и жили они долго и счастливо

      «Он будет здесь. И не со мной».       Это первое, о чем думает Юнги, когда заходит в высокие двери из матового стекла, которые перед ним распахивает швейцар в накрахмаленных белых перчатках. Намджун сбоку отдает какие-то указания менеджеру, который сразу же выхватил их из толпы, стоило им только перешагнуть порог этого помпезного зала. Если бы Юнги мог, он бы даже не заходил в свой кабинет два дня назад, не проверял заваленную почту и в глаза бы не видел это письмо от Намджуна, который ставит последние подписи и, поправив затянутый галстук, кивает на пустой бар — сейчас Юнги соглашается и следует за ним, а два дня назад хотел зло хлопнуть крышкой новенького ноутбука и удалить пришедшее письмо, потому что все уже решили за него, а эти письма на почту — устаревшая формальность. Потому что Намджун через час маякнул ему в мессенджере емким «За тобой заедут. Выбери костюм поприличнее», и тут удаляй не удаляй — из самого списка уже не вычеркнешься. Юнги не хотел поступать как обиженный ребенок и подводить мероприятие Намджуна с кучей важных кошельков — потенциальных спонсоров их нового запуска осенью.       Какая-то там не затянувшаяся душевная рана одного Мин Юнги не должна подвергнуть риску труд десятков людей.       Поэтому он, уже сидя за стойкой, расстегивает пуговицу пиджака и поправляет давящий ремешок массивных часов. На циферблате перевалило за половину девятого, их раут уже разгорается и набирает обороты, люди понемногу подтягиваются, Намджун рядом понемногу нервничает, дергая коленом, Юнги понемногу становится душно. Из-за жары, из-за выглаженного костюма, из-за кучи людей, бесцельных разговоров и пустых улыбок, потому что самые важные гости, из-за которых устроили весь этот лощеный парад лицемерия, еще в пути.       — Виски? — учтиво предлагает бармен одному Юнги, потому что Намджуна отвлекла трель мобильного из кармана.       — Двойной и со льдом, — кивает Юнги. — Два бокала.       Намджун предупреждал его и советовал не вести себя по-детски, что свелось к вполне ясному и прямому «Он тоже приедет. Только без хуйни, я прошу». Поэтому Юнги планирует сейчас немного разогреться, чтобы потом, после подписания всех важных бумажек и последних натянутых улыбок, вполне по-взрослому накидаться в дрова.       Потому что следом ему тогда пришло еще кое-что, после чего Юнги окончательно убедился в своих безрадостных перспективах.       «Будет первое официальное появление. Он внесен в списки вместе с Чон Чонгуком».       Наверное, это глупо — не позвать никого разделить горе под бутылку чего-нибудь достойного и вместо этого уговорить ее только в одно горло. У Юнги — унылая вечеринка разбитого сердца, пусть и разбитого практически уже полгода как — пора бы переставать жалеть себя. Но Юнги все еще учится залечивать кровоточащие раны и, видимо, у него это получается довольно хреново.       Признаться честно, Юнги много выпил только в тот вечер, когда он огорошил его своим «Я ухожу, Юнги» и собранным чемоданом за спиной. Юнги после спал урывками и просыпался посреди ночи, чтобы в одинокой темноте бездумно смотреть на пустую половину кровати и снова проваливаться в тревожный сон. Потом, когда тусклое утро все-таки наступило, Юнги ушел на кухню и увидел кружку с отколотым краешком — сами и откололи несколько месяцев назад, когда уронили со стола вместе со всем остальным, впрочем. В ванной смотрел на флакон без крышки, где болтались остатки чужого парфюма. В комнате же нашел-таки силы застелить постель, чтобы потом случайно найти под подушкой свернутую пижаму — пахнет так же, как и тот флакончик на полке.       А через сутки исчезли и кружка, и пижама, и несчастный флакон духов. Исчезли так же, как и все остальные вещи, покинувшие привычные места.       Исчезли, как и сам Ким Тэхен. Такой привычный и неотъемлемый для сердца Мин Юнги, которое все было для него одного, для «Тэхен-и», с самой первой секунды.       И, наверное, до сих пор, как бы его не пытались переубедить все вокруг.       От его «Тэхен-и» у Юнги остались только воспоминания, которые теперь пронзают насквозь, раздробленное сердце, которое очень быстро надоело выстраивать заново, потому что главный фрагмент утерян без возможности восстановления, куча сожалений, которых до сих пор хватает, чтобы подпитывать жалость к себе. И связка ключей, небрежно брошенная на трюмо, со старыми потертыми брелоками, которые сам Юнги когда-то туда и вешал. Сейчас она валяется в ящике — напарываться на нее изо дня в день стало невыносимо через пару недель.       И после этого Юнги завалил себя работой по самое горло, так как понимал, что иначе сопьется окончательно. К этому он пришел, конечно, после пары ласковых напутствий от Намджуна, где «Все образуется, помни, что ты не один» переплеталось с «Если ты из-за этого мудака похеришь все, на что батрачил почти пять лет без продыху, я сначала тебя закопаю, а потом и до него доберусь». Намджун слов на ветер обычно не бросает — с их деятельностью так не принято, да и с его-то влиянием закопать правда мог, чтобы еще и остаться с чистыми руками после этого. Потому последнее на Юнги подействовало вполне отрезвляюще — сначала было жалко и страшно за Тэхена, потом — втянулся, но стало жалко уже себя. И жалость эта никчемная душила редко, но метко — времени отвлекаться у Юнги стало меньше, и потому действовать ей надо было схвачено. Для мимолетной тоски — какой-нибудь случайно попавшейся фотографией в чужих соцсетях, где улыбка и блеск в глазах, на добивание — статьей в первой строчке поиска на навере одним утром.       Как оказалось, правдивой.       «Ким Тэхен был замечен в компании своего нового бойфренда». И несколько замыленных фотографий — очередью навылет.       В Юнги это разрезало те тонкие нити, которые потихоньку сшивали его израненное сердце. И имя этим нитям — время.       И сейчас, сидя за этой барной стойкой в своем костюме с иголочки, Юнги готовится перевернуть свои песочные часы, чтобы потом мучительно ждать, когда живительный песок снова засыплет развороченные раны.       — Прибудут приблизительно через полчаса, — говорит Намджун, наконец закончив свой звонок и спрятав телефон во внутренний карман пиджака. — Ты готов?       — А я разве могу сказать нет? — апатично отвечает Юнги вопросом на вопрос, не донеся до губ свой бокал.       Намджун хмурится и садится к нему полубоком, скрестив руки у груди. Его виски все еще стоит нетронутым.       — Скажи мне одну вещь, — начинает он издалека и ждет, пока Юнги заинтересованно хмыкнет, — ты правда думаешь, что встретить его впервые спустя полгода после расставания в таком состоянии будет хорошей идеей? — Юнги чувствует, что Намджун распаляется. — Прекрати наматывать сопли на кулак, — твердо говорит он. — Веди себя достойно. Между вами все уже давно выгорело, Тэхен явно показывает это в своих соцсетях, например. Жизнь не закончилась после вашего разрыва, Юнги, — все же смягчается он в конце.       Юнги все еще не смотрит в его сторону, увлеченно рассматривая ледышки на дне, оставшиеся от виски, но каждое слово отдается горечью правды в его голове. Намджун как всегда чертовски прав и мудр — Юнги из-за этого и плывет с ним бок о бок в суровом мире безжалостного бизнеса уже сколько лет, а тонуть и не думает. Намджун всегда знает, что сказать, и ему никогда не претит толкать слащавые речи, чтобы давать кому-то ложные надежды — не в его компетенции, хотя так он тоже умеет. Только Юнги такое раскусывает в два счета и впадает в тоску еще глубже, потому Намджун и говорит ему в сердцах то, что на уме, не пытаясь сгладить углы, — пусть правда втыкается и кровит. Боль отрезвляет рассудок.       Намджун смотрит на него еще какое-то время, пытаясь понять хоть что-то по его нечитаемому выражению лица, но Юнги, шумно выдохнув, только негромко спрашивает:       — Я могу выпить твой виски?       Намджун коротко, но громко хлопает по стойке и, поджав губы, не говорит больше и слова, прежде чем встать со своего места и уйти.       — Отлично, — Юнги салютует бармену, который устало натирает бокалы до блеска и отвечает ему растерянной улыбкой, и выпивает все залпом.       Чтобы в следующую секунду, все еще чувствуя в груди тепло от крепкого алкоголя, услышать чужой грудной голос совсем поблизости. Музыка играет слишком тихо, чтобы заглушить и его, и роящиеся мысли в голове Юнги, которые скоро прорвутся сквозь его черепную коробку.       Юнги этот голос из тысячи бы узнал. И узнаёт прямо сейчас, потому что поворачивается сразу, чуть не навернувшись с крутящегося высокого стула, и видит. Понимает, что не ошибся.       Понимает, что Намджун ему солгал. Не прошло этих гребаных полчаса, и у Юнги сейчас весь воздух из легких одним махом вышибло подчистую.       Потому что вот он, кажется, что такой близкий, как и всегда было, а на деле такой далекий и отчужденный. Не его больше ни разу. Как всегда прекрасен — черные волосы завиты, уложены волнами, костюм по фигуре, все при нем, даже эти две чертовы расстегнутые пуговицы у ворота Юнги видит и вздыхает, а воздух как раскаленный внутри оседает. Тэхен не смотрит на него, увлеченный светской беседой, рядом уже вовсю щебечет Намджун со своей фирменной улыбкой и ледяным непроницаемым взглядом, а Юнги хочет взвыть.       Он чувствует себя таким ничтожным с этим пустым бокалом в руке и цепким отчаянием в груди, потому что перед глазами вмиг возникают все старательно упрятанные картинки их «долго и счастливо», на которое Юнги так надеялся и которое Тэхен ему никогда не обещал. Как они шептали о любви под покровом безлунной ночи, сплетясь телами и душами, как жарко целовались на смятых простынях, как обещали друг другу то, что сейчас уже забыто. Как строили замки в воображении и как у Юнги они потом рассыпались в пыль, потому что Тэхену его замки не сдались ни разу, а свои он навсегда рассеял.       Потому что не с Юнги он хотел их строить.       А с тем, на кого сейчас смотрит украдкой, чтобы не отвлечь от разговора, улыбаясь нежно, кого держит за руку, трепетно сплетя пальцы. Юнги видит все это настолько отчетливо, потому что всегда считал, что на него смотрят точно так же, что ему улыбаются так и его держат за руку как самое ценное, что есть на этом свете.       Потому что сам Юнги всегда делал только так. Иначе он просто не умел, да и никогда уже не научится.       Мин Юнги не умеет не любить Ким Тэхена.       — Добрый вечер, — Юнги всё-таки соскреб себя с барного стула и подошел к будущим деловым партнерам, которых Намджун уже начал окучивать под их осенний проект. Он Юнги взглядом чуть не испепелил, пока тот пытался собрать себя в кучу и выйти к нему на подмогу.       Тэхен уходит под руку с Чон Чонгуком сразу же, как только он раскрывает рот.       Юнги чувствует, как часы переворачиваются. И ток песка прекращается.       …Юнги устало массирует пульсирующие виски и расфокусировано смотрит на бокал перед собой — он злится, что выпитое так и не дарит желаемой пустоты от мыслей, а только грузит голову еще больше. Бармен, приняв оплату за полную бутылку односолодового виски, больше даже не косится в сторону Юнги, пока он отчаянно пытается утопить все проблемы в бокале с подтаявшим льдом.       Все бумаги подписаны, сотрудничество подтверждено, финансирование выделено — так пусть же этой попойкой на одного Юнги просто обмоет удачную сделку, а не в который раз попытается оправдать себя.       — Пристрастился-таки? — интересуются откуда-то сбоку, и Юнги даже не посмотрит, черт возьми.       Потому что знает, что не сдержится и сломается окончательно.       — Ты меня таким сделал, — ровным голосом, несмотря на выпитое, отвечает он.       Слышит, как Тэхен глубоко вдыхает. Наверняка поджимает губы или смотрит на него, подперев подбородок ладонью.       — Остановись, — спокойно говорит он, а Юнги хочет рассмеяться ему в лицо.       — Я, вроде как, не двигаюсь, — язвит, плеснув себе еще. Нужно будет попросить у парнишки-бармена обновить лед.       — Ты понимаешь, о чем я, Юнги, — и Тэхен успевает взять его за запястье, прежде чем Юнги делает глоток.       Он одергивает руку, как от огня, и со стуком ставит полный бокал, чуть не расплескав все по стойке.       — Чего ты хочешь, Тэхен? — надломлено шепчет он, все-таки повернувшись к нему и заглянув ему в глаза.       И действительно ломается, потому что сталкивается с чужой неразбавленной тоской на дне темных зрачков.       — Чертов ты эгоист, — и оказывается в полной растерянности, когда Тэхен быстро смаргивает набежавшие слезы и отворачивается от него.       — Да я тебя всей своей блядской душой люблю все еще, — Юнги чувствует, как рассыпается, и не может сдержать всхлипа. — Все эти полгода только о тебе и думаю, и сейчас ты так просто предлагаешь мне остановиться?!       — Да, Юнги, — Тэхен поднимает на него свои воспаленные глаза. — Остановись и оглянись назад. Кем ты стал? Кем ты был?..       — Если любишь — отпусти, да? — хмыкает Юнги презрительно, прерывая его. — Ты из-за этого сейчас пришел ко мне? Что же, спасибо, — он опускает голову и горько усмехается. — Я столько раз слышал эту фразу от всех вокруг, что теперь перестал понимать ее значение.       Тэхен замолкает, и Юнги, сцепив пальцы в замок, слышит только его тяжелое дыхание и приглушенную музыку где-то на периферии.       — Нельзя так растворяться в людях, Юнги, — и от этой жалеющей интонации в его голосе Юнги хочет разбить бокал, бросив об пол, и уйти, не оборачиваясь, потому что ему не нужно сочувствие, тем более от Тэхена. Тем более сейчас, когда собственного для своей расколотой души хватает сполна. — Ты же погубишь себя.       — Ты любишь его, — констатирует Юнги, уткнувшись лбом в подставленную ладонь. У него нет никаких сил отвечать что-то на его слова. — Не так, как меня. Скажи, Тэхен, — тихо зовет он его, сев боком: — А ты вообще любил меня?       — Очень, Юнги, — честно отвечает он, не задумываясь ни на секунду и неотрывно глядя в чужие глаза, подернутые пеленой. Юнги выпил много, судя по полупустой бутылке, но в его глазах ни капли опьянения — только болезненное осознание. — Все время. Но без него я прожить не смогу, понимаешь?       О, как его понимает Юнги, что хочется разразиться безумным смехом.       — Ты же только что говорил о противоположном, — горько вздыхает он, смотря прямо ему в глаза. — Ты противоречишь сам себе, Тэхен, это безумие, как ты?..       — Я все знаю, Юнги, — он прерывает его, положив свою теплую поверх его и мягко улыбнувшись. — Люди постоянно совершают ошибки. Когда-нибудь я обязательно пожалею. Но сейчас — я счастлив, понимаешь? Я люблю так, как никогда и никого. Как никогда бы не смог полюбить тебя, Юнги.       Тэхен несмело обнимает его за подрагивающие плечи, потому что Юнги, сломавшись окончательно, плачет. Негромко, скрытно, прикрыв лицо сведенными ладонями. Он не проронил ни слезинки за эти долгие полгода, которые на деле пролетели как один день, но сейчас больше не может держать ненужную маску, когда таить уже нечего. Не перед ним.       — Отпусти меня, Юнги, — все-таки говорит Тэхен практически ему на ухо. — Ты должен был услышать это именно от меня, а не от кого-то, — и Юнги чувствует, как с его плеч исчезает чужая рука. — Прощай, Юнги.       Ким Тэхен снова исчезает из его жизни.       На этот раз — действительно навсегда.       Юнги утирает лицо платком, оставленным на краю стойки. Плещет виски на дно стакана, где уже лежат свежие кубики льда.       И смотрит в широкий холл, на эти треклятые высокие двери из матового стекла, которые швейцар распахивает через секунду перед двумя молодыми людьми, покидающими окончившийся раут, держась за руку. Один из них, с черными вьющимися волосами, смотрит на чужое лицо перед собой и будто не видит в этот момент ничего, кроме него.       Юнги хочет верить, что на этого черноволосого молодого человека сейчас смотрят точно так же. Он вдруг улавливает мелодию, играющую на фоне, и не знает, хочет теперь то ли еще поплакать, прижав мягкий платок к глазам, то ли наконец спокойно вдохнуть и позволить себе улыбнуться.       Да, Мин Юнги найдет себе кого-то, кто будет хотя бы немного похож на Ким Тэхена*.       Юнги постарается.       Потому что все заслуживают своего «долго и счастливо». Пусть, может, и мимолетного.