Winter flower.

«Послушай, зима, ты помогла мне расцвести,

Мои ветви будут источать голубой аромат.

Лютый белый свет — замёрзшее солнце,

Даже если оно всё ещё есть, как спрятавшаяся луна».

      День вновь наступил. Его ждали. Две раны друг возле друга слились в кровавую пропасть, что стала постепенно зарастаться. Ночь, окутываемая тишиной, аккуратно передала попутчику дню маленький свёрток, в котором покоились две души. Тот обещал сохранить и не потревожить их. Обещание сдержал. Хосок лежит слева, проснувшись, и ни о чём не думает. В сознании лёгкость, в теле — тоже. Так ли повлияло не до конца озвученное признание, или это вновь действуют аура Чимина и его обители — неважно. Сейчас ничего не важно. Он слушает лишь спокойное дыхание справа, гармонично сплетающееся с прозрачной тишиной. Сейчас хорошо, как никогда.       Чимин же, лёжа на боку в сторону окна, всё смотрит на вчерашнюю коробку у двери, которую он положил рядом с комодом, и отгоняет от себя режущую боль. Нельзя. Нельзя ради своей психики. Нельзя ради ребёнка. Нельзя ради Хосока. И эти причины бьют набатом, заставляя пылать заезженную фразу: «Жизнь продолжается». И ведь действительно продолжается, несмотря ни на что. Какие бы смерч, война, цунами, болезнь, метеорит ни были. Где-то, хоть где угодно, жизнь продолжится, и всё забудется. Чимин жадно и упорно убеждает себя целыми легендами. Так легче. Порой так надо.       — Можно мне вновь обнять? — совсем тихая просьба за спиной, и Пак догадывается, что конкретно он спрашивает.       — Обнимай, — он приподнимает руку с бока, позволяя тёплой ладони Хоби прокрасться к малышу. Нежно.       — Он отзывается на меня… Такой забавный, толкается, уже хочет внимания. Маленький, я подарю тебе всего себя, ты хочешь? — Лютик делится всеми всплесками чувств, шепча и поглаживая живот, но не придвигаясь слишком близко. А Чимин вновь плачет. Чувствует как никто сильно, насколько его мальчик реагирует на Хо. Насколько его нежная ромашка тянется к их личному солнцу. И как это солнце греет и оберегает её. Лежит и плачет, не в силах держать неизвестное чувство, прежде никогда не трогавшее раненое сердце.       Поворачивается на спину, ещё раз схватившись взглядом за неприметную коробку, и смотрит в глаза напротив, в которых на нежности сады полился дождь волнения, стоило увидеть слёзы.       — Я сделал тебе больно? Что-то с малышом? Что стряслось? — рассыпанным бисером поскакали страхи во взгляде Солнца. Красивый. Даже когда переживает.       — Ты когда-нибудь любил? — вопрос, что точно боли принесёт. Но он сейчас важен Чимину. Он сейчас важен Хосоку.       — Люблю, — поправляет под себя. — Не переставал, — опускает виновато голову.       — Больно любить, правда? Просто любить. Даже солнце обжигает за любовь на него смотреть.       — Правда, Спири. Но я очень не хочу, чтобы вам было больно, — не убрав руку с беременного, он легонько проводит по нему. — Я никогда не хотел статус отца, сколько мечтал о крошечных ножках, бегающих по моему саду. Я хотел бы семью, я хотел бы… — ком в горле ломает голос, — быть счастливым чуточку дольше.       — Можно мы будем твоей семьёй, счастьем, чем угодно, — кладёт свою кисть на его. — Оказывается, слишком невыносимо видеть твою боль, — его щёки вытирают всё та же тёплая рука. — Ты заставил раскрыть и обнажить мои страхи, раны, переломы, что начали гнить, и стал их обрабатывать и залечивать, ещё даже не зная причин. Ты готов их выслушать сейчас?       — Вы уже стали всем, — целует макушку. — Я готов.

🌺🌺🌺

«Когда же заканчивается ожидание?

Если есть начало,

Я останусь с тобой,

пока ты не переживёшь это».

      — Любить — такое сложное слово, если вдуматься. Любить можно совершенно по-разному, и это в действительности так прекрасно. Любить семью, друзей, пару… — Чимин перечисляет важные составляющие жизни, сверяя всё, что ему дозволено было прочувствовать с тем, кто сейчас смотрит на него внимательно. Слушает. — Но как я полюбил тебя — не понимаю, — кладёт небольшую ладонь на его щёку. Мягко. — Корректнее было бы выразиться «как кого/в качестве кого», но я не хочу намеренно искать ответ. Мне с тобой комфортно на всех уровнях. Тебя воспринимает даже мой неродившийся ребёнок. С тобой я не наказываю себя за слабость и сломленность, ведь я не стальной, должен сам это знать и давать себе хоть немного времени. Можешь ликовать: ты добился своего. Это же и была твоя первая цель? — вопрос, на который он и так знает ответ. — Кажется, Лютик, ты просто стал всем. И семьёй, и друзьями, и даже парой. Потому что мой мозг не может уняться и не присудить тебе уродливый статус, как ярлык или код на вещах. Придётся уговорить его тем, что ты не просто Солнце, ты всё для меня. Ты согласен?       — Как я могу быть не согласным, если и вы — всё, что меня здесь держит. Всё, что заставляет слабое сердце биться. Дышать. Жить, — обхватывая его руку своими, он снова целует. Теперь только так.       — Я рассказать тебе должен, Лютик. Иначе эта коробка не даст мне покоя, — привстаёт, устраиваясь поудобнее. — Наверное, у тебя всплывали вопросы о том, почему я беременный уже на приличном сроке, а рядом нет никого. Совершенно никого. Ни родителей, ни мужа. Хотя кольцо всё ещё ношу. Я сирота, вырос в детском доме, и не от кого было знать родительской любви. С трудом встал сначала на колени, когда горбатился на нескольких работах, и поднакопил на покупку помещения, а не его постоянную аренду. И с таким же трудом открывал свой мини-бизнес, потому что мне ждать чей-то помощи нельзя. Я тогда даже не мечтал о облегчении своей жизни, продолжая по умолчанию трудиться, но это было всё равно слишком трудно. За первый свой год я разорялся по нескольку раз, пока мне всё-таки не подали руку. Это был высокий и широкоплечий альфа, который зашёл ко мне — сгорбившемуся от боли в боку, — чтобы просто спросить, как куда-то проехать. Сказать, что он был точно моим спасением или ангелом-хранителем — не соврать. От вечных нагрузок я заработал себе острый аппендицит, что чуть было не заразил мне кровь, но меня успели прооперировать. Все дни что я — сломленный, слабый, бледный — лежал в больнице и восстанавливался полностью под наблюдением врачей, он не отходил от меня ни дня. Проплатил курс моего дополнительного лечения, когда выявилось, насколько я был к себе пренебрежителен и довёл до изнеможения. Когда я начал уже вставать и ходить, ко мне прибегала такая же юная омега медсестра, которая по секрету рассказывала мне всё, что сама видела. Как он смотрел с нежностью на меня, когда я спал; как спрашивал у докторов о моём состоянии; как волновался. В тот день я сильно заплакал, когда снова увидел его, пришедшего с целым пакетом еды. Потому что совсем не знал, как нужно реагировать, не понимал, как ко мне может кто-то так относиться, не признавал, что этот альфа действительно бескорыстен в своих целях. Им двигало желание меня спасти. Мой муж — Ким Сокджин, полковник в отставке, самый добрый человек — спас мою жизнь тогда. Целых три с половиной года назад. После моей выписки мы не прекращаясь общались, пока он не сообщил, что едет в командировку, и что тяжело будет поддерживать связь, но он вернётся. Вернулся. Прямо в форме приехал ко мне, сгрёб в свои руки и сказал, что не сможет больше отпустить, что с трудом выдержал это время, чтобы признаться. Мы стали встречаться, пока после шести месяцев он не сделал мне предложение. Не было в моей жизни лучшего периода, чем всё время, проведённое с ним. Судьбой моей был, наверное. Но метку не ставил, не связывал нас на духовном уровне, пусть мы и были женаты уже несколько месяцев. Теперь я понимаю — почему. Почему так прощался каждый раз, когда уходил или уезжал по работе. Почему так ценил любой проведённый вместе момент. Почему так переживал постоянно, — голос обрывается. — Дай мне немного времени, я больше не могу рассказывать, — хрипит пересохшее горло.       — Уже обед, пойдём пока поедим. Не плачь больше, пожалуйста, — снова убирает влагу с его лица и помогает встать. — Что бы нам приготовить?       — С твоих рук я и яд, кажется, готов выпить, — слабая улыбка.       — Это ты так хочешь сказать, что я ужасно готовлю?       — Ты возьми сейчас, и докажи обратное, а я оценю.

🌺🌺🌺

      Обед приготовлен. Вода вскипает. Дождик собирается на свидание с вечером. В первый раз не смог договорить Хосок, во второй уже Чимин. Это безумно тяжело, убеждаются оба. Но, ведь, они решили довериться друг другу? Значит, самую болезненную рану тоже не стоит прятать. Её можно обнажить и не стирать в одиночестве кровавые дорожки. Чайник начинает посвистывать. Пора?..       — С твоего позволения я попытаюсь продолжить, — отзывается в тишине кухни голос Чимина.       — Я слушаю тебя, Спири. Всё хорошо. Мы справимся, — он снимает с плиты чайник, больше не заваривая чай.       — Как я уже сказал: мой муж, точнее уже бывший муж, — слова колко вбиваются в сердце, — полковник, военный-контрактник. Таких, как он, призывают самыми первыми в случае чего. Такой случай наступил год назад. Ты будешь знать, когда наша страна оказала военную поддержку соседней в их войне, чтобы наши территории не были тронуты. Кровопролитные голодные игры и побоища — вот скрытое лицо политики и войны. Их — наиболее профессиональных и приспособленных — стремительно отправили в самое пекло, откуда выбрались далеко не многие. Но даже они, раз побывав там, не смогли вернуться такими, какими уходили. Это просто невозможно. У Джина было своё подразделение, свои обученные бойцы, с которыми они давно не просто работали, ещё и дружили. Надеюсь, ты никогда не знал боли потери близкого друга. Друзей. Которых одним за другим убивали на твоих глазах, а тебе не позволяли не то, что спасти — веки закрыть и не смотреть на резню. Всех, Хоби, всех семерых парней, которых смогли поймать с Сокджином, — глаза вновь затопили слёзы.       Хосок молча подал ему стакан холодной воды, в которую успел накапать успокоительного, и сел рядом, беря его вспотевшую от воспоминаний ладонь.       — Ты знаешь, Лютик, он же когда вернулся и виду не подал. От меня не скрылось то, что он стал совсем загруженным, молчаливым, болезненным, но это же естественно, только после войны, думал я. Пока спустя месяц не встретил знакомого омегу — мужа одного из друзей Джина. Он рассказал что-то, что ему позволили узнать. Я стал нагружать себя мыслями о произошедшем и происходящем, но эти думы прервала новость о моей беременности. Так ждал этого момента, что радость вытеснила смутные события минувшего. Джини тоже порадовался, но точно не так, как мог бы ранее. Первый месяц я был весь в том, чтобы найти и начать наблюдаться у своего омеголога, обустраивать дом и перестраивать свою жизнь для появления крохотного третьего. Я так увлёкся, Хоби, что не замечал, как умирал мой муж. Так замечтался впервые в жизни, что упустил ту тончайшую нить, за которую нужно было намертво ухватиться и вытащить его из этой тьмы, — всхлип, и он падает на плечо Чона. — Шёл второй месяц, живот округлялся, я с большим энтузиазмом рассказывал ему обо всём своём, а он с трудом тянул улыбку и обнимал меня почти неощутимо. В тот день мне сделали УЗИ и выдали снимки. Я на радостях побежал домой, — новый всхлип, пронизанный болью. — А у него случился сильнейший срыв, из-за которого он себя исполосовал осколками разбитых им же предметов, — вопли и рёв — это выходит скопившаяся боль.       — Спири, пожалуйста, я больше не могу на тебя такого смотреть. Постарайся успокоиться, солнышко, пожалуйста, — правда, как сдержать хотя бы собственные слёзы — Хо не имел понятия. Знал ли он тогда, что в этом милом, сильном и необыкновенном беременном омеге через края льётся боль и обида?       — Мне очень… — неразборчиво начинает. — Очень тяжело от этого, Лютик, но если я расскажу до конца — меня начнёт отпускать.       Хосок лишь обнимает, позволяя собраться и договорить. Рваные вздохи. Он продолжает:       — Всё, что я мог — это истошно вопить. Мой любимый муж лежал в груде погрома и луже крови, а я уже терял сознание, мне казалось, что это просто кошмар. Такого же не может быть в реальности. Только не с нами. Я так горько ошибался, когда проснулся в больнице, чуть не потеряв малыша, и мне рассказали, что было и во что это превратилось. Сам Джини в себя ещё не приходил, но когда очнулся — меня к себе не подпустил. Ким Намджун — один из выживших друзей — единственный, кому он смог хоть что-то сказать. Он мне и передал всё, что знал, и письмо от Джина, — подрывается и бежит в комнату, чтобы забрать коробку и зачитать криво исписанные строчки. — Он написал мне только: «Мой милый, пожалуйста, прости меня, я ушел на войну, но не сумел оттуда вернуться и привести в полном составе своих бойцов. Твой Джини умер там. Его больше нет. Всё, что осталось — это переломанное, пустое тело. Не воскресить — каждую ночь изо всех сил пытался. Я не хочу тебя подвергать такой опасности. Это больше не я, больше не Джин. Но его душа навсегда сохранит надежду возвратиться домой. К мужу. К сыну. Я навеки буду вас любить. Прощайте», — заканчивает читать и кладет небольшую серую коробку на стол.       Чон всё ещё не знает, как реагировать и переваривать всю историю Чимина, но внимательно слушать не перестаёт.       — Это снова через Намджуна передал Джин, ведь в отличие от меня он никогда не забывал мой день рождения, даже лечась в психиатрической больнице уже четыре месяца. Он сам попросил его туда поместить, потому что очень боялся навредить мне и ребёнку, — картон распечатывается под дрожащими руками. Внутри, к сожалению, не конфетти и набор шоколадок; папка с документами, ключи и новое письмо. — Вот он — мой подарок на двадцати восьмилетие. Мой муж переписал на меня всё, что у него есть.       Чимин берёт в руки заполненный лист и вдыхает, прикрывая глаза. Сегодня он начал — сегодня и закончит. Пять минут странной и непривычной тишины тикают в голове Хосока. Чимин роняет горькие слезы, аккурат приземлившиеся рядом с засохшими собратьями, принадлежащими отправителю. Выдох.       — Он выбрал имя для сына и просит так его назвать. Это его «последнее желание».