Свидетели

__________

Softcore

— the neighbourhood

__________       Вечерний туман давно опустился на лесное шоссе, когда машина, рассеивая фарами густую мглу, пронеслась мимо железной вывески с инициалами города. Дорога длинная, только четырнадцать часов перелёта до Аляски, а усталость взяла верх ещё до автобуса в Кетчикан. Старый, добрый, «родной» городок на юго-востоке штата, прославившийся на картах заповедником национального леса Тонгасс. Многих туристов тянуло поглядеть на словно вырастающие из моря горы, покрытые вечнозелеными лесами от частых дождей, и порыбачить в полных лосося заливах. Правда, о том, что тут мрачно, холодно и мокро, не разглашали.       Ряд мелькающих за окном деревьев обрывается у крутого съезда с трассы к выстроенным вдоль узкой улочки домам. Сентябрьский ветер скользит по пояснице, отчего юноша, хлопая дверями новенькой ауди, сильнее закутывается в неуместную в такую погоду кожанку. Вернувшись из тёплого Европейского лета, сложно вновь окунуться в климат Северной Америки, даже несмотря на то, что прожил в ее обители семнадцать лет.        Стрелки спешат к десяти, когда парень прошмыгивает сквозь приоткрытую калитку загородного дома, наполненного светом и музыкой в столь поздний час. Вечерние посиделки никогда не привлекали его, но сейчас, как никогда, привлекала возможность хотя бы немного оттянуть возвращение в отчий дом. Он, сомневаясь в правильности своего решения, мнется на пороге, как дверь сама распахивается:       — Дазай! — темноволосая девушка в коротком платье бросается в объятия к юноше. — Я так рада, что ты всё-таки пришел! Когда ты прилетел?       — Пару часов назад. Надеюсь… я не слишком поздно?       Они заходят в теплый дом, протискиваясь сквозь шумную толпу подростков. Свет в коридоре приглушен, а музыка над головой играет громче привычного, мешая спокойно обойти танцующих. Знакомые лица тянутся пожать руку, обнять или просто поинтересоваться о порядке вещей, когда ребята наконец-то останавливаются в просторной гостиной, поднимая бокалы за какой-то банальный тост.       Осаму слегка морщится от горького напитка, бегло оглядывая всех присутствующих — сегодня их последний вечер в честь начала учебного года. Они разойдутся в конце весны, вступая в новую жизнь на ощупь по сказкам, рассказанным взрослыми о выборе и ответственности. Но на деле — все окажется по-другому. Так, как не прочтешь ни в одной книге.       — Дазай! — юноша вздрагивает, когда диван под ним прогибается, а рядом плюхается белобрысый парнишка на пару лет младше. — Как дела? Как ты съездил за границу? Ты был в Австралии? Видел аллигаторов?       — Не видел... — Осаму слабо улыбается, покачивая шот в руке. Ацуши такой чудной в своих вопросах, походу, в этом году им еще и географию подтянуть придется. — Я почти все лето был у брата во Франции.       — Правда? — юноша оборачивается, указывая на кресло напротив. — Митсуки тоже ездила туда летом. Митсуки! — девушка с высоким светлым хвостом отрывается от телефона, мягко улыбнушись парням. Большинство ребят отошло покурить, поэтому остались втроем у забитого пустыми бутылками стола. — Кстати, она твоя новая одноклассница.       — Очень приятно, — Дазай тянется пожать руку в ответ. — Я жил в Марселе, а ты?       — В Лионе, — кивает девушка. — В Марсель мы тоже ездили с родителями на выставку Тернера.       — Да, я тоже там был во второй день.       — Я знаю, — тихо смеётся Митсуки, кивая на парня рядом. — Ацуши уже успел показать твой инстаграм до того, как мы познакомились. Твои снимки с выставки потрясающие, еще и обработка такая атмосферная. Ты занимаешься фотографией профессионально?       — Даже Митсуки так подумала! — встревает Накаджима, на что Осаму лишь устало прикрывает глаза. — А ты который раз отнекиваешься от моей камеры! Завтра же принесу ее в школу…       — Ацуши, слушай...       — А где тут пиво?       Смех прерывается, когда в дверном проеме появляется коренастый парень с желтыми, неокрашенными до конца корнями. Выглядел он брутально, показательно медленно обходя опустевшую гостиную и хрустя массивной шеей, словно красуясь татуировкой какого-то животного на ней.       — На кухне, — Митсуки отвечает, как ни в чем не бывало, стоит пацану плюхнуться на диван напротив.       — А я ебу, где это?       — Я схожу, — Дазай поднимается почти сразу, поправляя приталенную водолазку. Этот тип, судя по количеству человек в соседней комнате, пришел с такими же друзьями, а значит, стоит ретироваться отсюда побыстрее. — Кто ещё хочет?       — Неси ящик, — тот ставит ноги в грязных ботинках на стол, вытягивая из кармана пачку сигарет. — На четверых хватит.        — Не кури тут.       Осаму не замечает, кто это говорит, выходя из душной комнаты. Во всем доме он лучше всего запомнил местонахождение кухни — были времена, когда он подтягивал Наоми по химии именно там. Тогда и хорошая учеба приносила карманные и была не требующая оправданий причина выйти из дома. К слову о причинах, не требующих оправдания — у него здесь еще полчаса от силы.       Протискиваясь сквозь все еще заполненный подростками коридор, Дазай скользнул в просторную кухню у лестницы. Свет тут слегка мигает, видимо, лампа сгорела, но наконец-то тихо и не единой души вокруг. Вытирая ледяными ладонями лицо, юноша осматривается — холодильник пуст, а шкафчики и подавно. Только одна единственная банка пива покоилась на тумбе возле ножей. Это все? Он покрутил напиток в руках — сейчас ещё придут выпить его друзья, они дом разнесут.       Тяжело вздохнув, Осаму ставит банку на место, опираясь костяшками пальцев о столешницу — в голове сотню вопросов и ни одного ответа. Впрочем, как и всегда, стоит ему вернуться сюда, в Кетчикан. Тут все по-другому, все иначе, все… не так?       Возвращение «домой» — это заранее подписанный приговор, на который он мог повлиять еще там, в аэропорту в Марселе, когда ему предложили остаться. Но, как и ожидалось, он сейчас стоит здесь, на холодном паркете кухни, анализируя последствия своего выбора. Но, если быть честным, то словосочетание "своего выбора" даже звучит смешно. Ведь будь это правдой, он бы не сменил курс на не шибко интересную вечеринку друзей, в попытке оттянуть свое возвращение домой, где твое мнение априори не считается.       Дазай натянуто усмехается — и ведь зная все это, он все равно вернулся. Они еще даже не встретились, но стоило ему выйти из самолета, вздохнув полной грудью, Осаму словно пришел в себя, осознав, что его надежды "на лучшее" были всего лишь пустой тратой времени. Ведь перемены — это не просто. Особенно, когда тебе не давали возможности что-то изменить самостоятельно.       Со спины раздаётся сухой кашель в кулак, заставляя вздрогнуть от неожиданности и развернуться. В паре метров от него стоит невысокий парень в грубой черной косухе. Дазаю он кажется знакомым, но если бы они встречались ранее, то он бы точно запомнил такую броскую внешность. Из коридора долетает звонкий смех в перемешку с музыкой, пока они молча втыкают друг на друга в пустой комнате.       — Все нормально?       Дазай коротко кивает, не отрывая взгляда от незнакомца напротив, пока тот, поправляя рыжий хвост на плече, неловко оглядывается по сторонам, словно ожидая чего-то. Осаму сразу настроен враждебно на подобный типаж — содранные костяшки рук, убранные в карманы куртки, высокие счёсанные берцы, натянутый, слегка грубый тембр голоса. Он почти как тот пацан из зала, только… совсем другой? Но взгляд такой же. Чувство, что тебя выведут «поговорить» за домом.       — Можно? — юноша кивает за спину, где стоит та самая единственная банка пива, отчего Дазай ойкает, отодвигаясь в сторону. Парень тут же подхватывает напиток, едва улыбнувшись очаровательными ямочками на щеках. — Спасибо.       Он тут же скрывается в дверях, пока Осаму, убирая прядь волос за ухо, ещё пару минут неловко опирается о столешницу — нужно перестать воспринимать обычных людей сразу, как потенциальную угрозу, иначе, тут он попросту долго не протянет. Дазай устало выходит с кухни, поглядывая на настенные часы — начало одинадцатого, а значит уже пора начинать прощаться с друзьями. Возвращаясь обратно и осторожно отодвигая особо пьяных у диванов, Осаму подсаживается на край кресла к играющим в «уно»:       — В смысле нет? — Джуничиро едва не вскакивает на ноги, когда толпа затихает, изумленно развернувшись к нему. — Я же два ящика брал.       — Что случилось? — интересуется Ацуши, на что Дазай лишь пожимает плечами — явно не ему сейчас разгребать внезапную проблему.       — Бухла нет, — закатывает глаза пацан с тату на шее. Тот самый мерзкий, который ещё ящик потребовал. Только рука у него дымится от потушенной сигареты. — Так и скидывай деньги идиотам.       — Нет, я точно покупал два ящика, — Джуничиро хочет выскочить на кухню, когда выход из комнаты перегораживают.       — Молись, чтобы они там были.       — Чего?       Танизаки щурится, ступая вплотную к двухметровой шпале. Тот вскидывает подбородок, довольно скалясь, когда разговоры в комнате совсем стихают, а ребята, наблюдающие за конфликтом напрягаются, стоит кому-то у окна закричать «врежь ему!».       — Тихо-тихо, — внезапно между ними возникает тот парень с кухни, становясь «стеной» между конфликтующими. Дазай только тогда замечает насколько он мелкий по сравнению с татуированным, даже с учетом высокой платформы берцев. — Итто, ты чего завёлся? Тебе же сказали, что все есть.        — Или нет, — тот хрустит костяшками. — Я уверен, что эти городские все проебали.       — За словами следи, — Танизаки сжимает кулаки, когда его мягко рукой выводят из комнаты, отодвинув татуированного.       — Посмотри, пожалуйста.       После рваного «Чуя, отъебись» в комнате вновь играет музыка, карты плавно скользят по столу под громкий смех, а бунтующий пацан обиженно падает на диван. Чуя значит? Дазай понимает, что рассматривает решившего конфликт слишком долго, отводя взгляд на колени брюк. Кажется, ему уже пора.       Парни ещё что-то спорят между собой, когда Танизаки наконец-то возвращается, впопыхах натягивая куртку:       — Простите, ребят, я вспомнил, что забыл второй ящик в хижине в лесу. Сейчас сбегаю посмотреть, это всего двадцать минут…       — Я так, блядь, и знал! — Итто хлопает руками по коленям, почти поднимаясь, как Чуя рядом опускает его одной рукой вниз:       — Хорошо, мы подождём.       — Я с тобой, — Наоми подскакивает от девушек из угла комнаты к брату, поправляя вечернее платье. — Там темно и туман, вдруг что-то случится!       — Хозяева дома и уйдёте?       — Черт, и вправду, — Танизаки закусывает губу. — А вдруг родители вернутся? Кто ещё знает где находится хижина? — она умоляюще смотрит в перешептывающуюся толпу.       — Неловко кого-то просить, — мнется Джуничиро, отводя взгляд, когда тишина явно затягивается. — Я сам схо…       — Дазай! — светится Наоми, заметив юношу в телефоне. — Сходишь? Прошу тебя! Мы же выкупили домик у вас, ты точно помнишь где он находится.        Осаму растерянно хлопает глазами, закусывая щеку, когда все присутствующие на вечеринке оборачиваются к нему. «Нет, я не пойду. Во-первых, сейчас действительно ночь, а значит темно, холодно и туман; во-вторых, через полчаса мне штыком нужно быть дома, строго без опозданий; в-третьих, я устал после перелета и ни один адекватный человек, включая меня, не согласится идти сейчас по лесу к заброшенной хижине...»       — Ну в теории могу, но один не пойду все равно, — выдыхает Осаму. Если пойдёт ещё кто-то, то за ним потянутся и другие, а он вкратце расскажет куда идти, потом втихую сольется и...       — Я могу сходить с тобой, — Дазай поднимает взгляд на рыжего добровольца, подпирающего щеку о подлокотник кресла. — Мы можем доехать на мотоцикле.       — О Боже, спасибо! — улыбается Танизаки, смотря по очереди на парней. — Сейчас сбегаю за ключами!       — Я с тобой, — стоит Чуе подняться с кресла, к нему подпрыгивает его, по всей видимости, девушка, взмахивая длинными светло-розовыми локонами.       — Там только два места, — парирует юноша, пока та буквально хнычет и виснет на него. — Юи, блядь!       — Дазай, все в порядке? — Джуничиро складывает в холодную ладонь связку ключей. — Чуя хороший парень. Я могу сам сходить, если ты не хочешь.       — Нет-нет, все ок, я схожу, — натянуто улыбается Осаму, скрещивая руки на груди. — Но потом я домой.

_______

      По ощущениям на улице только сильнее похолодало. Полная луна синего неба стала единственным источником света вдоль пустого шоссе, когда какая-то птица пролетела над крышей дома, сразу исчезая не то в серой дымке тумана, не то в темноте непроглядно густого леса.       — Долго идти? — уточняет Чуя с порога, когда Осаму наконец-то выходит, укутываясь в легкую куртку — лимитированная, с концерта позапрошлым летом. Правда, на плече знак AC/DC уже на соплях держится.       — Минут десять в одну сторону.       — Ездил на мотоциклах? — из всех припаркованных у ворот, парень подходит к самому побитому жизнью чёрному байку. А возможно и не чёрному, слишком темно, чтобы сказать точно.       — Вообще, пешком быстрее, — нервно сглатывает Дазай при виде подряпанной железки — мотоциклы очень опасная вещь. — Но из-за темноты...       — Фонариками на телефонах посветим, — пожимает плечами Чуя, меняя курс на ворота. — Идём? А то я переживаю как бы этот долбоеб дом не разнёс.       — Почему не остался тогда?       — Не хочу бить первым, — юноша галантно открывает тяжёлую дверь, приглашая Дазая вперёд. — Я, кстати, Накахара Чуя. Ты куришь?       Осаму лишь изумленно вскинул брови, медленно покачав головой. Они двинулись вдоль освещённой лунной дороги в полной тишине, изредка шаркая обувью о сухой асфальт. Дазай, то и дело, беспокойно осматривался вокруг — он, вообще-то, не фанат прогулок, не говоря уже о ночных. Одно дело бродить в центре шумного города, где куча фонарей, магазинов, машин, людей, а тут... вокруг дороги только жуткий лес, веющий сырым туманом и хвоей. Чуя идёт чуть сзади, выдыхая сигаретный дым над головой, отчего Осаму морщится в силу своей непереносимости табака. И выдался ему сегодня именно такой спутник.       Он все ещё не может поверить в свою «удачу», едва не пропуская спуск в лес — прямо кромешная темнота, тянущая к ним, словно руки, кривые ветви. Дазай мнётся, думая о своём, когда парень рядом тушит бычок об асфальт и, освещая дорогу фонариком телефона, спускается по крутому склону вниз, исчезая в листве. Осаму стоит недолго, оглядываясь по сторонам в надежде на спасение от страшной участи, как его окликают. Выхода нет.       Не торопясь спускаться по мокрой траве к вытоптанной тропинке, Дазай шустро водит вспышкой по сторонам. То что здесь никого не убили, совершенно не значит что он не станет первой жертвой. Он ещё и с каким-то незнакомцем, который несколько минут назад хотел втащить отбитому пацану, а сейчас протягивает ему руку, помогая перепрыгнуть небольшой овраг.       Северный ветер, тянущий от шумной реки где-то по правую сторону, беспорядочно развивает чёлку и пальто. Чувства настолько обостряются, что каждый звук, будь то уханье совы или неожиданный хруст ветки под ногами, побуждает новую волну мурашек вдоль позвоночника. Холодно, сыро и мрачно, что даже кончики пальцев немееют, раздвигая перед собой колючие ветви елей.       Дазай даёт указание просто идти прямо, до развилки двух срубленных сосен, где следует повернуть направо. Лесная чаща редеет, пропускная к светлой поляне у размытого водой берега, на которой виднеется старая хижина. Настолько старая, что кровля на крыше уже посыпалась, а доски на полу прогнили от дождя, придавая большую таинственность этому жуткому месту.       — Красиво, — заглушает шум реки Накахара, кивая на полную луну над слегка затуманенным горизонтом. Действительно, пейзаж невероятный, хоть картину Монте пиши, но Дазай лишь что-то бурчит в ответ, копошась с ключами и дергая за ручку, хмурясь, понимая, что дверь все это время была открыта.       Они проходят в заброшенную хижину, скрипя деревянным полом. Тут всего две комнаты — крохотная кухня без холодильника и стола, и спальня с одноместной кроватью, большим шкафом и забитыми окнами. Говорят, что тут жил старый рыбак, а когда не смог сводить концы с концами, свёл с собой. Потом дом ушёл государству, затем отцу Осаму, как владельцу местной недвижимости, затем семье Танизаки под планируемый «рыбный бизнес», а теперь стал местом хранения алкоголя и веществ их милых детишек.       Чуя с фонариком осматривает хижину, пока Дазай пытается разобраться со светом — щелчок кабеля и резкие искры из лампы над головой. Походу, короткое замыкание, отчего придется ориентироваться в темноте. Его спутник уже нашёл тот самый ящик под кроватью, складывая звенящие баночки алкоголя в рюкзак, пока Осаму ёжится, осматриваясь по сторонам — этот дом вызывал какое-то неприятное жжение в желудке, умоляющее поскорее убраться отсюда. Такая скрытая мраком история хижины, где покончил с собой рыбак. Он видел этот облезлый потолок перед смертью или огромный деревянный шкаф? Интересно, как он это сделал? Дазай тоже часто представлял как он будет уходить из этой жизни, со временем, самостоятельно или...       — Кажется, у нас гости, — Дазай оборачивается на Накахару, высматривающего что-то сквозь заколоченное досками окно — он уже набил рюкзак алкоголем, откинув ящик в сторону. — Это могут быть родители того парня? — Осаму напрягается, подходя ближе к окну. К поляне медленно подъезжал странный автомобиль, останавливаясь прямо перед входом в хижину:

— Нет. У них другая машина.

      Это серый заляпанный грязью так, что номера не различить, фордик. Просто стоит, мигая фарами, отчего парни неосознанно переглядываются. Кто решит поздней ночью заехать в заброшенную хижину в лесу? Внезапно, двери открываются и из машины выходят три человека. Из-за темноты плохо различаются силуэты, но предполагаемо это мужчины — один из них машет рукой в сторону, на что второй отходит куда-то за дом, третий уже что-то делает у багажника... быстрые и скоопирированные, что...       — Прячься, — шипит рядом Накахара, опуская рукой Осаму вниз, когда звуки с сзадней стороны дома становятся все громче. Дазай не успевает сообразить, как уже оказывается на прогнивших досках под кроватью. В учёт своего роста он еле поместился под неё, ещё и обзор закрыт пледом сверху. Он видит только высокие ботинки Чуи, скрывшиеся в деревянном шкафу напротив, и не успевает он закрыться, как внешнюю дверь уже пинком ноги выталкивают, проходя внутрь. Пол скрипит под тяжестью чужой стопы, когда Дазай, затаив дыхание и прислушиваясь, сильнее подгибает под себя ноги. Все, что он может увидеть в таком положение — помятые жизнью найки.       — Чисто! — рявкает грубый голос, отходя к системе света. Он пытается что-то настроить, ударив кулаком по рычагу, отчего тусклая лампочка, несчастно мигая, загорается.

И выходит.

      Это тот момент когда стоит бежать? Дазай выглядывает на окно напротив, но оно заколочено досками, как и окно над кроватью, так что единственный выход через дверь за его спиной, но там неминуемо эти мужики, а Чуя все ещё в шкафу.

Лишь бы он не кинулся бежать без Дазая.

      Входная дверь снова открывается, когда половица, на которой лежит юноша, с треском прогибается. Две пары обуви двигаются вперёд, таща за собой человека. Непонятно жив ли он или это труп — видны только грязные босые ноги, джинсы и разорванная рубашка поверх оголенного верха в синяках. Мужчины с громким стуком головы о стену кидают пленника в каких-то сантиметрах от кровати.       — Живой ещё ублюдок, — сообщает один из них. — Закончим с этим тут.       — Нет, — в дверях появляется тонкая фигура в туфлях и, вроде как, в костюме. Манерная, медленная походка, высокий голос.       — Чего? — хрипит второй мужчина, сплевывая слюну в сторону пленника. — Анго, нахуя мы по-твоему притащили эту крысу сюда? Чтобы просто оставить здесь за все то, что он натворил?       — Да, он может быть еще полезен нам, — спокойно сообщает голос, разворачиваясь на носках к выходу. — Так что идем сперва к боссу.       — Нет уж, — сдавленно смеётся тот, что в найках, звеня кобурой. — Он должен поплатиться за предательство организации.       — Нет, — Анго резко разворачивается, становясь в позу — у него тоже пистолет, от щелка которого Дазай непроизвольно закрывает рот влажной ладонью. Твою мать, что происходит?! Они сейчас перестреляют друга друга?! Он переводит взгляд на пленника. Его лица не видно… но руки… они...       — Анго, если он выйдет, — переступает с ноги на ногу второй мужчина, чей голос дрожит не меньше виднеющегося из-под кровати оружия. — Он сдаст нас ФБР и достанет Элис. Если не убьет, то выкрадет ее в штаты, и босс с нас шкуру утюгом снимет. Он сказал найти его — мы нашли, и узнали важную информацию. Мы не можем оставить его в живых... вдруг полиция уже едет за ним?       — ... — Анго затихает, с тяжелым вздохом перехватывая пистолет получше. — Мы... не можем убить его сейчас. Я думаю, что здесь замешана ещё и мафия, которая точно нас...       — Так он ещё мафиози!? — совсем выходит из себя мужчина в найках и, оттолкнув пошатнувшегося Анго, в секунды подлетает к пленнику, наставляя на него заряженный пистолет. — Я тебя убью, ты, сраный кусок дерьма. За предательство Костелло, за Элис, за...       Мужчина не успевает договорить, как пленник в секунды подскакивает вверх, выбивая выстрелевший ствол из чужих рук. Пуля попадает в лампу над головой, с треском и искрами погружая хижину в полную темноту. Только лунный свет из окна может помочь сориентироваться, но стрелять здесь решится только безумец. Но он был из таких.       Дазай вздрагивает от двух оглушительных выстрелов и звука чего-то тяжелого под боком. Резко повернув голову в темноту, он видит очертание трупа — тело усатого мужчины в потрепанных найках распласталось в лужи крови прямо по середине комнаты. Один выстрел и прямо посередине лба. Идеально точный.       Анго делает пару шагов назад, прижимаясь к стене у кровати — вторая пуля ушла куда-то в стену. Он не успевает сориентироваться, как пленник пинает ногой второго мужчину, вбивая его прямо в треснувший под силой удара шкаф. Поваленный на пол выпускает пару пуль мимо, но финальный выстрел пленника опять в голову. Лысый, в олимпийке. Рот застыл в немом крике.       — Босс, я... — Анго начинает что-то лепетать дрожащим голосом, когда босые ноги поворачиваются к кровати. — Я пытался их остановить от лишних повреждений и хотел прикрыть Вас, — он едва не плачет, шумно дыша носом, сильнее отступая назад к стене, словно стараясь пройти сквозь, оттянув свою неминуемую участь. — Сделка с Костелло точно наша. Я обещаю... Босс… прошу Вас...       — Предатель.       Шум выстрела эхом разносится по хижине, когда чужое тело вздрагивает в судороге, постепенно сползая по облезлой стене. Дазай чувствует, как теряет связь с реальностью. Звуки, голоса пульсируют в висках на повторе, пока духота комнаты наполняется запахом смерти. Ему очень хочется вздохнуть полной грудью из-за нехватки воздуха, но он только сильнее зажимает рукой рот, лишь бы не издать ни единого шороха.

Но ничего не происходит.

      Дазай приоткрывает глаза — в метре от него все те же босые ноги, отвернутые к окну напротив. Правее шкаф, дверца которого слабо приоткрылась при ударе, а ещё правее... минутой назад живые тела. Бывший пленник просто стоит, не шевелясь, отчего Осаму кажется, что он дышит слишком громко, утыкаясь носом в подрагивающую руку. Что он собирается делать? Он убежит? Вызовет копов?       Но мужчина просто ходит от одного трупа к другому, будто обыскивая чужие тела? Отвернувшись к стене, Дазаю кажется, что стоит поднять взгляд, и он увидит его лицо возле себя. Он смотрит на деревянные пол у стены, где поселилась целая коммуна паутины, контролируя прерывистое дыхание. Когда-то брат научил его считать от десяти до одного, а потом искать цвета, предметы, чтобы успокоиться… здесь слишком темно, чтобы развидеть что-либо…. пустой ящик от пива, ножка кровати…. Время идёт слишком медленно, сколько они тут? Минут десять? Все обойдётся, вряд ли он полезет проверять кровать, шкаф...       Юноша вздрагивает, едва ударясь макушкой о бортик кровати, когда где-то отдаленно, где-то в заднем кармане брюк раздаётся тихая вибрация телефона. Такая веселая, жизнерадостная песня, поставленная на звонок ещё с момента нового альбома какой-то группы, о которой Дазай и не вспомнит в те секунды, когда все чувства в теле обостряются, стоит тяжелым шагам оказаться совсем рядом. Тело параллизует, внутренне прибивая намертво к полу, стоит пледу упасть, а ледяному металлу коснуться разгоряченного виска.       Осаму не дышит, сверля взглядом пустоту и пряча лицо в локти — рука бывшего пленника не дрожит, крепко прижимая ствол к цели. Мужчина медлит в доли секунды, что кажется вечностью, не то наслаждаясь страхом загнанного в угол парня, не то стараясь различить чужие черты лица в темноте, отчего Осаму неосозанно переводит взгляд в сторону — в полосе от света луны четко видны высокие скулы, жесткая щетина по всему подбородку, нос с горбинкой, темные волосы, заколотые на затылке. И карие, в темном, кровавом отливе глаза.

Вот как.

Умереть от выстрела в висок.

Быстро, больно и навсегда.

      Но не успевает он испустить свой последний вздох, как громкий, глухой удар заставляет вздрогнуть и подавиться немым криком — лицо перед ним с треском обрушивается на пол, под звон упавшей рядом железной арматуры. В глазах темнеет, когда его хватают за ноги, резко вытягивая из-под кровати, оцарапав деревяшкой живот.

— Быстро вставай!

      Дазай не успевает подняться, как его уже силой тянут в неизвестном направлении прямо в темноту. Слабость в затекших ногах резко отдаёт в тело, заставляя споткнуться и с грохотом повалиться обратно на пол, потянув за собой Чую, стукнувшегося от неожиданности головой о стену. Руки размыкаются под звук лопнувшего стекла. Оба полностью дезориентированы в темноте от страха, когда Дазай хватается за все, что можно, быстро отползая почувствовав холод мертвого тела. Он вертит головой под бешеный стук собственного сердца, когда кто-то шипя от боли поднимается, звеня пистолетом.

— ВСТАВАЙ!

      Дазай защищается руками, как его буквально поднимают за шкирку за собой — три шага, один грубый толчок, сбивая дверь из петель. Луна слепит глаза, когда свежий воздух вихрем бьет в грудь. Перед тем как его перехватывают под руку, спрыгивая с порога в грязную листву, Осаму успевает обернуться...

...на всю жизнь отпечатав в памяти то, что случилось с ним в ту ночь.

А потом они просто бегут.

Прямо, что есть силы.

Не зная и не видя куда.

      Дазай никогда не бегал и сейчас бы не смог, если бы его буквально не тянули вперёд за руку. Он хрипло дышит, хватая ртом ледяной воздух — желудок сводит, ноги устали, горло саднит. Осаму чувствует, что уже не может, но все равно бежит, стараясь не отставать от более подготовленного к бегу парня спереди. Наконец-то развилка двух сосен, теперь только вперёд по скошенной тропинке, когда его наконец-то отпускают, заставляя убавить скорость. Глаза уже настолько привыкли к темноте, что никакой фонарик тут не нужен. В ушах только оглушающий шум ветра и где-то перед ним звон бутылок из-под пива в рюкзаке. Ветки бьют по лицу, мешающую чёлку развевает ветер...

...Дазай боялся обернуться назад.

      Он просто бежал вперёд, чувствуя, что задыхается. Накахара был в разы быстрее, но он все равно чуть сбивал ход, когда смотрел назад. Этот мужик там? Почему он оглядывается? Дазай не успевает опомнится, как глаза уже сляпят яркие фонари трассы. Овраг совсем рядом, они...

      — Стой…

      Чуя тормозит первым перед спуском, когда Дазай уже чуть ли не падает на сосну рядом. Они тяжело дышат, пытаясь восстановить дыхание. Легкие обжигает холодный воздух — температура упала на улице и в крови тех, кто навсегда замер в оковах хижины в лесу. Осаму плюхается на землю у дерева, обнимая колени — его потряхивает, пока Чуя наворачивает круги вдоль оврага. Что только что произошло? Какого черта? Перед глазами все плывёт, потом быстро замирает и медленно движется. Дазай не знает сколько проходит времени, пока он втыкает на сырую землю у сосны, а над головой звучит низкий расплывчатый голос:       — Что это, блядь, было? — Чуя садится напротив на корточки, все ещё тяжело дыша, но далеко не от бега. — Ты слышал что-нибудь? О чем они говорили? Какого черта он убил их? — Осаму молчит и, не в силах унять дрожь в ногах, прижимается к дереву. В ушах звенит, сердце стучит, как не в себя. И звуки, множество звуков вокруг — сверный ветер, шелест веток, рваное дыхание, голоса, скрип пола и… щелчки кобуры. — Когда начались выстрелы, я подумал, что тебя… черт, потом кто-то повалился на шкаф, дверь открылась. Я видел мужчину в рваной рубашке, без лица, там было так темно, блядь, — Чуя нервно убирает вспревшую челку. — В шкафу был склад… арматура… Ответь мне что угодно, прошу!       — Я… — юноша хрустит пальцами, рванно дыша. — Там были… кажется, Кос… тло?       — Костелло? — Чуя распахивает глаза, садясь ближе. — Ты уверен?       — Я не помню… нет…       — О чем они говорили?! Вспоминай! — расплывающийся перед глазами юноша хватает его плечи, на что Дазай лишь жмурится — это все сон, просто сон, плохой сон, сейчас он проснётся от этого кошмара в мастерской брата, в Марселе, увидит его светлое, улыбающееся лицо, засмеётся, съест самую вкусные выпечку во Франции и… Он впивается ногтями в сухую траву, не отрывая взгляда от пистолета напротив:       — Откуда… он у тебя? — Чуя опускает оружие дрожащей рукой к их ногам. — Это улика.       — Именно, без неё нам никто не поверит.       — Нам… — Дазай вытирает горячими ладонями лицо, мыча — сейчас думать и анализировать так тяжело, что ни слова ни мысли не вяжутся друг с другом. Как же жарко. — Нельзя никому рассказывать об этом, понимаешь? — он говорит совсем тихо, умоляюще глядя на обескураженного Накахару. — Нас приплетут к делу, а это клеймо, клеймо на всю жизнь. Я сотню раз был в суде, это… это может длиться годами. Никакой учебы, хорошей работы…       — Ты шутишь? — Чуя грубо перебивает его, взмахивая рукой. — Хочешь смолчать о том, что там убили людей из-за какого-то «будущего»?       Дазай молчит, поочерёдно хрустя пальцами. Он не должен узнать. Холодно, но виски просто раскалываются. В такие моментах как сейчас, следует быть бдительным, не поддаваться нахлынувшим эмоциям, подавлять их, во благо холодному разуму:       — Послушай, доказать, что мы свидетели, а не соучастники, почти нереально, — Осаму правда старается говорить ровно, сдерживая дрожь в голосе. — Во-первых, нам просто не поверят, что мы вышли оттуда живыми. Там явно были не люди с улицы, а… знающие своё дело. Во-вторых, наши ДНК уже там, а ты еще следом оставил куча отпечатков на пистолете, пули которого у них вот здесь, — он касается пальцами лба, — представь, что они скажут, увидев три трупа. Вдруг это сделал ты? Вдруг они подумают, что ты с ними за одно?       — Ты сам знаешь, что это не я. Ты прекрасно видел. И вообще…       — В-третьих, — Дазай говорит почти шепетом, глядя в чужие глаза. — Чуя, я думаю, что ты убил его...       — Кого?       — Ударом... — карие, с красным отливом. — который…       — Успокойся, я не мог его убить.       — Ты ударил его арматурой.       — Сотрясение.       — Он... лежал в луже крови…       — Я не убивал его!       — А что, если да? — повышает голос Осаму. — Что если ты вправду убил его? Как ты объяснишь это полиции?       — Я не понимаю, — Чуя прищуривается, поднимаясь над ним, сжав кулаки. — Ты что, считаешь, что я убийца?       Оба вздрагивают от птичьего крика, эхом разносящегося по лесу. Стайка мелких пернатых, щебеча, вздымается в синее небо, растворяясь чёрными пятнами в тумане. Ветер усиливается, с силой раскачивая листву, нарочно ломая сухие ветки над оврагом. Хруст. Первый, второй, тихий, невидимый. Дазай, замерев на полуслове, смотрит в сторону. Что… это? Словно чьи-то шаги... Какое-то животное или... Осаму не дышит, вслушиваясь в густую темноту. Рука сама по себе тянется в карман, где шуршит целлофановый пакет из-под чего-то сдобного, выуживая его и аккуратно заворачивая тяжелый, испачканный грязью листьев и кровью, пистолет у ног…

Он вышел?

      — Ты не сможешь выстрелить.       — Почему? — глядя в чащу, Дазай говорит почти шёпотом, боясь, что кто-то может узнать о том, что они живы.       — Потому, — Чуя подхватывает с земли камень, бросая его в то место, куда смотрит Осаму, заставляя парня шикнуть, когда оттуда, шурша листьями, убегает самый обычный для Кетчикана барсук, — чтобы стрелять нужна храбрость и сила, которой у тебя нет, раз ты как трус избегаешь того, чтобы пойти и рассказать правду. Ещё и не помнишь ничерта! И так ты хочешь жить дальше? Боясь каждого шороха и того, что кто-то узнает?       Погрузившись в свои мысли, Дазай прижимает ладонь к губам, когда Чуя, все же не сдержавшись, с силой пинает пистолет в чащу. Казалось бы, вечер начинался так хорошо — они были с друзьями, в тёплом доме, наполненном музыкой и звонким смехом. А сейчас… сейчас они стали свидетелями жестокой расправы в хижине в лесу.       — Ладно, не хочешь говорить — дело твоё, — Накахара, шурша листвой разворачивается к шоссе. — Лучше я один вернусь к ребятам. Боже, какое же блядство…       — Чуя, — Осаму отмирает, хватаясь за чужую куртку, — обещай… — он тянет вниз, заставляя присесть рядом, — что… что никому не расскажешь о том, что случилось? Ладно? Я придумаю, что нам делать, прошу, не рассказывай…       Осаму не помнит точно сколько сидит в одиночестве у оврага, не помнит, как ощупывает в поисках листву, не помнит, когда поднимается на трассу к машине, что говорит водителю, дороги домой, как открывает дверь, как завозит чемодан, как ложится в кровать. Как живет дальше. Но… он точно запомнит то, что увидел в ту ночь.

— Я обещаю.

_________

_____