отчего-то только одно понимание: ей, Гермионе, очень важно быть сейчас здесь.       Потому что она знала, о чём говорила Полумна — что в ней есть такого, чего нет в проклятых злодеях. Ты принесла сюда праздник. Отдай, отдай, ради Мерлина, эту частицу. Не видишь что ли, как человек перед тобой отчаянно нуждается в этом глотке. Танцуй Гермиона. Просто танцуй и молчи. И не думай. Смотри вокруг. Просто подыши одним воздухом. Одним. Воздухом. С Малфоем. О, Годрик. Она чувствовала сейчас, как он дышит. Как размеренно поднимается его грудь. Чувствовала свежесть исходившую от кожи под белой рубашкой. Ворот небрежно распахнут, обнажая тело до грудины. Да, чёртов Малфой, это красиво.       Тёплая. Она такая тёплая. Перед тобой прямо сейчас. Тёплая. Живая. Женщина. Рука чувствует, как она легко изгибается, поддаваясь чарам томной музыки, а вторая держит её ладонь, маленькую и тонкую. И похер, кому она принадлежит. Пока молчит, пока послушная. Пока рядом. А мелодия льётся патокой, лезет под кожу, и дальше — в нутро. Царапает, хватает когтями, стучит кулачком тук-тук-тук. Ты живой там уже? Если нет, то буду литься ещё. И ещё. Пока снова не зарыдаешь, не затрясешься так, как… она прямо сейчас. Сжала тонкие пальцы на его плече.       Что это, Годрик? В какой момент у неё началась дрожь? Гермиона остановилась, пытаясь унять своё тело. Эту тряску в лодыжках, коленях, все эти мурашки на коже… Джинни, чертовка — наколдовала какую-то чушь! Подняла взгляд круглых глаз. Он смотрит на неё тоже, зрачки расширены дочерна. Он знает, что с ней что-то не так. И что дальше? Посмеётся и оттолкнёт? Ну давай.       Дрожит, будто замёрзла. Покачала головой.       — Она поёт не о звёздах, — её едва слышный лепет… Его ладонь на её талии сжалась на мгновение, и карие глаза стали ещё больше.       — Нет. Но из всей песни только они материальны.       Материальны. Гермиона поняла, что его рука… обе руки, тянут её ближе и… через один быстрый вздох между ними больше нет расстояния.       Упёрлась кулачками в плечи. Испугалась? Нет. Просто дрожь пропала слишком мгновенно, а его глаза ближе. Даже слишком — смотрят насквозь. И он продолжает движения, вводит обратно в плавный ритм. А у неё так не кстати только одна мысль - подчинись.       Расслабь руки. Закрой глаза. Это просто плечи. Просто свежесть. Просто дыхание. Просто танец. Просто нужно.       Неужели?

Неужели это написано на звёздах, и мы платим за что-то плохое? Неужели всё, для чего мы хороши — это оттягивание времени смерти?

      Её губы уже зачем-то выучили эти слова, выдыхали из лёгких беззвучно куда-то в плечо Малфоя. Впрочем она уже не очень хорошо соображала, что это был именно он. Что именно его рука двинулась выше по её спине и коснулась обнажённой кожи. Что именно он был сейчас возбуждён, и это отчётливо ощущалось через одежду.       Просто. Было. Хорошо…       От дивного голоса, кристально чистого, как кровь её партнера по танцу. Он заполнил всё внутри и вибрировал, звенел, циркулируя от макушки до кончиков пальцев ног. Это всё чёртова старинная магия! Всё запутала под конец дня. Выкосила ответственность, подорвала бдительность, вырубила начисто мозг.       Он, разум, начал включаться уже в тишине. Точнее, почти тишине. Гермиона в тот момент слышала только шумное дыхание и частое сердцебиение — прямо в ухо, а одна её рука при этом сильно сжимала плечо Драко Малфоя.       Она открыла глаза и подняла голову. Не надо сейчас смотреть на него — к чему эта неловкость? Впрочем, вот она, неловкость, виднеется — мокрым пятном у него на рубашке. Плакала, Мерлин помилуй.       — Прости, — произнесла она слабым голосом и легко дотронулась до следа своих слёз, — я сейчас.       Потянулась за палочкой в карман, делая шаг назад.       — Забей.       Ну, как скажешь. А теперь, уходи, Гермиона. Быстрее…       — Я пойду, пожалуй…       Она сделала ещё пару шагов назад. Он был спокоен. Стоял смирно наполовину в синем отсвете, наполовину подсвеченный огнём из камина. Смотрел на неё недолго взглядом толи пьяным, толи уставшим, потом будто сам очнулся и провёл рукой по волосам, с облегчением выдыхая…       Да что такое? Не это должно было быть самым впечатляющим событием вечера!       Впрочем, тут как и всегда: где наши ожидания, а где реальность?