Не коснется лишь дважды

Зима в Питере бушует и беснуется, ветрище адский срывает капюшоны, листовки с досок объявлений и порою планы на вечер. Снег идёт безустанно, накрывает город кипельно белой пеленой, скрывая под собой грязные плитки тротуаров. Назар скрывается под ним следом — натягивает на себя белую куртку и белые джинсы, сливается с окружающей обстановкой и призраком бредёт по улице, унимая в груди чертов армагеддон. Руки трясет ни то от холода, ни то от предчувствия скорой встречи, он не разбирает, да и мозги дают сбой на сбое, концентрация внимания катится в пизду, и то, что он ещё жив и идёт куда-то так целенаправленно и уверенно, не меньше, чем чудо. Федя звонит через телегу, хочется сбросить, но он никогда не звонит просто так, потому Назар, проклиная все на свете, поднимает трубку. — Здарова, — голос у друга уставший, близок к убитому, — Не отвлекаю? — Нет, нормально все, — заверяет Назар, неожиданно улавливая странное состояние Стеда, — Ты чё такой помятый? Все в порядке? — Это пиздец, — сокрушается Федя, стонет бессильно в трубу, и складывается впечатление, что он в глубоком отчаянии, — Нет, это полный пиздец. Я заебался, Андрей каждый день ужирается в говнину, на концертах всякую хуйню творит. Тащу в соло, заболеть умудрился, седьмого в Новосибе надо как-то отыграть, а у меня температура тридцать восемь. Ощущение, что я нахуй не доживу до конца и сдохну где-то между Красноярском и Иркутском. Зачем я на все это подписался? — Пиздец, — повторяет Назар. Дожидается зелёного сигнала светофора, выискивая в голове слова поддержки. Смена ролей у них происходила нечасто, но сейчас обстоятельства того требовали. И хорошо бы не проебаться. — Так а хули ты ему один раз не выскажешь все? Не настолько же он ебнутый, чтобы на тебя в таком состоянии все скидывать. — Ему похуй, — Федя сипит, нос у него явно заложен. Да, реально болеет, штырит его нехило. — Я уже и с Бесединым пытался поговорить, все без толку. Молюсь быстрее закончить и нахуй больше не соглашаться на такое. Спасает только, что отдача мощная, так бы уже ехал в Питер гробик на колесах. — Я твоему Андрею голову проломлю нахуй, — Назар раздражённо шипит, когда идущий мимо парень толкает в плечо, но в открытую конфронтацию не вступает, не до того сейчас. Возвращает внимание к другу, подбадривает. — Ты держись там, брат, как приедешь, приведем тебя в чувство. Лечись главное, а то реально сляжешь в конец. — Да, блять, не дай Бог перенос делать придётся. — Да срать на перенос, тебе как бы хуже не стало. Ты там пьешь хоть что-то? — Твою кровь в данную минуту. Назар фыркает — коли Федя в состоянии острить, все не так плохо. Покрывание непутёвого Андрея хуями заходит на второй круг, они сходятся на мнении, что слать его нужно после тура куда подальше, забиваются нахуяриться после возвращения Феди домой и тепло прощаются. Время на экране блокировки объявляет, что в запасе у Назара ещё пять часов, он оглядывается по сторонам — нахуя только выходил, все равно проветрить башку не вышло, и семенит обратно. Считать дни он перестал, на место этому пришел отсчёт по минутам. Ёб твою мать, так и с катушек слететь можно, но черт с ним, черт со всем этим миром. Совсем немного осталось, последний рывок, финальный, если так можно сказать. Новый порыв ветра чуть не сносит с ног, Назар прячет лицо в воротнике куртки, согревая дыханием обледеневшие щеки. Осталось совсем чуть-чуть. Как доезжает до Бронницкой, не помнит от слова совсем. На каком-то приливе энергии летит через парковку, проскакивает внутрь, отбиваясь от кучки организаторов, лишь одному называет свое имя и не ждёт сопровождения. До гримёрки по коридору плывет, расфокус перед глазами не даёт ухватиться за что-то одно, даже дверь ручки поддается не с первого раза, он дёргает ее на себя и застывает. Марк лежит на диване, рядом скачет обеспокоенный Идан, где-то сбоку Ден говорит с кем-то по телефону, из туалета выглядывает Андрей. Назару жизненно необходимо, чтобы все они исчезли нахуй прямо сейчас, нет, парни классные, отличные товарищи, но сейчас чисто по-человечески пусть съебутся хотя бы на пару минут, потому что… — Привет, — Марк поднимается, неровной походкой сокращает расстояние между ними и обнимает за плечи. — Ты чёт рано, мы только приехали, Дима там настраивать начал. От Марка пахнет пылью дороги, мятой, тяжёлым одеколоном и совсем немного им самим. Назару все равно, что он рано, ему главное, что не поздно, потому что снова начинает потряхивать, но теперь уже от близости, а не ее ожидания. Эти злоебучие два месяца тянулись целую вечность. Ему нужно выгнать всех нахуй из гримерной, потому что он опасается, что вырубится от переизбытка эмоций прямо сейчас. В эту чёртову секунду сдохнет, если не поцелует Марка, чтобы убедиться — он реальный, не голограмма, не иллюзия, не плод больного воображения. Руки шарятся по его спине, проверяя, не веря, что вот он, стоит рядом, дышит, что-то там ещё говорит, но как же похуй… Теплый. Настоящий. — Я пиздец, как скучал, — мычит полузадушенно Назар ему куда-то в сгиб шеи, и срать, если кто-то ещё услышит. Он и проорать готов. — Я тоже, — отвечает Марк, отлипая от него, смотрит в глаза, а там пляшет ебаный адский огонь, и Назару стоит нечеловеческих усилий не засосать его прямо при парнях. Марк догадывается, Марк скалится и тихо просит, выбивая землю из-под ног. — Давай не здесь, народу многовато. После концерта — все, что попросишь. А Назар и попросит. Или даже просить не станет, сам все возьмёт, даже права выбора не предоставит, хуй там плавал, никакого афтепати, четкий маршрут из Космонавта до хаты. И неважно, чьей, только бы вдвоем. Дима прерывает этот обмен флюидами, тащит всех на чек, бросая насмешливые взгляды. В клуб подтягивается Мирон, за ним Рудбой и Лия, вскоре пригоняют Порчи с Дамани, откуда-то возникает Алмас. Круговорот людей, бодрые биты тарабанят на весь клуб, кто-то проверяет звук, свет, Маша объявляет полчаса до начала запуска, дальше какой-то пиздец. Назар не вдупляет в происходящее, на автомате следует за всеми, мысленно пребывая уже не здесь, а у себя дома, в спальне, в душе, хоть в коридоре, да еб твою мать… Концерт начинается неожиданно, даже резко, на бекстейдже толпу разгоняет все та же Маша, разрешая остаться Лие с камерой и Назару с острой необходимостью видеть и слышать, быть как можно ближе. Трек за треком, зал раскачивается моментально, орет, посылает мощную волну адреналина, и Назар даже скрытый от глаз чувствует ее. Марк выкладывается на двести, сотни уже недостаточно, скачет по сцене и возвращает Назара в реальность, приглашая выйти. А выходит не он, выходит его оболочка, потому что сознание тусует где-то там, в зоне недосягаемости. Марк улыбается, Дима врубает «Последний билет», Назар оживает. Вот этот момент прожить на двоих — лучшее, что может произойти, вернуться к самому началу, к истоку. Марк читает «ты теряешь контроль», и Назар правда теряет. Ещё с того мгновения, как написал ему в ебучем две тысячи шестнадцатом с предложением намутить фит. Это стало чертовой точкой невозврата, оттуда путь вымощен был исключительно в преисподнюю. — Я знаю — ты та, что пойдет со мной, а не коснется лишь дважды. Толпа вторит ему, Назар смотрит на Марка, понимая, что вот он адресат. Не метафорический, из плоти и крови, стоящий в метре. Хуй знает, что там завтра, но сегодня он уверен, что идти им бок о бок. И, черт, с этого переебывает по новой, а он даже не пил толком, но накрывает жёстче, чем от алкоголя, даже самого крепкого. Транс длится недолго, Назар подхватывает финальный припев, вновь впадая в безумие концерта. Полтора часа, надо выдержать полтора часа. Лиц на сцене становится больше и больше, одни сменяют другие, последние треки разъебывают зал, Марк не без труда уходит в гримерную. Весь вымотанный, едва удерживает вертикальное положение, вещает перед собравшимися о том, насколько ему была важна поддержка, но глаз не сводит с Назара. Вся компания взбудоражена, ищет приличный клуб, вытаскивает из заначек вискарь и, кажется, джин, Дима заставляет Порчи помочь собрать аппаратуру, Назар заставляет себя сдержаться и не спиздить Марка у его друзей. Справляется кое-как, с горем пополам, Лия шепчет ему на ухо «всего час, и про вас не вспомнят, не переживай», Назар заторможенно кивает. Ещё час. Самую малость. Срывается на сорок третьей минуте, заталкивает Марка в туалет и накидывается, словно умалишённый. Ему не стыдно, ему вообще похуй, пока есть возможность сминать чужие теплые губы и сдавливать в руках ребра, ему исключительно все равно. Марк льнет всем телом, шумно дышит в поцелуй, ему ведь тоже ни на йоту проще не было, а компенсировать не получается, просто потому что нужно больше. Такси вызывают с телефона Назара, со своего Марк пишет Лие с просьбой прикрыть его отсутствие и напоить всех до состояния невменоза, подруга соглашается моментально, советуя покинуть клуб по очереди. К ее словам они прислушиваются, вылезают на улицу с разницей в пять минут, как в дешёвом фильме про спецагентов, Марк умудряется прихватить бутылку виски, которую они распивают прямо на парковке. В подъехавшей машине не останавливаются, хлещут прямо с горла, водитель их не узнает, и это делает вечер только прекраснее. Назар отваливает чаевые, вываливается из тачки, прикладывается башкой о крышу, и Марк ржет, участливо интересуясь, не больно ли, за что получает ощутимый удар в плечо. Холод на улице не отрезвляет вообще, Назара ведёт, его перемалывает ко всем чертям, когда Марк улыбается и тащит его на себе до парадной, спрашивая, где ключи. Связка находится не сразу, но все же находится, в подъезд они попадают с третьей попытки, дожидаются лифта. Когда двери съезжаются к другу другу, Назар снова лезет целоваться. Чем меньше расстояние, тем сильнее хочется. — Пиздец, я так скучал по тебе, — бормочет он в который раз, оглаживая ладонями спину Марка, — Нахуй больше ни в какой тур не поедешь. — И ты тоже, — парирует Марк откуда-то снизу, блуждая губами по шее, — Никаких туров. Этот разговор бессмысленный, глупый, абсолютно ненужный, они понимают это оба, заваливаясь в квартиру. Дверь Назар захлопывает ногой, стягивает с Марка куртку, пытаясь одновременно снять кроссовки. В четыре руки выходит эффективнее, спотыкаясь и цепляя телами все острые углы, они доползают до спальни, и здесь предохранители срывает окончательно. Марк будто только сейчас, в эту минуту осознает, что происходит, рычит, валит Назара на кровать и ложится сверху, не давая возможности пошевелиться, вздохнуть, моргнуть, блять. А Назару и не нужно, все биологические потребности сошлись на одной — касаться. Чувствовать под пальцами тепло, ощущать на шее горячее дыхание. Один блядский вдох на двоих, и весь оставшийся мир перестает иметь какое-либо значение. Один поцелуй, и забыть вообще обо всем на свете. Это наверняка ненормально, но Назар готов согласиться, что он ебаный псих, потому что считать дни до приезда — абсолютно нездоровая хуйня. Считать часы до возможности уединиться — точно клиника. Одежда мешает, от нее избавляются быстро. Назар слышит треск ткани, где-то на периферии возникает возмущение — футболка из ограниченной коллекции, сука — которое тут же пропадет. Похуй на тряпку, купит ещё, а вот этот момент, он куда важнее. Марк облизывает и кусает чистую, свободную от засосов кожу, снова окрашивая ее в оттенки красного и лилового, собственнически метит, спускаясь все ниже и ниже. Назар прикрывает глаза, когда язык проходится по прессу, раздвигает ноги и тянет Марка за плечи обратно. Он уже как-то упустил его реакцию, второй раз подобное не допустит, хули лишать себя удовольствия. Марк послушно приподнимается выше, коленом разводит бедра Назара шире, и от этого незначительного жеста внутри снова все перекручивает, шумный вздох вырывается неосознанно. — Где смазка? — вполголоса спрашивает Марк, снова целуя в ключицу. — Нахуй ее. Назар собирает остатки силы воли, чтобы сфокусировать взгляд на Марке, когда тот удивленно приподнимает брови и гладит пальцами вход, а затем толкается одним внутрь. И, блять, эти старания растунять себя самого определенно того стоили, потому что на лице у Марка столько эмоций, что Назар буквально ими захлёбывается. После долгого перерыва должно быть больно, он помнит, но сейчас нет никакого дискомфорта, только приятная, тягучая, такая правильная заполненность. Тело куда умнее самого Назара, оно знает, что с Марком не бывает иначе. С Марком бывает только так — сладко, одурительно, пиздецки горячо. Пальцы внутри скользят вперед-назад, Назар насаживается сам, не прекращая терзать чужие губы. Хочется до изнеможения, до невозможности встать утром с постели, до сорванного голоса и вакуума в башке. А ещё хочется долго и неспешно, но с этим придется повременить, потому что сейчас их обоих выносит за рамки, и нужно как можно быстрее, грубее, жёстче. И, слава Богам, Марк в той же кондиции, не ебет мозги по поводу резинок, приставляет головку и входит на всю длину. Замирает, давая свыкнуться, целует, проводит ладонью по груди. Назар хватает ртом воздух, рефлекторно сжимается и закидывает ноги Марку на поясницу, прижимая его к себе. Он уверен, что не продержится и десяти минут, слишком много всего, и догадка его становится близкой к правде, когда Марк начинает двигаться, точно попадая по простате с первых толчков. Все смешивается в один большой, ебучий пожар, звуки шлепков и хриплых стонов, запах пота, алкоголя и сигарет, поцелуи-укусы, ебаная дрожь. Назар теряется, растворяется и, как кажется ему, просто-напросто дохнет, продолжая подаваться навстречу и царапать чужую спину. Сам факт того, что Марк сейчас здесь, Марк внутри него заводит только сильнее, хотя сильнее просто некуда. Движения слаженные и четкие, темп — убийственный, и стоит, наверное, сбавить обороты, но Назар готов собственноручно придушить Марка, если тот остановится. Ему необходимо вот так, и пусть к утру болит абсолютно все, эта боль будет только приятна. Он в принципе не намерен вылезать из койки ближайшие пару дней, и тем более не собирается выпускать из нее Марка. К черту дела, встречи, работу, просто нахуй все. Тело выгибается дугой, Марк этим нагло пользуется, входя ещё глубже. Кусает сосок, тут же проводит по нему языком, мысленно пытаясь отсчитать от одного до десяти, чтобы не закончить слишком рано. Но с Назаром, с открытым, распахнутым, податливым это на грани возможного. Переебывает без того конкретно, а когда Назар открывает глаза и осматривает его пьяным, затуманенным взглядом, Марку приходится приложить нечеловеческие усилия, чтобы продолжить в прежнем темпе. Кровать стучит о стену, соседи потом наверняка выскажутся за позднюю активность, но Назару на эти мелочи сейчас просто до пизды. Ему бы успокоить хоть как-то тарабанящее в груди сердце, набрать больше воздуха, ведь его мучительно не хватает. Картинка перед глазами начинает плыть, из груди вырывается громкий стон, когда Марк прицельно бьёт по простате, Назар успевает прижать его к себе по максимуму, а в следующую секунду — финиш. Оргазм пиздецки мощный, накрывает волной, выкидывает за грань и отключает все рефлексы, и если бы сейчас кто-то попытался убить Назара, он бы преспокойно позволил. Теперь уже можно. Марк выжидает буквально минуту, весь разгоряченный, изведенный, терпеть дольше просто не может, снова толкается внутрь, рвано вдыхая сквозь плотно стиснутые зубы. Через тяжёлую завесу в голове он чувствует, как Назар тычется ему в шею носом, глухо стонет и вздрагивает, когда чужие зубы прикусывают кожу на кадыке. Это отправная точка, Марк пытается отодвинуться, вытащить член, понимая, что до разрядки пару секунд, но Назар улавливает изменение, давит ногами на поясницу, вынуждая войти до конца. Повторная попытка дёрнуться назад оказывается безуспешной, Марк теряет опору, наваливается на Назара и кончает внутрь, уткнувшись лицом ему в плечо. Встать кажется нереальным. Даже пошевелиться кажется невозможным, они так и лежат долгие, бесконечные минуты мокрые, бухие, обессиленные. Назар первый подаёт признаки жизни, гладит по спине, запускает пальцы в волосы, оттягивая их назад. Марк ерзает, выходит из его тела и падает на подушку рядом, утягивая Назара в объятия. Спать хочется кошмарно, после концерта и выпитого алкоголя рубит беспощадно, но сон — это последнее, что сейчас беспокоит. Вместо этого ленивые, долгие поцелуи, хаотичная, беспорядочная ласка. Два месяца, черт побери, два месяца… — Завтра никуда не идём, — объявляет Назар, трётся носом о щеку Марка, утопая, умирая от этих касаний, — И послезавтра тоже. — Ты ещё скажи, что весь декабрь дома просидим, — фыркает Марк, крепче прижимая к себе теплое тело. Правда с предложением этим он согласен, у самого желание остаться здесь как можно дольше зудит под кожей. В конце концов, они заслужили побыть вдвоем хотя бы пару дней. — А ты будто против, блять. Марк молча пожимает плечами. Он вообще не против, он только за. Забивает на все, на все неминуемые события, заталкивает поглубже необходимость сказать, что запланировал ещё один тур на весну, опасаясь спугнуть этот момент. Все потом, завтра, в следующем году или вовсе никогда. У них первая ночь за эти два месяца, которую они проведут вместе. Первая абсолютно теплая ночь, несмотря на бушующую за окном зиму.

***

Входит Марк как можно тише, опасаясь разбудить хозяина квартиры, снимает куртку, скидывает обувь и бесшумно ползет в спальню, мысленно матеря скрипучие полы. Вскочить ни свет ни заря, заехать в офис, чтобы утрясти какие-то организационные вопросы по площадкам в Прибалтике, умудриться застрять в пробке и ещё с полчаса дожидаться Илью, чтобы решить все за двадцать минут. Определенно вылазка того не стоила от слова совсем, нужно было просто отправить Диму одного, выключить телефон или притвориться мертвым, но не тащиться в такую ебучую рань в центр города, собирая все красные сигналы светофора, пересиливая желание остаться в теплой кровати. Пожалуй, больше на поводу у парней Марк не пойдет, пусть сами разбираются со всей этой мутью, он готов, не глядя, подписать что угодно, лишь бы не дёргали больше до Нового Года, а уж дальше… Дверь в спальню Марк открывает осторожно и застывает, не переступая порога. Назар так и спит, уткнувшись лицом в подушку, одеяло сползло, обнажив загорелую, ровную спину и поясницу, дальше, к сожалению, ничего не видно. Контраст темной кожи и белых простыней — эстетический восторг, Марк даже на секунду задерживает дыхание, облизывая пересохшие губы. Будить не хочется, Назар без того в последние пару дней толком не спал, мастерил альбом перед отгрузкой, и сейчас у него был недолгосрочный заслуженный отдых, но, блять, как же сложно сдержать порыв нырнуть к нему, прижаться сбоку, утянуть в поцелуй, руками спускаясь ниже, и… Марк делает глубокий вдох, ещё раз окидывает взглядом безмятежно спящего Назара и выходит, прикрыв за собой дверь. Долго курит на балконе, задумчиво рассматривая снующих мимо людей, потягивает кофе. Жизнь после тура только сейчас начала входить в прежнее русло, график стал менее напряжённым, и неожиданно появилась возможность оглянуться вокруг. Неминуемо приближались праздники, Питер уже утопал в мишуре и гирляндах, и это по-настоящему удивляло. Марк будто выпал из реальности, пока разъезжал по стране, и очнулся только сейчас. Концерты отгремели, релиз зашёл на ура, дел поубавилось, и осталось странное чувство пустоты, как звенящая тишина после орущей на всю музыки. Он пока ещё находился в вакууме, оглушенный резкостью смены обстановки, не понимая, что делать дальше. Но в этом покое было хорошо, возможно, даже слишком. Встречи с друзьями, шумные посиделки у Лии с Ваней, бесцельные поездки. И долгие, жаркие ночи с Назаром, перетекающие в ленивые утра с неспешными завтраками. То, что было действительно нужно после бешенного темпа работы, необходимость, панацея. Так просто и правильно, что голову кружит по-прежнему. Марк на самом деле опасался, что после такого количества событий между ними что-то обязательно изменится, но этого не произошло. А если и да, то в какой-то степени все стало только лучше, будто все прежние переживания и проблемы просто исчезли, оставив, наконец, место безмятежности. Долгожданный штиль после долгого шторма. Марк, наконец, был по-настоящему счастлив. — Ну ты бы ещё в одних трусах вышел сюда, точно бы не прогадал. Назар возникает за спиной, недовольно ворчит, похожий на всхохленного птенца. На щеке след от подушки, волосы растрепаны, и глаза прищурены от яркого света. Весь домашний, расслабленный, его хочется целовать до онемения губ и дрожи в коленях. Спустя год — все ещё хочется. — Не ворчи, — Марк улыбается, утягивая его к себе, обнимает за талию, зарываясь носом в темную макушку. Даже пахнет, блять, домом и теплом, хотя по факту — гель для душа и остатки одеколона. — Ты чё вскочил вообще? — Хуй знает, — отзывается Назар, поглаживая его спине, зевает. — Проснулся чё-то. Ты уже сгонял? — Да. Зря только поднимался. — Завтракать пойдем? Марк согласно мычит, прижимаясь ближе, Назар послушно остаётся стоять. На балконе холодно, но прервать эту тактильную коммуникацию фактически невозможно. Господи, как же хорошо. Назар отлипает первый, поднимает взгляд и хмыкает, тянет за шею к себе. Медленно целует, раздвигая языком губы, оглаживает им кромку зубов, и Марк плывет, как девчонка, отвечает, не пытаясь перехватить инициативу. Он готов застрять тут надолго, если не навсегда, но Назар отстраняется, чмокает в щеку и уходит на кухню, ухмыляясь разочарованному вздоху. Это все ещё было стабильностью — его извечное упрямство и игра по своим правилам. Марк же по-прежнему продолжал подстраиваться, но не жаловался. Глупо ныть, когда все действительно охуенно. С кухни слышится звук работающего чайника, Марк снова смотрит в окно. Зима в Питере не сравнится с зимой в Лондоне или Хабаровске, она своеобразная, жутко холодная, лютая, но для него безумно теплая. Потому что эту зиму он проживет с Назаром. И следующую обязательно проведет с ним же. И все последующие зимы. Он будет счастлив каждую из них. Каждую из них рядом с Назаром.