«Мир жесток к тебе?
«Всем тяжело».
Но тебя, того, кто вырос, это не утешает.
Я родился из багровой крови,
Которой ты истекаешь этой зимой,
Сливовый цвет, камелия, нарцисс —
Да, зови меня, как хочешь».
— Мой день рождения, серьёзно.? Сегодня уже тринадцатое число, а я остался где-то позади. Снова забыл и никто не смог напомнить. Кроме тебя. Спасибо огромное, — вновь обнимает, обвивая
стебли руки на худощавой талии. Ему отвечают.
И час пройдёт как минута, и день, и даже несколько месяцев. В саду слишком интересно, но вечер не заставил себя долго ждать, а внимательность Хосока не перестаёт бдить. Он вывел его на улицу, вновь сопровождая в расслабленной ходьбе. Чимин по привычке двигался в сторону дома, а Хо было всё равно, куда следовать, когда с ним рядом тот, благодаря кому он жив. Во всех смыслах. Никто больше не захотел в тот вечер отпускать другого. Никто больше не хотел поглощаться одиночеством. Никто больше не хотел ощущать скрежет в рёбрах.
Пустая квартира Чимина встретила темнотой и коробкой у двери, которую он не стал пока открывать. Вечер за кружками душистого чая и бесценными разговорами. Всё окутано уютом и тишиной. Теплом и новыми объятиями. Оба мечтали о таком. И стали теми, кто превознесёт это в жизни друг друга. Судьба собирала пазл, соединив их части друг с другом. Только бы не рассыпала.
Наступившее утро несёт несмелые лучи вчерашнего солнца. В квартире всё ещё тихо, раз проснувшийся на диване Хосок ничего пока не слышал. Наверное, Чимин ещё спит. Отдыхает. Это очень важно. Несмотря на то, что Хос молча взял на себя все видимые и невидимые обязательства, Пак не переставал так же немало трудиться. Он его пытается ругать, переубеждать, но давалось то с небольшим успехом. Наверное, в чьих-то глазах это выглядит странно и подозрительно, ведь Чон не работник, не муж, однако столько делает. Только на самом деле всё несложно: он хочет, он может, он помогает. Пока может. Для помощи необязательно иметь какой-то конкретный статус. У них его нет. Искать его нет необходимости.
Они просто спасают друг друга этой холодной зимой. Они теперь просто есть друг у друга. Просто как одинокие души, нашедшие друг друга в самый тяжёлый период.
Свободные домашние штаны и спущенный край по выпирающему животу с мелкими красноватыми растяжками. Большая белая футболка, аккуратно свисающая с чувствительной кожи на том же месте. Удобные тапочки, не дающие ногам замёрзнуть. Оказывается, он уже встал, только слегка помятый после сна Хосок, с теплотой наблюдающий за обнаружившимися перемещениями, не заметил. Весь комфорт держится на Чимине. Он убедиться уже сотню раз успел. На том, как он ходит из комнаты в комнату, освежая обстановку в них. Как начинает греметь посудой только после того, как проснулся Хо. Как зовёт хрипловатым голосом вместе приготовить и позавтракать. Похоже на сон. Или на рай. Ему уже всё равно рядом с тем, с кем можно почувствовать себя живым.
Они сели за стол напротив друг друга. Молчание не давит. Давит недосказанность, что таится в груди. И не только у одного. Пора от неё избавляться.
— Ты знаешь, Спири, мне тебе признаться нужно, — круча ложку в остывающем травяном чае, Хосок начинает свой нелёгкий разговор, который обязан был состояться. Больше тянуть нельзя.
— В чём же? — сердце, получившее уже целую коллекцию шрамов, моментально почуяло неладное. Лютик не смотрит в глаза.
— Для самого начала стоило бы пройтись по моей родословной. Ты готов это всё слушать и вникать? — резонный, а может и последний вопрос, на который можно понадеяться и отложить тему.
— Да, — просто, ёмко. Он всегда готов. Но чем быстрее, тем легче.
— Что ж, прошу только не переживать, хорошо? — тычет взглядом на живот омеги и получает кивок. — И просто… понять. Моя семья. Она довольно маленькая. Но всегда была сплочённой, дружной. Я рос в такой — любящей — атмосфере. У меня было счастливое, правда короткое, детство. Хорошие родители, добрые и ласковые дедушки, — погружаясь в свою недолгую историю, он перед глазами представляет всё то, о чём начал говорить. Скучает. Очень. А Чимин пытается вообразить, каково же это — расти в семье, которая тебя любит, заботится, помогает. — Так уж вышло по судьбе, что мой папа — Мин Юнги — не омега. Не привычные альфа и омега, в которых природой заложено беспрепятственно продолжать род, а бета, в клетках которого нашлись спящие альфа-гены. То есть фактически бета, да, но если вдаваться в такие подробности, он четверть был ещё и альфой. Важную роль в нашей семье сыграла генетика: у нас почти нет ближайших родственников омег. Всё альфы да беты. И ладно бы, подумаешь, и такое встречается, и так люди счастливо живут, но везде есть исключения. Это выявилось тогда, когда помимо распространённых проблем с беременностью у пассивных бет, нашлись и такого рода отклонения. Однако то не так сильно выходило за рамки нормы, поэтому мои родители всё-таки смогли зачать ребёнка. Единственный сын. Врачи больше не позволили папе беременеть. Потому что с периодом беременности процент его альфа-генов увеличился вдвое — так организм отреагировал на оплодотворителя, что как раз альфа. Был бы бета, было бы по-другому. Ты спросишь: «А как это настолько влияет, какая разница какие гены и прочее»? Но, к сожалению, ответом будет то, что это влияет, и очень сильно.
Чимин, на самом деле, пытается следить за ходом повествования и — Хоби же просил — не нервничать.
— Вспоминая уроки биологии, правильным ли будет сравнить это с тем, если бы носителю одной группы крови влили другую?
— Прости, это сложно понять с первых минут, но ты правильно мыслишь. Это сопоставимые вещи. У папы стало выходить так, что его бета-гены, которые являются хозяевами организма, стали подвергаться атакам чужеродных проснувшихся альфа-генов, численность которых превышала привычные показатели, что никогда не было привычным для тела. Они буквально стали выгонять из своего же «дома» всю систему организма. Была опасность, что папа не доживёт до родов, и плод хотели экстренно убрать. Он не позволил, не смог убить своё дитя, которому был уже тот же месяц, что и твоему малышу.
Шесть месяцев. Чимин бы тоже не смог. Ни за что. Даже под угрозой собственной жизни, что в реальности очень
неправильно. Это его ромашковый малыш. Его последняя надежда. Убить его равно убить всё, что у него ещё есть.
— Тогда организм поступил вполне ожидаемо — отдал львиную долю тех альфа-генов плоду. Но, несмотря на страх и опасения, с ним ничего не стало, он всё также развивался, дав возможность своему папе в порядке доходить оставшиеся месяцы и родить, — всё ближе к сути. Всё сложнее говорить. — И снова к детству. Оно было, и было замечательным. Будучи ребёнком моей жизни совершенно не мешало то, что я и бета и альфа на две половины. Да, по моему генетическому строю вышло так. И я не знал тогда, что регулярные походы по врачам — ненормально, что я — исключение. Узнал, когда с приходом подросткового периода естественно возрастающие гены вторичного пола стали сталкиваться и делить одно тело на двоих. Стоит ли мне уделять время упоминанию того, насколько меня в прямом смысле разрывало от болей и сбоев чуть ли не во всех системах организма? — самая горькая, вымученная улыбка. — Не стоит, думаю. Сейчас всё не так ужасно. —
Сейчас я просто умираю. — Правда врачи мне запретили… жить? Да, чтобы не перечислять всё подряд, можно сказать коротко. Оказывается, нет громче звуков, чем взрывающиеся мечты. Даже вулканы и бури не сравнятся. Я убедился слишком много раз. Зато я успел влюбиться, по-настоящему, представляешь? Наверное, буду любить до конца… — больше не вылезло ни одно слово, остановленное комом посередине горла.
— Ты всю свою жизнь терпел столько боли? За что тебе это, Лютик… Почему всё так сложно в этом мире? И ладно бы мир, нам до него не добраться. В наших жизнях только и есть, что разочарование и бесконечные проблемы. Лютик, это слишком. Как же так, Хоби, как это так? Я не выдержу… Мы… — слёзы дождём покатились из глаз. Их нельзя остановить. Беззвучно плача, затапливая всплывающую боль, Чимин видит, как Хоби подходит, присаживаясь перед ним, и кладёт правую руку на его мокрую щёку.
— И это говорит тот сильный Пак Чимин, которого я успел узнать? — глаза — в глаза другие. — Тот, что, сам того не зная, вытащил меня из добровольной петли? — боль — с болью его. — Тот, что вызывает в моей душе морские бризы и шелест ветра? — Всё тепло — в душу другую. — Ты мой покой, Спири. Удивительно, как быстро можно близиться с тем человеком, рождение которого ждала сама судьба, чтобы наконец воспроизвести в жизнь самую важную во вселенной встречу, правда? Моим человеком оказался ты. И я бесконечно буду благодарен за это, — Лютик улыбается. Улыбается ярко. Так, как умеет только он. Залечивает излучаемой надеждой.
— Правда… Я тоже это чувствую. Что-то не привычное, а исключительное. Только наше. Я буду полным эгоистом первый раз в жизни, но непременно это скажу: ты останешься рядом с
нами дольше? Не полезешь больше в
добровольную петлю? — берёт его руку, на свой живот кладя, доверяя при этом всё, что у него есть.
— Вся моя жизнь, сколько бы она не смогла протянуть, — ваша. Я вам это обещаю, — шепчет малышу через утроб. Слабые толчки — лучший ответ. — Я не смог договорить всё, но я постараюсь.
— Ничего, потом, мы ведь будем рядом, — гладит по волосам. — Я и сам столько должен сказать. Стольким поделиться первой живой душе. Я устал в этом тонуть, Лютик, и я в этом признаюсь себе благодаря тебе.
И ему снова отвечают, когда он просит разрешения прижаться к коленям и получает кивок. Время остановилось в моменте, где соприкоснулись две открытые, кровоточащие раны. Им так необходимо. Иначе никто не выживет. В этом тепле тонут не все высказанные слова, обиды, тяжести, откровения. Их время тоже настанет, но не сейчас, когда уже
слишком. Не тогда, когда Хосок приподнимается вслед за Чимином, чтобы пойти за ним и просто полежать в тишине. Рядом.
