Свидетели

___________ __________       Ворота в гараже едва скрипят, когда промозглый ветер толкает их из стороны в сторону. Капли после дождя стекают с крыши и разбиваются о металлический лист, давно забытый в грязи — небо все еще серое, а вся земля мокрая: и лес, и поля, и все, что представилось взгляду Чуи.       Юноша сидит на какой-то картонке, и из открытых дверей в гараже ему дует, но он никуда не уходит — лишь молча курит, бросая бычки рядом. Иронично, что долгожданное месячное пособие Накахара потратил именно на сигареты.       На самом деле, ему даже нравится здесь сидеть. Не нравится, что из носа течет и голова уже от никотина кружится, а в целом, — очень приятно побыть в тишине: без телефона, без людей и лишних мыслей. Свежий воздух от леса заземляет. Но когда последняя сигарета тускнеет, Чуя все же встает на ноги, теряя равновесие — его голова сейчас пуста и хочет спать. Обойдя одолженный пару дней назад мотоцикл, он выходит из гаража в зал, бросает косуху на пол и падает на диван.       На первом этаже в его доме темно, и кажется, что уже вечер. Вот только в этом бесконечном дне сейчас семь утра. Накахара следит за стрелкой маленьких часов на холодильнике — завтра в это время он пойдет в школу. Не хочет, но невозможно уже столько пропускать, а новые проблемы на такой глупой почве ему не нужны. Сейчас бы вылететь за полгода до аттестации.       Лежать на боку неудобно, потому что болит бедро, но у Чуи нет сил шевелиться. Закрывая глаза, он думает о том, что ему бы сказал Герберт после сделки, если бы Накахара все-таки ответил на один из его звонков. Вряд ли что-то такое ужасное, судя по тому, что лично он не явился. Хотя, кто-то точно приходил к нему. Может, это была Юан или Тачихара? Юноша резко поднимается на локтях и смотрит в окно — дождь начинается вместе с мыслями, что наведается тот, кто захочет его убить.       "Нужно срочно уснуть", — закрывая уши от тарабанящих капель, Чуя сворачивается клубочком.       Полиция и ФБР не оставят просто так то, что случилось на сделке. Вряд ли не было свидетелей или камер, подтверждающих его участие во взрыве, и вряд ли тот же Герберт сможет его защитить. Накахара отчетливо помнил сколько человек пострадало от его рук. Красные, черные и серые картинки ураганом мелькают в его зажмуренных глазах, как флешбеки о Лукании, окровавленных телах и ярком огне. Воздух в комнате густеет, становится липким и ядовитым, как фульминат ртути.       Когда привкус крови Джеймса после выстрела оседает у него на языке, а каждая мышца напрягается до предела — Чуя понимает, что не может открыть глаза и пошевелиться. Дыхание сбивается, хочется выплюнуть что-то гадкое из желудка, но что-то, на этот раз тяжелое и горячее, прижало его к дивану. Накахара слабо подергивается и знает, что точно не спит, потому что видит свои веки. Но на импульсы мозга пошевелиться — тело не реагирует. Он не знает, сколько времени проходит, пока ком в горле наконец-то достигает момента удушья.       Одна секунда, и Чуя распахивает глаза, резко вздыхая. Ровно одиннадцать утра. Он уснул на три часа.       Буквально отодрав себя от дивана, юноша подскакивает к окну. Дождь закончился, а поле у его участка пустое. Никакой опасности тут нет. Перезакрыв входные двери и гараж на все замки, он трет руки и оглядывается по сторонам — то, что сейчас было во сне не нормально. Когда Накахара наливает себе попить из фильтра, вода расплескивается по столешнице, затем стекает с подбородка на шею, а потом проливается ему на одежду. Он не помнит, чтобы вообще надевал этот уродский красный свитшот.       Сон теперь совсем отбило, но Чуя все равно ложится на диван. Кажется, что если он будет торчать у себя в комнате на втором этаже, то не услышит приближающуюся опасность. Вытирая еще влажными ладонями лицо, юноша смотрит в потолок, хотя ему снова хочется обернуться на входную дверь. Вдруг там сейчас кто-то стоит? Вдруг он просто не заметил чей-то силуэт из окна?       Мания преследования начинает пускать корни. Накахара и не сопротивляется, просто думает, визуализирует и мотает головой, будто споря сам с собой. Глаза закрываются через сорок минут метаний, и юноша почти уверен, что не уснет. Подождет две минуты, а потом поедет покататься на одолженном перед сделкой мотоцикле. Ведь вряд ли владелец будет против, если он сделает пару кругов по городу и привезет байк в целости и сохранности завтра утром? Чуя также считает, но чтобы поехать кататься, нужно выбраться из сонной ловушки.       Накахара понимает, что снова спит. Ему ничего не снится — его мозг работает, может контролировать свои мысли, а тело продолжает чувствовать все, что происходит с ним на этом диване. Чувствовать жар, тремор и как капелька пота стекает по виску. Затем лицо обдает чем-то ледяным и мокрым, будто он снова облился, как тогда, когда пил воду. Вода капает с ресниц и затекает в ноздри. Отвратительно. Когда Чуя открывает глаза, он видит испуганного Дазая:       — Господи, — облегченно выдохнув, парень трет переносицу. — Я уже думал ты умер. Я пытался тебя разбудить двадцать минут, ты вообще не реагировал.       Чуя медленно обводит взглядом комнату. Из того, что изменилось с последнего его пробуждения: на маленьких часах на холодильнике уже четыре, стакан с водой, оставленный на столе у дивана, теперь пуст, а в зале наконец-то горит свет, и пасмурная погода не дает сбиться с времени суток. Накахара хочет обернуться и посмотреть на входную дверь, как понимает, что лежит в максимально неестественной позе — его онемевшие руки странно перекручены, будто он не спал, а защищался. Может он все еще спит?       — Подвинься, — Осаму особо не церемонится, подталкивая ноги Чуи потесниться на диване. Сняв мокрое пальто, юноша устало плюхается рядом — на нем белая рубашка, жилетка и брюки. Словом, изящный образ для арт-галереи или какой-то выставки искусств. Наблюдая, как Дазай закатывает рукава, Накахара в своем отесанном свитшоте и рваных спортивках чувствует себя ущербно. Особенно, когда из его носа вытекает выплеснутая на него вода. И то, если это еще и вода, а не сопли. — В шесть я иду гулять с Митсуки, поэтому у меня не так много времени.       — Хорошо.       Чуе не верится, что сегодня он спал настолько много и долго, что забыл про самую важную часть дня — встречу с Осаму. Кажется, с того момента, как они разошлись у чужого дома — его мозг просто отключился. Убирая мокрую челку назад, он притягивает колени к груди и смотрит на парня с другого конца дивана. Скрестив руки, Дазай смотрит на него в ответ. Но он выглядит не таким, как Накахара видел его всегда — сейчас Осаму похож на судью, с ноткой высокомерия в облике. И если раньше казалось, что между ними нет никакой пропасти в виде социальных статусов или банального недопонимания, то сейчас дом молнией треснул на две равные части, образуя эту самую дыру.       Чуя, как будто бы, этого всегда и боялся, когда думал о том, что когда-нибудь Дазай узнает про Костелло.        — Я… вроде закрывал дверь. Как ты зашел? — с легкой иронией спрашивает Накахара, желая разбавить обстановку или пошутить. Но юноша в ответ даже бровью не ведет:       — Было открыто.        Сжав губы, Чуя медленно качает головой. Ну, увернуться от разговора не получится, это и так понятно, да и бессмысленно — он же сам пригласил его поговорить. Так сказать, расставить все точки над "и" и спасти отношения. Но про что говорить, с какого момента и как правильно преподносить всю информацию — Накахара понятия не имел до сих пор. Он правда пытался структурировать план рассказа, пока всю ночь сидел в гараже. Вот только попробуй не сойти с ума, в деталях вспоминая самые травмирующие события своего детства и держа в уме паранойю об убийстве членов ФБР.        В общем, это все еще были сугубо его проблемы. И одна его часть в ответ на них требовала высвободить агрессию, замкнуться, послать Осаму туда, откуда он пришел. А другая часть просила наконец-то быть услышанным.        — Ладно, я сам начну, — скрестив ноги, Дазай закатил глаза. Все последующие вопросы были четкими и строгими, будто никакой эмоциональной привязки у него к Чуе не было. — Ты под чем-то сейчас?       — Нет.       — Ты принимал когда-то наркотики?       — Нет.       — Тогда как давно ты связан с Костелло?       — С одиннадцати лет.       — Как так вышло?       — М… Следующий вопрос?       — Чуя, ты не на интервью. Отвечай честно или мне придется уйти.       Остатки сна снимает как рукой, и Накахара уже хочет огрызнуться на столь яркую манипуляцию, но вовремя понимает, что не ему тут права отстаивать. Он сам втянул Осаму во все это дерьмо, ему же его разбирать. Да и если бы Дазай всерьез хотел манипулировать, то вопрос был бы поставлен иначе: "Отвечай честно или я встану на сторону следствия и все расскажу". Если он еще не встал и в кармане нет никакой прослушки.        От этой мысли у Чуи начинает сильнее стучать сердце. Он косится на входную дверь: а вдруг… к Дазаю пришли раньше и потребовали содействовать следствию, чтобы сократить его срок в преступлении? Как это и было изначально, когда Джеймс переманивал его на свою сторону, чтобы скорее найти фургоны? Может дома он рассказал все отцу?       — Чуя?       — Да… — глядя на Осаму, он очень не хотел верить в эту теорию. Но даже если бы он узнал о прослушке, то вряд ли бы стал врать насчет своей личной истории. Все, что он решил рассказать далее было правдой. — Как вышло, что я связан с Костелло? А это случилось очень банально, Дазай. Видишь ли, у меня было очень классное детство. Правда. Да, я не ходил ни на какие кружки, у меня не было сотни игрушек, не было поездок в летний лагерь. Но я никогда не был обделен вниманием, заботой, играми. Мои родители очень меня любили.       Накахара сделал акцент на этой мысли, хоть в душе и не понимал почему начал рассказывать именно про семью:       — И мир вокруг они очень любили, хоть и видели его не так, как другие люди. В один день мы с семьей сидели здесь рядом на поле, — он махнул рукой на вид за окном. — Как-то летом. Мой папа тогда сказал: "Чуя, посмотри как быстро движутся эти облака". Я посмотрел на небо, а на нем не было ни одного облака. Оно было идеально синим. "Пап, но ничего же нет” — ответил я тогда. — "Как нет, ну смотри” — он указал пальцем в небо. "Вот это похоже на зефир, а это на жирафа, который хочет откусить кусочек”. Они с мамой тогда очень громко рассмеялись, и я подумал, что они меня разыгрывают, — Накахара закусил щеку. — А потом я начал замечать, что моя мама становится счастливой только когда пьет розовую таблетку от головной боли, а мой папа после часа в ванной иногда не реагирует на свое имя и не моргает. Я стал замечать, что у родителей Тачихары никогда не было облезшей кожи и зуда на руках, а у моих был. Что у моих учителей никогда не было широких черных зрачков, а у моих родителей были. Что все люди ходили на работу, а мои нет, — юноша хмыкнул. — А город, Дазай, у нас очень маленький. И найти подарок от Герберта было абсолютно выполнимой задачей для наркоманов.        На этом Чуя натянуто улыбнулся и замолчал. Последнее слово он говорил тише должного, будто все еще не мог озвучить этот факт даже для себя. Осаму также сидел неподвижно, хоть и спустя долгую паузу спросил:       — Герберт втянул туда твоих родителей?       — Почему сразу Герберт? Нет, они сами виноваты. Все-таки, это было их решение погубить свою жизнь. Папа стал первый, кстати, — Чуя шмыгнул носом, встал и ткнул рукой в кресло рядом. — На этом месте и помер. Тут еще телек когда-то был. Дазай поежился и отсел ближе к краю дивана при мысли, что когда-то в этой комнате рядом с ним лежал чей-то труп. Точнее, труп отца Чуи.       — Но какое-то время папа правда работал на Герберта, — продолжил юноша, заливая воду в чайник. — Выполнял всякую грязную работу взамен на дурь. Ну и блуждал от конторы к конторе, чтобы закрывать кредиты, долги, займы. Подрабатывал, искал что-то новое, возможно, воровал. Потому что я не уверен, что эта микроволновка появилась в один день у нас просто так.       — А мама?       — Про нее я вообще не хочу рассказывать, — Чуя зажег спичкой конфорку. — Она не в себе всегда была, потому что даже мой детский мозг на тот момент не мог нафантазировать такую чепуху, которую выдумывала эта дурочка. Впрочем, когда отец оконфузился, у нас еще два дня его тело тут разлагалось, потому что она не понимала, что делать в таких ситуациях. Было ощущение, что в доме был еще один ребенок, — он скрестил руки на груди, кивая на кресло. — Ходила мимо трупа, не обращала внимания и что-то напевала. Ну и глотала таблетки, считая, что папа спит.        — И как в итоге?       — Ее новый парень помог. Точнее, сначала вынес в лес, почти закопал, а потом понял, что пособие по потере кормильца — это же тоже деньги, — открыв рот, Осаму просто не верил своим ушам. — Короче, неважно. Про Герберта. Когда отец помер, мать ушла в себя и обзавелась новым парнем. Сначала было неплохо — он приносил в дом какие-то деньги, может, даже на нормальной работе работал. Но настроение у него менялось часто, что понятно — тоже торчал. И вот в один день они долго с мамой спорили, ссорились, потому что "что-то плохое должно было случится вечером”.       Я в комнате у себя сидел и знать не знал. Вот как помню, что делаю английский, подпираю щеку рукой, уже темнеет. На мне куртка папина, вот та косуха все еще не по размеру, — он указал на брошенную на пол вещь. — Потому что в доме холодно. И тетрадь в разводах кровавых, потому что Итто меня тогда в парту впечатал, — Накахара усмехнулся с легкой ностальгией. — Мне одиннадцать лет, я сижу и думаю о том, что что-то со мной, моей семьей и жизнью в целом не так. И о том, что детство кончилось. Потом приходит мама, говорит, что поедут за пиццей. Она целует меня в щеку, а я даже не смотрю на ее лицо, только в тетрадь. Ну… и с тех пор, я ее не видел.        — Она сбежала и живет сейчас где-то с парнем, как ты говорил?       — Может, живет с ним, может, с кем-то другим, может, умерла. Я без малейшего понятия и не то, чтобы хочу знать что-то о ней… черт, — Чуя приложил палец к языку — обжегся по неосторожности. — Ты чай будешь?       — Да…       — С сахаром?       Дазай кивнул. Когда вода вскипела, Накахара разлил кипяток в две чашки, бросая пакетики и сахар. Он даже не спросил зеленый или черный, одну или две ложки, но не от незнания норм гостеприимства, а потому что у него ничего не было дома. Ставя готовый чай на стол, он плюхнулся на диван, и облачка пара слабо колыхнулись.        — Значит, потом ты остался с Гербертом? — продолжил Дазай, поднимая кружку.        — Ну, Герберт в ту ночь все-таки приехал, — закидывая руки за голову, Чуя чай уже расхотел. — Не один, а вместе с Костелло, выбивать долги с нашей семьи. Понял, что у меня нет ничего, забрал какие-то вещи, драгоценности по списку и ушел. Я же остался ждать маму день, неделю, месяц. Потом все-таки пошел в полицию и познакомился с твоим дядей, — он наигранно улыбнулся. — Голодный и без сил, я не смог вывезти диалога с ним, не смог добиться помощи, слыша предвзятость в чужом голосе. Многие знали о "грязной репутации" нашей семьи, но осознать и принять правду самому было сложно. Особенно, когда ты уже больше не ребенок, но еще и не взрослый.       — Стивен, ну, дядя мой, умеет перегибать палку. Но он всерьез отпустил ребенка, который потерял родителей тогда?       — Выгнал, точнее. Под дождь. Как в самом грустном фильме. Вот так мои отношения с полицией и не заладились, — Чуя все-таки сделал горячий глоток. Тепло пошло по горлу, и стало даже как-то полегче после сегодняшних кошмаров. Но захотелось курить — это из минусов. — Ну, и примерно через пару месяцев, когда я уже помирал, а родители Тачихары крайне негодовали из-за моих постоянных визитов, один человек из Костелло повел меня к Герберту.       — Кто это был? — Дазай отчего-то был уверен, что именно глава Костелло забрал к себе Чую как преемника.       — Один из тройки, которая тебя тогда поймала на входе в фургоны. Он и на станции был, такой, на филина похож, если помнишь. Он тоже семью в детстве потерял в похожем, как у меня, случае. Вот и проникся. Не знаю, короче, что у него было в голове, и хорошо ли это или плохо. Сам же Герберт негодовал, что общим решением было принято взять на покровительство подростка, но тут уже Элис роль сыграла, — Накахара фыркнул. — Нашла во мне себе друга, брата, подушку для слез — не помню.        — Получается, так Костелло и стали твоей новой семьей?       — И да, и нет. "Да", потому что я все-таки рискнул сорвать сделку и спасти их от тюрьмы. И "нет", потому что на них также лежит ответственность за судьбу моих родителей.       — Так, ты говорил, что считаешь, что родители сами виноваты в том, что принимали?       — Дазай, вообще не хочу вникать в подробности, — вздохнул Чуя. Дело было не в том, кто пристрастил родителей к наркотикам, а в том, что Герберт кормил обещаниями найти его мать. — Тут правда очень много факторов и деталей. К тому же, твой вопрос был в том, как мы познакомились с Костелло, а в итоге я рассказал больше, чем планировал.        — Да, я понял, — кивнул юноша. — Просто... Я даже не знаю, что сказать.       — Можешь ничего не отвечать. Сочувствия я не хочу.       На этих словах Накахара закрыл глаза — ему не хотелось слышать или видеть ответную реакцию Осаму. Хотелось, чтобы это приняли как давно прошедший и неактуальный факт. Потому что, несмотря на то, что Чуя хранил этот секрет несколько лет, от его освещения легче не стало. Может и кажется, что когда что-то долго скрываешь, то должно быть наоборот, должно стать лучше, но на деле — планета продолжает также быстро вращаться.       Чай заканчивается к пяти часам вечера в тишине.        — Какой вопрос следующий?       — Не знаю, — Осаму пожал плечами. Он все еще держал руки скрещенными, но враждебной ауры от него больше не ощущалось. — Я все еще думаю о твоей истории, и в принципе понимаю, почему ты мне не рассказывал о Костелло, сделке и прочем. Понимаю, даже отматывая время к нашей первой встрече в хижине в лесу.       — Я, кстати, действительно тогда хотел рассказать все полиции, — признался Накахара. — Ну, потому что не знал, не слышал и не видел, что там происходило и что там были люди Герберта, — мысль о заслуженном правосудии крутилась в его голове первые дни, потому что убивать  арматурой он никого не планировал. Тем не менее, иронично, что клеймо убийцы все же легло на него пятном в будущем. — Меня больше удивляет, что это ты не рассказал и не уговорил меня быть свидетелем. У тебя была причина?        — У нас вечер совместной психотерапии?       — Ужасно, — Чуя с горьким смешком откинулся на диван. — Тогда надо было купить пиво. Или егермейстер. Было бы легче, хотя я сам все еще не понимаю, что вообще происходит.       — Я тоже, — Дазай натянуто улыбнулся. — Впрочем, причина была. И раз ты рассказал, то я тоже расскажу. Я думаю, ты помнишь аварию после гонки?       — Такое сложно забыть. То, что у тебя тоже был вывих бедра ранее, я помню.       — Ага… В тот день сначала я поссорился с родителями, потом родители поссорились из-за меня. Падение с лестницы было несчастным случаем, но они, как обычно, искали проблемы друг в друге, — Осаму вздохнул. — В общем, пока я был в больнице, меня навещали отец и Ода. Мне было тревожно из-за того, что мама не приезжала, поэтому сразу после выписки домой я хотел извиниться. Вечером на совместном ужине, мама игнорировала меня, поэтому через пару часов я постучал к ней в мастерскую, но мне не открыли. Сидя тогда под дверью, я в слезах отчаянно извинялся, вымаливал прощение и каялся, что сам во всем виноват. Не знаю, слышала ли она все, что я говорил, и как мне было стыдно перед ней за то, что грозился уйти из дома. Услышав мои всхлипы, пришел Ода и предложил зайти вместе, чтобы поддержать и сказать ей пару теплых слов. Мы постучали вновь, но было тихо, дверь также заперта, но мама точно была там. "Что вы тут столпились?" — буркнул нам тогда отец — "Не надо извиняться перед ней. Идите по комнатам". У нас в доме было запрещено закрывать двери на замки, поэтому когда он узнал, что супруга заперлась — начал злиться и дергать ручку. Но ни ее ответа, ни щелчка замка не последовало.       — В тот вечер ее схватил сердечный приступ?       — Не совсем, — Дазай сжал губы. — Тогда на карьерах я соврал тебе о причине ее смерти. В принципе, я врал всем на этот счет, потому что не знал, как рассказать о том, что я увидел в тот вечер. Когда дверь выломали, в мастерской было темно, только свет луны и фонарей подсвечивал темный силуэт, поднятый над землей. Отец закрыл нас с братом спиной, но я все равно запомнил, как выглядела ее смерть, — Чуя широко раскрыл глаза, но Дазай быстро продолжил — Ну, вот с тех пор я никогда даже не задумывался нарушать установленные в семье правила. Никогда не бросался фразами про уход из дома, никогда лишний раз не возникал и не перечил. Я делал только то, что от меня требовали. Хорошо учился, пошел на выбранную специальность, выполнял просьбы по первому указанию. Потому что я действительно считал себя виновным в смерти мамы. И я так боялся, что это может повториться… Впрочем, — юноша на секунду зажмурился, — так и случилось в этом году.       — Какой смысл себя винить, если….       — Чуя, мы с тобой очень по-разному реагируем на подобные травматичные события. Я же не смог ничего рассказать полиции о самоубийстве мамы так же, как и не смог рассказать о хижине. Последнее, что я тогда хотел бы — это доставить отцу проблемы в виде "сын известного риэлтора стал свидетелем перестрелки". Потому что я не сомневаюсь, что он также считает меня виновным в случившемся с мамой. В общем, это вся причина, почему я не хотел рассказывать про хижину.       Когда Дазай закончил, Чуя ничего не сказал. Не то, чтобы у него не было своего мнения или наводящих вопросов, просто, как-будто их разговор не требовал продолжения — требовал тишины и тепла. Поэтому Накахара молча поднял руку, предлагая больше не делить диван на две равные части. Осаму же, его "жест мира" продинамил, не двинувшись с места, но Накахару это ничуть не задело — он подсел ближе сам, бедром к бедру, закинув руку на бортик дивана и не нарочно стукнувшись висками.       Облегченно вздохнув, Чуя закрыл глаза — чувствовал он себя спокойно, но странно. Его вроде бы больше не так сильно гложила вся история с враньем о Костелло, и о сделке он не вспоминал — просто, так непривычно и неправильно казалось изливать кому-то душу. Выслушав личные истории друг друга, Дазай, вроде как, отнесся к нему с сочувствием, как и сам Накахара к нему. Но понимали ли они друг друга на самом деле?       Для Чуи такие моменты всегда оставались загадкой. В конце концов, способность "понимать" другого человека возможна исключительно через свой субъективный опыт, потому что никто никогда на сто процентов не прочувствует то, что чувствовал ты когда-то или в моменте. Только на тебе лежит бремя детских травм и взрослых проблем. Но с другой стороны, Накахара понимает, что он вряд ли был так близок к Осаму, как до этого момента. И что пустым монолог в присутствии друг друга точно не был.       Наматывая кудрявую прядь, Чуя думает, что у Дазая волосы мягкие, как шелк, и о том, что они как будто бы не разговаривали, а обменялись. Не помогли друг другу опытом, не поддержали, а сделали именно взаимный обмен. Можно было бы сказать "болью", но Накахара не хочет лишней драмы. Сидя рядом, он лишь чувствует себя чуточку счастливее из-за того, что Осаму не только выслушал и принял его, но и открылся сам.        — Мне хорошо с тобой, Чуя, — внезапно бросают сверху, и Накахара открывает глаза — незаметно для себя он сполз Дазаю на плечо.        — Тут должно последовать "но"?       — Нет, без "но". Просто… — юноша хрустнул пальцами. — Когда я шел к тебе, я думал, это будет точка в наших взаимоотношениях. Хотя, я всегда так думаю, но почему-то, при встрече все меняется.       — Мне нужно сказать, что мне жаль, что я заставляю тебя так себя чувствовать?       — А тебе правда жаль?       — Я не замечал того, что поступаю плохо по отношению к тебе, — Накахара покачал головой, ерзая по чужому плечу. — Я такие цели точно не преследую, потому что мне тоже хорошо с тобой.       — Непривычно это слышать, но я рад.       — Теперь начинаю чувствовать себя тираном…       — "Непривычно" не в плане от тебя, а в целом. От друзей такого не услышишь, а ты первый, с кем я встречаюсь.        Дазай сжал зубы — неловко как-то было это говорить вообще. Последние десять минут, что они сидели вот так бок о бок с Накахарой у него в голове вертелась тысяча и одна мысль. Ему было и жаль его, и хотелось как-то помочь, поддержать, но слова не лезли, да и к многословным себя Осаму не относил. Он не знал, что говорить, но ощущал, как его тело напрягается и не идет на контакт, будто боится еще раз все сломать.        Хотя, все же, что-то он, нет, они уже сломали. Нечто, что отделяло из друг от друга и долгожданного доверия. Сейчас же Дазай чувствовал, что Чуя рядом с ним — полностью открыт, честен и искренен. А еще немного уязвим, но только Осаму может видеть это в светлых глазах.       Очевидно, что этот разговор только начало сотни таких же разговоров. И Дазаю, вопреки всем тем испытаниям, которые пришлось пройти, чтобы добиться этого банально простого диалога — хочется еще. Хочется стараться, слушать и высказываться, хочется понять, становиться ближе и добиваться этой близости. Потому что когда Осаму вернулся домой в ночь после сделки, он и минуты не уделил мыслям о подарке отца или жестокой перестрелке со взрывом. Он думал о том, как там Накахара Чуя.        Ведь пока Чуя дышит — Дазаю как-то не так страшно жить.       — Какой же ты глупый, — подняв голову с чужого плеча, Накахара тихо смеется. Ему кажется это настолько милым, что он готов прослезиться от такого ужасно нелепого душевного вечера. — Но я, наверное, тоже.       “Раз мы оба глупые, то кто будет придумывать, что нам делать теперь?” — хотел уже заладить рациональный разум Осаму, но говорить больше не представлялось возможным. Уж исторически сложилось так, что когда целуешь другого человека у тебя — слова и мысли встают на паузу.        Кусая губы, Чуя тянет Дазая на себя сверху, ложась спиной на диван — это слегка неудобно, так как места мало. Но одновременно, "неудобство" такая ничтожная мелочь для близости, когда поцелуи выходят чувственными и неторопливыми, как будто бы после тяжелого дня наконец-то наступает время вернуться к чему-то домашнему и родному.  Поглаживая по спине, Накахара хочет, чтобы Осаму сегодня "вел" их. Не сказать, что расставляя ноги для партнера, сам Чуя чувствовал себя супер уверенно — для него подобный опыт с парнем тоже первый, поэтому он понимает, почему Дазай так медлит и стопорится лечь на него. Но это точно не от "нежелания", потому что Накахара прекрасно слышит эти вздохи.       — Хочешь покажу, что я могу?        — Звучит… — Осаму издал нервный смешок, поднимаясь на руках. Наверное, особо долго в такой планке он не простоит, а заваливаться на парня снизу всем весом ему совесть не позволяет. Либо просто неловкость. — Интересно? Я не знаю…       — Наклонись ко мне, — Чуя убрал вьющиеся пряди за уши Дазая, когда его лицо было достаточно близко. — Да, вот так. Теперь закрой глаза и расслабь рот.       — Это будет странно выглядеть.       — Я не смотрю.       В подтверждение, Накахара прикрыл веки первым, и спустя пару секунд, когда они соприкоснулись носами, прищурился — Осаму сделал так, как он попросил. Не то, чтобы Чуя действительно думал, что сможет удивить его, просто знал, каким "немного другой" поцелуй может быть приятным. Поэтому наклонив немного голову в бок, он осторожно лизнул нижнюю губу Дазая.        Пока отрицательной реакции не последовало, Чуя продолжил осторожные поступательные движения языка: вдоль зубов, по небу и наконец-то коснувшись чужого языка. Фокусируясь на ощущениях, он понял, что ему нравилось пробовать Осаму на вкус, нравилось изучать тактильно и слушать прерывистое дыхание, чуть сжимая волосы на макушке. Правда, Накахара все переживал, что в какой-то момент от него отпрянут — мало ли не зайдет эксперимент — но губы напротив наоборот улавливают ритм, начиная отвечать активнее.       Когда Чуя чувствует, что Дазай расслаблен, он мягко прихватывает его язык и втягивает трубочкой. Секретный прием, так сказать. Увидев, их со стороны Осаму, вероятно, залился бы яркой краской, но если закрыть глаза и забыться — можно сойти с ума. Потому что посасывание языка губами чем-то напоминает минет. Но это так, на уровне ощущения, и, возможно, лично Накахаре, потому что он обожал, когда так делали для него или он для кого-то. И судя по тому, как горло под ладонью слабо вибрирует, издавая тихое мычание — это нравится не только ему. Усиливая давление, Чуя был в приятном восторге.        Что ж, раз Дазай позволяет ему чуть больше прежнего, то вряд ли он будет против небольшого трения, не так ли?        Стараясь не вдыхать слишком резко, Осаму чувствует, как по его спине стекают руки, пересчитывая позвонки под рубашкой. Он одет, а мурашки бегут, как при касаниях к голой коже, и это даже пугает. Пугает, как его физически ведет уже от простых или не совсем поцелуев. Потираясь губами о губы, у него начинает кружиться голова.        Когда руки на бедрах тянут вниз, он слабо сопротивляется — говоря честно, стыдно. Не то, чтобы Дазай не хочет, просто, как будто бы такой момент должен быть оговорен ранее или что-то около того. Где и как конкретно он сам не знает. Не знает и причину, которая его останавливает банально полностью лечь — это-то было бы, как минимум, удобнее, а, как максимум, Чуя бы не поднял бедра первым, волной потеревшись о пах.        На этом моменте, Осаму отрывается, а Накахара тут же поднимает руки вверх:       — Я не… — замялся юноша, закусив щеку. — Извини?       — … — Дазай закачал головой. — Все окей. Ты извини, — на несколько секунд повисла тишина и, наверное, это была самая неловкая пауза между ними.       — Так… — Чуя облизнул губы. — Тебе нравится петтинг или ты никогда "не"?       — Пожалуй, я никогда "не".       — А хочешь? — парень коротко кивнул. — Хорошо. Если что…       Поспешив закончить диалог, Осаму тут же прижался губами к Накахаре, опустившись на него полностью. Его чертовски разозлили эти витающие в голове сомнения и страхи по пустому поводу — да, переживает, но что ж сделать. Бесконечные метания уже в край замучали, а это повод забыться и хотя бы попробовать. Надо же с чего-то начинать и, по крайней мере, заниматься сексом явно приятнее, чем участвовать в перестрелках и погонях.       Зажмурившись, Осаму немного не рассчитал уверенность, отчего они больно столкнулись зубами — теперь поцелуи стали более напористыми, глубокими и смазанными. Сжав щеки парня, Чуя чуть замедлил их — запись к стоматологу в его планы не входила, да и он видел, что Дазай как-то уж чересчур настроился. Этот факт позабавил его, заставив улыбнуться — какой же он все-таки милый. Может они просто обнимутся и все?       Переметнувшись от губ к щеке, затем к месту под челюстью и наконец к шее — Накахара чуть не забыл, что у него сейчас треснет ширинка, и милые мысли испарились. Нет, серьезно, тело ужасно скучало по близости с учетом прошедшего времени, и постоянно мелькающего очаровательного парня рядом. Хотя, откровенно говоря, Чуя как-то не задумывался, что хочет Осаму. Ну или задумывался, но точно не осознавал, потому что в отношении к нему превалировали более глубокие чувства.       Прикусив кожу, он мысленно поблагодарил, что Дазай будет повыше его ростом — хотя кто не выше ста шестидесяти в городе — поэтому они могут не смотреть друг на друга. Было жаль лишаться такого интимного момента, но сейчас это был наиболее комфортный вариант. Опираясь локтями о бортик дивана, Осаму уткнулся носом в рыжую макушку, и, поднимая бедра, Накахара чувствовал, как чужое сердце отбивается о его грудь.       Закрыв глаза, Дазай больше не противился — тело как-то само постепенно шло на контакт, ответно реагируя на трение о пах. Было страшно представить, что творится под бельем, но честно, он даже не предполагал, что это будет приятно. Может, дело в одежде? Когда чужие руки задирают рубашку с жилеткой на спине, ведя от лопаток к бедрам — Осаму кажется, что не в ней. Ведь подставляя шею под поцелуи, он уже начинает тихо скулить в такт, как его окликают:       — Ты там в порядке, ха?       — Что?... — поднявшись на локтях, юноша опускает голову вниз — у Чуи под ним легкий румянец и поплывший взгляд.       — Все хорошо, да? — не дав ответить, он тянется к губам, громко причмокнув.       — Да… Я да.        — Хорошо, тогда ситуация, — юноша резко поднялся — теперь Дазай не лежал, а сидел на Накахаре. — Мне уже больно, понимаешь?       — Понимаю. Я могу… — он хотел было встать, но его тут же потянули обратно.       — И куда? — Накахара мягко рассмеялся, возвращая парня к себе на колени, и Осаму почти забыл, как выглядят ямочки на его щеках в искренней улыбке. — Ладно, если серьезно. Дазай, я прекрасно чувствую, когда ты напрягаешься и расслабляешься, и вижу, что ты переживаешь.        — Все в порядке, честно.       — Но я же чувствую, — Чуя склонил голову к плечу. — Давай закончим? — в ответ покачали головой. — Тогда что тебя беспокоит?       — Ничего конкретно. Я стараюсь, как могу.       — Тебе не нужно как-то стараться, это же просто… — он пожал плечами, поправляя его воротник. — Приятное времяпровождение пар вместе, да? Здесь нет места оценкам, критериям и прочему.       — Да, ты прав. И я хочу этого. Просто…       — Просто что?       — … — Осаму опустил взгляд. — Просто для меня это новый опыт вот и все.       — Так у меня же тоже. Как ты заметил, с тобой я тоже впервые, и еще не знаю что и как тебе нравится, а что нет. Но думаю, у нас будет достаточно времени, чтобы все это выяснить.       — Ты прав. Поэтому я и говорю, что не переживаю вообще.       — Точно?       Глядя в глаза, Накахара ловко расстегнул пуговицу его рубашки. Затем вторую и третью, пока не дошел до последней. Когда рука легла на грудь Дазая тот невинно моргнул, и у Чуи просто сдали нервы. Это просто что-то с чем-то! Подавлять сквозь зубы рвущийся хохот он не мог — заливаясь громким смехом, юноша упал на диван спиной:       — Нет, я не могу так! — слезы скапливаются в уголках глаз — Накахара просто не может остановиться, закрывая лицо руками. Ему никогда в жизни не было так смешно, неловко и очаровательно в одно время. — Все! Хватит!       — Что, прости? — Осаму побелел от макушки до пят.       — Боже… Давай иди гуляй с Митсуки или домой. Я не выдерживаю!       — Ты издеваешься? — Дазай дернул чужие штаны вниз, но Чуя мигом вернул их обратно. — Снимай!       — Нет! — стараясь успокоить смех, он брыкался коленями, пытаясь сбросить парня с себя. — Не будет ничего или я просто задохнусь от…       — Смешно тебе, да? — Осаму затряс его за плечи. — Мне вообще не смешно, знаешь. Все же было нормально, что произошло?       — Ничего, — Накахара испустил последний смешок и замотал головой. Казалось, что его лицо начало краснеть изнутри. — Мне кажется, это больше невозможно. Я теперь не сконцентрируюсь.       — Ты же сам сказал, что не надо как-либо стараться?!       — Хаа… Это полное безумие.        Хихикнув под нос, Чуя глубоко вздохнул и выдохнул в очередной попытке прийти в себя. Дазай всё ещё сидел на нём, немного растерянный, с зацепившейся на локте рубашкой. Его ноздри широко раздувались в тяжелом дыхании и, кажется, он злился. Точнее, чувствовалось, что он напряжен как струна и что вот-вот спросит: “Ты идиот?”. Но вслух так ничего и не озвучили.       Сам Дазай не был уверен, что должен делать и говорить дальше. Его и раздражала, и нервировала, и обескураживала реакция Накахары. Смех еще витал в воздухе, отдавался стыдом, но при этом в нем было что-то такое — успокаивающее и разоружающее до костей. Наверное, поэтому Осаму не решился уйти. Хоть это было обидно.       Да если и так, то он все равно бы не смог упустить выпавшую возможность близости, особенно, когда Накахара, откинув край своей кофты через плечо, начал её стягивать. Под тканью обнажился живот — подтянутый, с едва заметными линиями мышц, и тень от лампы красиво ложилась по косым, и дальше — к паху, скрытому резинкой штанов. Осаму задержал взгляд. Он не говорил ничего, но Чуя заметил, как замерли его пальцы, как дыхание стало короче.       — Ну что? — усмехнулся он, — страшно?       — А мне есть чего бояться? — вздернув подбородок, Дазай сам не ожидал, что скажет нечто подобное.       Осознание вызова приходит слишком поздно, когда голубые глаза заливаются темным, и остается лишь увернуться от прямого поцелуя. Вместо губ — горячее дыхание на шее. Чуя кусает кожу у основания, щекочет кончиком носа за ухом, и Дазай не может сдержать нервный смешок, уткнувшись лбом в рыжую челку. Он закидывает руки Накахаре на плечи, и, прячась в его волосах, будто бы прощает всё — и смех, и неуверенность, и свою собственную растерянность.        Тепло их тел — почти неразличимо, но отчётливо. Даже через тонкую ткань — всё чувствуется слишком ярко: как будто кожа уже голая. Их бёдра двигаются, медленно и несмело, будто ищут правильный угол, нужный отклик. В каждом касании — нарастающее, тянущее напряжение. Стыдливое, мучительно приятное.       Дазай спокоен, но в сжатой челюсти — вся сдержанность, на которую он способен. Он не дрожит — он фокусируется, собирается с мыслями. Всё внимание сосредоточено на том, что происходит между ними: на ощущении, как под ним двигается Чуя: медленно, с нажимом, с отдачей.        Он делает всё так, будто знал это всегда. А Осаму — нет.       — Эй… — тихий голос Накахары отрезвляет их обоих. — Ты как?       — Не знаю, насколько далеко ты хочешь идти? — признается Осаму. Звучит спокойнее, чем есть на самом деле.       — Доверься телу. И мне. И себе, — короткая пауза и поцелуй в щеку, мягкий, тёплый. — Мы просто… пробуем. И ты очень хорошо справляешься, честно.       — Верю.       Дазай не сразу решается. Пальцы будто подрагивают в воздухе, когда он касается подола спортивных штанов. Движение — неуверенное, почти извиняющееся. Он тянет ткань вниз — не до конца, только чуть, чтобы обнажить место, где жар ощущается сильнее всего. Скользит по коже рядом — тонко, едва касаясь. Ниже. Чуть смелее. И вот ладонь ложится на него — тёплого, возбуждённого. Осаму осторожно проводит вдоль — от основания вверх, обхватывая головку. В голове будто щелкает что-то, ломается логика — как будто разум отказывается поверить: это происходит. Происходит между ним и Чуей.       Он не знает, делает ли правильно, но Накахара под ним шевелится, вжимается сильнее, жарко выдыхает в висок — и этого достаточно. Дазай опускает руку вниз и вверх снова: медленно, ровно, аккуратно. Оттягивая кожу, несильно сжимая. От мыслей, что чужое возбуждение теперь зависит только от него — его уши пылают.       Накахара же, не сдержавшись, двигает бедрами навстречу — чуть толкаясь в ладонь. Он ходит на грани, ему не хватает совсем немного силы и скорости для разрядки, но он позволяет Осаму делать так, как он умеет, не вмешиваясь, только целуя шею под кадыком, где горячая кожа подрагивает при каждом касании. Когда Чуя сжимает ребра под рубашкой, ему кажется, будто он держит парня целиком, улавливая каждую перемену в ритме сердца. Ему хочется посмотреть в карие глаза, но Дазай слишком настойчиво вцепился ему в плечи. И это так... мило. Так уязвимо.       Чую такие паузы сбивают с толку, но он не может их отрицать, находясь рядом. Как и не может не погружаться в это лёгкое очарование — даже несмотря на то, что внизу настоящий пожар, липкий, не имеющий ничего общего с невинностью. Ему хорошо. Даже лучше, чем он предполагал, зная про неуверенность и медлительность Осаму. Ему бы совсем чуть-чуть напора…       Рвано вдыхая носом, Накахара жмурится — ещё никогда в жизни ему не приходилось так долго сдерживаться, что аж слёзы проступают в уголках глаз.       Наспех расстёгивая пуговицу и ремень серых брюк, он возвращает себе контроль — достаточно тонуть в собственном удовольствии, забывая о чужом. Чуя проводит по всей длине — и в следующую секунду Осаму издаёт сдавленный звук: что-то среднее между вздохом и стоном. Прерывающееся, почти шокированное. От него внутренности скручивает приятно и сладко — как в первые минуты перед оргазмом, когда ты ещё только начинаешь тонуть в ощущениях. Накахара повторяет движение, усиливая давление:       — Нравится?.. — почти мурлычет он у уха, прикусывая мочку. Голос хриплый, тихий, но с нажимом. Ответа нет. Только стон — тихий, безусловный. Чуе это так нравится. Нравится быть с Дазаем сейчас, и все его реакции так нравятся, что сердце щемит.       Накахара гладит, обхватывает крепче, чуть сдавливает у основания, меняя угол. Его пальцы скользят по головке, собирая тёплую влагу, размазывая её — и оттого внизу у самого натягивает болью. Он стискивает бёдра, подавляя скулёж, и прижимается ближе, чтобы снова уткнуться носом в шею — там, где кожа пахнет солью и остатками парфюма с кедром. Незаметный ранее запах откладывается в памяти.       Их руки работают в разном ритме, как будто специально не совпадая. Но именно от этого всё острее: рваные волны удовольствия накладываются, наплывают, и снова сходят на нет. Сколько так должно продолжаться? Где должен быть "стоп"? Они собираются дойти до конца — или для первого раза этого достаточно?       Дазай стирает каплю пота с виска и ловит себя на мысли, что больше не может. То ли сдерживаться. То ли двигаться в том же темпе. То ли препираться с самим собой. Дурные мысли, как жужжащая муха, пролетают у виска. Хочется прямо сейчас похлопать Чую по плечу и сказать что-то вроде: "с меня хватит", — а потом свернуться на диване клубочком и обалдеть от происходящего. Осаму бесспорно хорошо, но этого "хорошо" слишком много. Как будто бы так не должно быть, и это порождает тревоги.        Из раза в раз он будто выплывает из-под приближающейся волны оргазма — чтобы оглядеться. Убедиться: всё ли в порядке? Замедляет движение своей руки, будто давая Чуе шанс остановиться. Или самому себе. Или, может, просто… потому что показал слишком много. И это страшно.       Он задерживает дыхание — что с ним не так? Откуда весь этот тремор? От переживания нового в своей жизни опыта или это отклик старого и несвязанного?  Чуя выводит его из мыслей. Облизывает ранку на его губе — осторожно, почти с нежностью. Осаму боится, что не выдержит взгляда, в котором слишком много нежности — той, которой он никогда не верил, что достоин. Но все слышит.        — Ты мне так нравишься… — шепчет Чуя почти впритык. — Я хочу, чтобы тебе всегда было хорошо со мной. Для меня это важно.        Дазай кивает и, наконец, осмеливается ответить телом: целует Чую сам — медленно, глубоко, с языком, почти без координации, как будто бы вылизывая его губы, согревая взаимностью. “А достаточно ли я…” — обрывается мысль на полпути, потому что Осаму обещает себе не слушать голову. Только тело, позволяя поцелую продлиться, как можно дольше.        — Наверное… — произносит он, с трудом, сжимая щеки. — Ты единственный, с кем я бы вообще мог…       Дазай не успевает уловить момент, когда всё срывается. В какой-то миг дыхание рвётся, пальцы сжимаются, губы размыкаются — и всё вдруг оказывается слишком ярким: свет, звук, прикосновение. Он вздрагивает всем телом, почти теряя контроль. Рядом — короткий, глухой полустон. Чуя напрягается, отзывается будто в унисон, и этого достаточно.       А потом — тишина. И усталое, обволакивающее тепло, в которое они оба будто проваливаются, заваливаясь на диван. Ноги задевают подушки, рука остаётся на талии, кажется, случайно — но никто её не убирает. Кто-то вздыхает. Может, оба.       Дазай закрывает лицо ладонью. Молчит, не открывая глаз. В голове — гулкое эхо, словно что-то громкое только что отгремело внутри. Сердце барабанит в рёбрах, живот тянет, в горле першит — телу сложно догнать разум, и всё, что остаётся, это лежать и дышать, пока хоть немного не отпустит.       Но не отпускает. Он резко садится и стоит лишь отстраниться от чужого тепла — и сквозняк тут же бьёт холодом. Дазай разворачивается, торопливо натягивает штаны. Движения резкие, сбивчивые, почти неуклюжие от спешки.        — Хэй, ты в порядке? — звучит за спиной голос. Спокойный, почти ленивый. Чуя лежит на боку, подпирая щеку ладонью, локтем утонув в диване. Волосы чуть взъерошены, а на губах — всё та же лукавая, довольная усмешка.        — Да, — отвечает Дазай, застёгивая рубашку почти вслепую. Пуговицы путаются под дрожащими пальцами. — Просто… вспомнил, что опаздываю.       — Серьёзно? — Чуя фыркает, потом смеётся — звонко, открыто. — Это было похоже на чёртово откровение, а ты вскакиваешь с дивана, как будто опаздываешь на биологию? Дазай не отвечает. Только раздраженно втягивает воздух, будто пытается вернуть себе контроль. Натягивает носки, не справляясь с краем ткани, и от этого злит себя ещё больше. Чуя же потягивается, зевая почти театрально.       — Ну что ж. Тогда тебе, мой деловой партнер, который опаздывает на ужасно важную встречу, определенно стоит заглянуть в душ, — в голосе снова играет озорство. — А то не дай бог кто-то узнает, как ты тут со мной валялся. Представь себе, репутация. — Он делает паузу. Потом тише, почти в полголоса, уже совсем по-другому: — Хотя я бы не отказался провести с тобой ещё пару минут.       Дазай проходит мимо, не отвечая, когда Накахара слегка приподнимает руку — будто хочет его остановить. Но не делает этого. Только остаётся лежать, глядя ему вслед. Лёгкое разочарование скользит по лицу — будто сцена закончилась не так, как он её себе представлял.       Чуя всегда считал, что после секса отношения в парах меняются, потому что вы переступаете черту, и уже можете быть друг для друга любыми, даже голыми. По крайней мере, у него так было всегда, со всеми. Сейчас же — всё наоборот. Несмотря на секс и искренний разговор "до", Дазай вновь отошел свою привычную дистанцию, и всё вернулось к тому, что было раньше.       Накахара думал, что будет какой-то момент, который зафиксирует их в этом новом, непривычном состоянии. Он ожидал, что после их близости что-то изменится в атмосфере между ними, как будто они оба перевернули страницу, но ничего этого не произошло. На втором этаже включили воду, и Чуя поежился от холода. Вокруг снова стало пусто, а комната наполнилась знакомым ощущением одиночества. Невыносимое чувство отсутствия, которое сдавливало его грудь. Но теперь оно было немного другим. Это не было старым, тягучим одиночеством, которое заставляло его сжиматься внутри. Это было что-то лёгкое, но всё равно тянущее вглубь, как пустота, в которой теряешься, но всё равно чувствуешь её присутствие.       Странно. Обычно его настроение поднималось после секса, но не в этот раз.       Покосившись на дверь, Накахара снова ощутил холод, проникающий через окна. Он вспомнил утро, сонный паралич, манию преследования. Страх, что кто-то за ним придёт и всё закончится. Это чувство было готово поглотить его снова...       Чуя покачал головой, как бы отгоняя эти мысли, и перевёл взгляд на свою одежду. Рука сама потянулась к свитшоту, который он скинул на пол, и через мгновение он натянул его на себя. Быстро надев штаны, он направился к лестнице на второй этаж. Он ещё не был совсем готов к встрече с Дазаем, точнее не был уверен, что Осаму, после внезапного побега, будет рад его видеть. Но полотенце нужно было принести. Это было не так важно, но он всё же хотел сделать это — передать ему хотя бы что-то маленькое, как жест.       Накахара подошёл к двери ванной, почти касаясь ручки, когда услышал, как она медленно опустилась. Дверь открылась, и перед ним стоял Дазай — с чуть влажными волосами, с которых ещё капало, и в слегка мятой одежде. Они замерли, изумленно глядя друг на друга, и на мгновение всё вокруг будто остановилось. Прижимая полотенце, Чуя почувствовал, как в его груди что-то ёкнуло, и это молчание стало для него каким-то неизреченным отражением всего того, что они ещё не успели сказать.       Зря он думал, что этот новый этап в их отношениях невозможен, что Дазай снова отдалится или что всё останется как раньше. Ведь открывшись историями о семье, они сделали шаг друг к другу, и с этим шагом всё изменилось. Даже если их откровения не завершены и недоговорённости остались, между ними всё равно появился новый слой взаимопонимания, который уже не исчезнет. Он остается как новый, крепкий шов на шраме.        — Я смотрю, чем вытереться ты всё-таки нашёл, — Чуя с лёгкой ухмылкой кивает на своё влажное полотенце, брошенное на стиралку. Дазай сжал губы, бросил короткий взгляд на полотенце и будто собрался что-то сказать в своё оправдание, но Накахара только отмахнулся. После всего, что между ними произошло, делить друг с другом даже такие мелочи казалось чем-то естественным — как носить чужую одежду, заходить в душ следом или чистить зубы одной щеткой.       — Утюга у меня нет, но волосы тебе посушим. Так, для приличия, — добавил он, взбираясь на стиралку. Сняв с верхней полки фен, Чуя сдул с него пыль. — Должен работать.       — Там всё равно дождь, — пожал плечами Осаму, будто оправдываясь. — Так что…       — Уже так не терпится сбежать от меня? — Накахара сказал это нарочито легко, не поднимая взгляда. Он возился на полке в поисках расчески, но на самом деле ждал. Ждал, что скажет Дазай — искренне, не под влиянием его взгляда.       — Нет, — просто ответил юноша. — Просто странно сушить волосы, если через пять минут их снова зальет дождем. Чуя чуть усмехнулся уголком губ, всё ещё не оборачиваясь.       — Ну, тогда иди.       Накахара молча начинает разбирать полку. Похоже, здесь что-то пролилось — тёмное пятно растеклось под ватными палочками, да и вообще как-то грязно. Пальцы машинально сгребают мусор, пока в ушах гулко отдаются удаляющиеся шаги Дазая — вниз по лестнице, дальше от него.       Говоря честно, Чуя прекрасно понимал эту резкую перемену в настроении Осаму, это молчаливое стремление сбежать. Он знал: дело не в усталости и не в обиде, не в том, что он сказал или сделал что-то не так. Это был страх. Паника, возникающая, когда кто-то подбирается слишком близко к твоему сердцу, к твоему самому уязвимому "я". И сбегая, ты пытаешься сохранить это "я" в безопасности. Это нормально и это просто момент, который нужно пережить, чтобы сделать шаг друг к другу, чтобы привыкнуть.       Чуя понимал это лучше, чем хотел бы. Потому что сам — чёрт побери — сбегал от Дазая много раз. Боялся, что кто-то вроде Осаму — такой правильный, такой блистательный, с богатым именем и будущим, расписанным чистыми линиями, — узнает, каким на самом деле был Чуя Накахара. Как он запятнал свою жизнь: сколько боли причинил другим, сколько раз подставлял под удар тех, кто его любил, сколько раз действовал эгоистично, по-дурацки, бездумно. Сколько раз врал и предавал. И всё же Осаму остался.       Он пришёл после сделки. После того как узнал о грязном прошлом Костелло, в которое Чуя был втянут. Дазай не отвернулся, не сдал в полицию, не исчез без следа. Он был здесь, с ним, слушал его, пытался понять.  Накахара закусил губу, смаргивая подступающие слёзы.       “Спасибо тебе, блядь”, — мысленно прошептал он. Спасибо за то, что остался.       Самое ироничное во всём этом было то, что Дазай, узнав всё дерьмо, которое Чуя таскал за собой, — все ещё смущался, боясь, что Чуя вдруг увидит что-то "неправильное" в нем самом.       И, боже, какой же он глупый. 

______________

_____________

      Когда дешевый виски обжег горло, Мори поморщился — весьма наивно было рассчитывать найти в Кетчикане что-то достойное из алкоголя. Особенно когда пытаешься особо "не светиться" и не выходить в людные места — положение же теперь не позволяет, да и обстановка в городе. Постукивая пальцем по кожаному дивану, Огай думает, не следовало ли ему придушить продавщицу, которая пробила ему виски.        Ведь сейчас лишние глаза ему особо не безопасны.        Последние два дня после сделки ливень в городе не прекращался. То тарабанил перебивая шумом грозу, то успокаивался и слабо моросил. В пять вечера сегодняшнего дня было что-то среднее: капли дождя быстро стекали по толстым стеклам хижины, но при этом ветер не пытался выбить ставни. Темно, промозгло, и многие назвали бы такую погоду мерзкой, но Мори любил дождь и холод. Они дарили время затаиться и подумать.         Сделав глоток виски, мужчина вернулся к документам — все экземпляры ФБР по делу Костелло он прихватил с собой в последний раз, когда был в офисе. Электронные письма со всех почт сотрудников и пароли также хранились у него. К великому удивлению, завладеть информацией оказалось проще, чем предполагалось —  когда они только начинали работу с Джеймсом, Огаю удалось убедить того поменьше держать в курсе о подвижках "верхушку", ведь она могла помешать их гениальным планам или закрыть проект. Поэтому почти вся информация, не учитывая минимальные отписки, была собрана в одном месте и среди ограниченного круга лиц.        Так-то Мори не числился в списках тех, кто занимался наркоконтролем в городе. Он вообще нигде не числился, кроме сфальсифицированных документов о его стаже работы, учебе и прочем. Деньги и связи помогли ему проникнуть в сообщество ФБР, не более, а все, кто знал, что он как-либо занимается сделкой Костелло и Лукании —  погибли на месте. Хотя, помня, как ему не везло со свидетелями в последнее время, Огай уже не был так сильно в этом уверен.       Почему-то за то, что "верхушки" ФБР начнут заниматься расследованием массового убийства на заправке, Мори переживал в меньшей мере, чем за то, как теперь будут действовать Костелло. Он почти полностью чист со стороны Джеймса, а вот что предпримет Герберт — большой вопрос. Хижина, которую арендовал Огай, находилась вблизи Туманных Фьордов — достаточно далеко от фургонов и основной цивилизации. О месте, где он жил, не знал никто, даже его люди из мафии. Никто, кроме одного единственного человека. Но будь Герберт поумнее, и без него давно бы вычислил, где паркуется черная BMW.       Хотя, может, он и купился на историю о том, что Мори не подозревал о Лукании и не принимал в этом никакого участия? Может, он вообще ни в чем его не винит? Или, наоборот, готовит облаву? Как жаль, что предугадать мысли главы Костелло невозможно, пока Огай не выйдет из своего укрытия с новым планом или решением вернуться домой.       Осушив стакан виски, Мори закурил, и легкая дымка тут же распространилась по хижине, клубясь под единственным источником света — желтой настольной лампой. Основной свет он никогда не включал, предпочитая более мрачную атмосферу, в окружении старой, пыльной мебели. Наверное, он бы вернулся в Кетчикан в эту хижину коротать свои последнии дни на старости. Но сейчас, пока он способен работать, он должен действовать.       Хоть это и не так просто, когда ты никогда в жизни не проигрывал. Тем более подросткам.       Спустя два часа гробовой тишины в дверь впервые за весь год постучали. Дождь ничуть не успокоился, так что его внезапные гости явно пришли не с пустыми руками. Выудив пистолет между подушками дивана, Огай не стал долго ждать. Во-первых, к нему не вломились, а постучали, и это интересно. Во-вторых, бутылка виски закончилась вместе с идеями о новой стратегии. Терять было нечего.       Такое с ним случалось нечасто. Нечасто его голова не могла придумать что-то стоящее или найти решение безвыходной ситуации спустя настолько долгий промежуток времени. Подходя к дверям, Мори не крадется, стараясь скрыть свое присутствие. И замки срывает с шумом. Потому что знает, что чтобы прийти в себя , ему нужно заглушить глупые человеческие эмоции в виде разочарования, печали и отчаяния. И перекрыть их новыми, сильными — агрессией, ненавистью и… тем, что он испытывает, когда выходит на охоту.       — Элис?       — Пусти меня скорее! — промокшая до нитки девчонка мигом протискивается внутрь. С ее красного плаща стекает вода, а грязь с сапог забивается в деревянные доски. — Бррр... там так холодно!        — Герберт в курсе, что ты здесь? — выглянув на территорию у хижины, Мори медленно закрывает дверь на замок. Из-за морозного сквозняка она хлопает сильнее должного, отчего икона на стене чуть ли не слетает вниз.       — А ты в курсе, что дамам следует помочь снять верхнюю одежду?       Огай молча скрывает пистолет и убирает плащ на вешалку — тот тяжелее привычного, как будто бы что-то лежит в кармане. Элис же продолжает тереть предплечья, переступая с ноги на ногу — ее волосы, усеянные тонной заколок, запутались от ветра, а благородно бордовое платье все измялось. Кажется, даже потекла тушь, но Мори обратил большее внимание на запах приторных клубничных духов, который начинал въедаться в стены. Элис уже хотела двинуться на кухню,  вероятно, за горячим чаем,  пока ей не перегородили дорогу:       — Ну что ?! — она нервно топает сапогом.        — Будь добра ответить на мой вопрос.       — Он не знает. Я сбежала.       — Тебя кто-то подвез? — девчонка все же протискивается на кухню.       — Нет, у меня была наличка на такси, которую ты оставил мне в прошлый раз, — ориентируясь в полутьме, Элис выливает воду из бутылки и ставит чайник плиту. Потянувшись к переключателю, она замирает — впрочем, неудивительно, что дочь главы наркодилеров никогда не пользовалась чем-то бытовым, вроде газа. — А как?...       — Кто-то видел, как ты уходила или знал об этом?        — Я же говорю, что никто! Отец даже не заходил ко мне после того, как сорвалась ваша сделка, — Элис скрестила руки на груди, на манер Мори. — Они думают, что я с Чуей тусуюсь.        — А где Чуя сейчас?       — Без понятия. Как вышел покурить, так и не вернулся, — чуть надув губы, она посмотрела на мужчину исподлобья блестящими, голубыми глазами. — Я хочу чай.        С этого момента у Огая больше не остается вопросов, потому что какой бы капризной, наивной и вспыльчивой ни была Элис — она не врунишка, а до одури преданная девочка, раз до сих пор никому не растрепала о его месте жительства. Подсмотрев как-то карты в его машине, Элис начала сбегать в эту хижину от отца. Первое время Мори это ужасно раздражало, пока он не нашел в этом коротком опекунстве свое надежное алиби. Герберту, очевидно, он говорил совершенно другой адрес. И не проверил же, старикан.       — Чем ты занят сейчас? — поставив две кружки на тумбу, девочка плюхается на диван рядом.       — Работаю.       — А с моим отцом ты еще работаешь?       — Я думаю, нам еще стоит обсудить наше дальнейшее сотрудничество, — Огай даже жалел, что Герберт не навещал дочь по возвращении, чтобы рассказать ей подробности. Но это и означает, что он максимально закрылся от мира. "Тотальное недоверие" — ох, подступиться вновь будет непросто. — Подскажи, зачем ты пришла?       — … — Элис изумленно изогнула брови. Видно, что вопрос ее задел, поскольку Мори никогда не запрещал ей приходить к нему, наоборот, всегда радушно принимал в гостях. Вот только, после сорванной сделки — груз в виде девчонки ему больше не нужен. — Мне… мне просто стало скучно, вот и все.       — Настолько скучно, чтобы пройти несколько километров в грозу?       — Я могу уйти!       — Я не прогоняю тебя, — он устало покачал головой, — просто хочу, чтобы ты знала, что отец теперь будет крайне недоволен нашими встречами, — справедливости ради, Герберт должен был быть недоволен еще в начале сентября, если бы узнал, что тогда между ними случилось.       — Почему? Вы поругались?       — Отчасти. Порой переговоры в бизнесе не увенчаются успехом.       — Ты же знаешь, что я всегда буду на твоей стороне, да ?! — воскликнула Элис, подскочив на диване — в её взгляде безумная верность, преданность и… да, оно. Настольная лампа бросает на зрачок яркий блик, и Мори прикрывает глаза — впрочем, это было ясно с самого начала.       На первой встрече с Элис Огай выступал героем, который помог несчастному отцу спасти свою дочь от преступников. И неважно, что он был тем, кто и инициировал похищение — этот жест помог внедриться в друзья к Костелло, как босс мафии, и уже тогда предложить всю эту идею с Луканией. Элис не должна была играть больше никакой роли во всей дальнейшей истории, но внимание молодой девушки было сложно не заметить.       Не было ни единого случая, когда Элис случайным образом не заходила в кабинет Герберта, пока они совещались. Ни единого раза она не упускала возможности поговорить о чем-то или привлечь внимание какой-то эпатажной выходкой. Когда они пересекались, она стремилась выглядеть лучше, привлекательнее, старше и интеллектуальнее. И наводила много шума для своих тринадцати.        Мори не был склонен к эмпатии, но психологию Элис он очень хорошо понимал. Запертая в четырех стенах, без друзей, знакомых и адекватных взрослых — как расти и социализироваться, если даже школа тебе недоступна, а отец лишь изредка занимается тобой, а не списком ограничений? Ей было одиноко, но гораздо сильнее, чем бывало ее сверстникам в подростковый период, так что она пыталась цепляться за любую возможность выбраться на свободу. Сама или с кем-то.       Несмотря на то, что ее выбор в пользу лолитных платьев и миловидная внешность  выдавали ее юность, она была не по годам сообразительной. И если бы ровесницы и ровесники в лице тех же одноклассников существовали в ее жизни, она бы все равно больше тянулась бы к взрослым. Желательно тем, кто не будет в ней особо заинтересован, в отличие от гиперопекающего отца. И кто будет поумнее беспризорных наркодилеров. Ее яркая симпатия никак не мешала плану отменно работать.       Однако в начале сентября кое-что произошло. Герберт тогда разрешил им поехать из фургонов в город, и, увидев в парке прогуливающихся после уроков школьников, Элис чуть ли не впала в истерику. Она весь тот день прожужжала о том, как несправедливо с ней поступает Костелло, лишая ее того, что априори должно существовать в жизни каждого. Сам Мори нечасто пересекался с детьми или подростками, но для него было забавно слышать, что кто-то в таком возрасте умолял пойти в школу.        Они тогда купили что-то "очаровательное" в магазине, чтобы сбавить накал ее эмоций, но Элис не порадовали ни десерты, ни шоппинг, ни то, что мог предложить ей Огай. Она замкнулась, и почти не разговаривала, пока они не вернулись к фургонам поздно вечером. Припарковав машину, Мори хотел было выйти, как  Элис наконец-то не заговорила: 

"— Ты можешь забрать меня отсюда? —  тихо попросила она, смотря куда-то в сторону. 

— Не думаю, что твой отец был бы особо рад этому, но двери в мой дом всегда открыты для тебя.

— Я… Я не хочу так…"

      Огай помнил, что, когда включил свет в салоне, Элис всхлипнула. Это было в районе одиннадцати и крайне не вовремя, поскольку в этот час Костелло возвращались в фургоны и могли их заметить. Следующие десять минут она плакала навзрыд, уткнувшись ему в пальто, а Мори, не шевелясь, смотрел боковым зрением в окно — поза, где он обнимает дочку Герберта, будет неплохим компроматом на него. Но если этот момент еще можно было как-то оправдать, то когда Элис сама потянулась ближе к его лицу — нет.       Тогда, молча проводив девчонку до дома, бледный Огай получил короткое сообщение от Анго: "Уезжай быстрее". Но уехать в ту ночь он так и не успел — короткая перепалка у машины, клевета за приставание к несовершеннолетней, а затем обнародование пары лишних документов из ФБР. Его раскрыли, и если бы та двойка, приметившая их с Элис в машине, не прихватила с собой Анго, то без шума бы не обошлось. Но не зря они первое время работали в дуэте и тому удалось уговорить бандитов решить вопрос "тихо".       Например, перерезать предателю глотку где-нибудь в хижине в лесу. Да, идея изначально хороша и надежна. Была бы такой, по крайней мере, если бы жертвой был кто угодно, кроме самого босса мафии.        — Я ценю это, — слабо улыбнулся Мори в ответ. Элис сотню раз могла сдать его Костелло, но увы, Огай все еще оставался единственным человеком, кто относился к ней так, как она хотела. Даже учитывая жесткий отказ в отношениях в начале сентября, ведь и тогда она ничего не рассказала.       — Раз ценишь, значит, не прогоняешь, — девочка звонко рассмеялась и ненавязчиво коснулась руки мужчины. — Кстати, у меня есть для тебя подарок.       — Правда? В честь чего?       — Ты так и не сказал, когда именно в декабре у тебя день рождения, так что я решила подарить сегодня, — спрыгнув с дивана, Элис поспешила к шкафу. — Я уговаривала отца купить тебе что-то в коллекцию, — она махнула на охотничьи ножи и ружья, развешанные вдоль стен хижины, а потом достала что-то из кармана плаща. — Но он сказал, что это "непрофессионально". Поэтому этот подарок я выбрала сама.       Выгнув брови, Мори принял маленький мятый пакет с логотипом бренда. Это был достаточно дорогой парфюм в темно-синем стекле и с серебрянной огранкой. Однако пока он молча снимал упаковку, его пальцы едва подрагивали — вот к чему они пришли, к дешевому виски и подаркам от тринадцатилетней девочки. Стало тошно.       — Почему ты выбрала именно этот аромат? — сбрызнув парфюм на запястье, спросил Мори. На самом деле, ему не был интересен ответ. Вдыхая нотки ладана, он хотел бы, чтобы стекло в руках лопнуло и порезало ему ладонь.       — Да так, — заправив белые кудри за уши, Элис наклонилась ближе к запаху — По описанию ближе всего к тебе. Я же не могла выбрать вживую…       — Чуя их купил?       — Да.       Покрутив флакон в руке, Мори увидел собственное отражение, и как его зрачки начинают заполнять радужку черным цветом. Чуя и Элис. Элис и Чуя. Самые близкие и родные для Герберта. Вспомнив их детскую фотографию в машине, он почувствовал, как его затылок закололо иголками — вот же он. Вот его план, вот его ключ. Огай едва сдержался от победного смешка и щелкнул крышкой духов:        — Знаешь, это очень дорогой подарок, — он вновь улыбался, глядя на Элис. Теперь она казалась ему самой яркой, светящейся звездочкой в темную ночь. — Ты могла бы сделать его отцу.        — Могла бы, но… — вздохнув, она села рядом. — Я не хочу больше жить с ним.       — Хочешь остаться со мной? — резко обернувшись, девочка быстро закачала головой. — Хорошо.       Когда сделка, ради которой он трудился в Кетчикане несколько месяцев, сорвалась — Огай посчитал это концом. Своим первым поражением и потерей себя, как лидера. Он не видел выхода из ситуации, пока не заметил, как судьба буквально подталкивает его к другому, более совершенному и элементарно-простому плану. Плану, в котором те, кто все время путались и мешались под ногами, станут главными игроками.        Его первостепенной задачей было очистить Кетчикан от посторонних организаций. Джеймса, стоящего во главе "правосудия"— больше нет, как и его приспешников. Пускай это ненадолго — рано или поздно за город возьмутся, — но Мори выиграл время. Время, чтобы убрать Герберта и успеть закрепиться на территории в одиночку.       И самое приятное, что ему теперь даже не придется возвращаться на переговоры с Костелло — осторожно проводя по белым вьющимся кудрям, Огай знал кого поставить на замену себе. Знал, кто сможет справиться, договориться, у кого есть мотивы, силы и даже опыт на это. Кто смог бы убить лидера, сломав организацию. Конечно, оставлять главного героя своего нового плана в одиночку Мори не планировал — конечно, будет помогать в этой захватывающей игре. Игре, в которой Герберт потеряет не только власть, но и семью.        Ведь нельзя быть сытым и тем, и тем, не так ли? Либо карьера, либо дом — по-другому никак. Поэтому, придерживая Элис за подбородок, Огай совсем немного жалел, что она так и не сказала отцу "прощай". 

______________

_______