Зелье (счастья?)

— И как это скажется на тебе, катализатор? — Дилюк и сам поражается тому, что ему удаётся сохранять спокойствие хотя бы внешне, несмотря на то, что ситуация пахнет кровью, палёными волосами и отсыревшим камнем. — Физическая оболочка — сосуд непосредственно — вряд ли повредится: если верить тому, что передал нам Кэйа, эта скверна должна запечататься внутри моего тела. — Ты прекрасно понимаешь, что я спрашивал не об этом. — Я не знаю. Пытался выяснить, но информации нет, — алхимик растерянно пожимает плечами и поворачивает голову к сгустку, полностью пропавшему в бирюзовых языках. — Прости, что позволил Кэйе провернуть всё… это. Нам пора. — Тц. Ещё успеешь извиниться полноценно, не распинайся, — Дилюк аккуратно шагает по тонкой руке статуи и останавливается наравне с плечом Альбедо. — Мне ведь нужно пропустить элемент через тебя, да? — утвердительный кивок. — Держать за руку неудобно… Он слегка шатается на носках, прежде чем перепрыгнуть на соседнюю руку и встать позади алхимика, хватаясь за его плечи. — Нет, нас так плевком отсюда свалит… Как раз в момент, когда нога вновь соскользнула с округлой руки, площадь немного расширилась благодаря бочкообразной каменной стеле, позволяющей принять более устойчивое положение. — Спасибо, Итэр, — коротко кричит винодел, бросая взгляд вниз, и ловит кивок путешественника. — Я буду держать его. Смело наступайте, — крик снизу кажется уже в самом деле не таким угрюмым и безразличным, скорее наполненным нетерпением, а вместе с ним — искренним желанием помочь покончить со всем этим. — Разве я не прожгу твою кожу? — полуосознанно спрашивает Дилюк, чувствуя, как сила концентрируется в кончиках пальцев и они начинают нагреваться. — Нет. Свободная энергия в первую очередь ищет сосуд, а не цель. Этого слишком мало, поднажми, — Альбедо трясёт головой и вытягивает руку вперёд, касаясь потока анемо. — Легко сказать, — игнорируя стекающие по лбу капли пота, винодел закрывает глаза и сильнее стискивает худые плечи, подталкивая все ощутимые его телом потоки энергии к кистям рук. Альбедо закусывает нижнюю губу зубами. Ощущать, как собственная жизненная энергия борется в теле с другой, посторонней, оказалось намного неприятнее и больнее, чем ожидалось. Словно не хватает воздуха, но в то же время его так много, что глаза вот-вот выскочат из глазниц, а уши уже давно намертво заложило; словно желчь из желудка поднимается к самому горлу, но никак не может выйти наружу в рвотном рефлексе, сдерживаемом сдавленным и распухшим горлом. Наконец-то удаётся различить в себе эту энергию, лишь когда от ломоты в костях конечности сотрясаются от дрожи, будто в припадке. Он уже даже не уверен, стоит ли сам или в воздухе его держат лишь вцепившиеся до синяков руки винодела. Никак не удаётся сконцентрироваться, чтобы перенаправить энергию к скверне, которая начинает проглядываться через тускнеющие вихры, и она всё продолжает переполнять тело-… нет, сосуд, заставляя каждый капилляр надуваться и лопаться. Он даже не понимает, когда именно начинает кричать, но в какой-то момент от этого становится легче: некоторое внутреннее давление спадает, позволяя наконец-то хотя бы увидеть нужный вектор движения. Нужно делать то же, что делает мастер Дилюк: закрыть глаза, сосредоточиться, собрать энергию в кончиках пальцев… только ещё и отделив её от своей собственной, иначе… Нет, не время думать обо всяких «иначе». Нужно просто делать. Ещё ближе, ещё сильнее… ещё чуть больше… На подушечках пальцев словно что-то взрывается, и алхимика даже относит немного назад, но он лишь упирается лопатками в грудь будто приросшего к каменной стеле путешественника винодела. Контроль над телом теряется, зато ком скверны наконец-то начинает окутывать тонкая серебристая нить. Но слишком медленно… Настолько медленно, что анемо энергия перестаёт сдерживать разбушевавшуюся тёмную энергию ещё даже до того, как нить хотя бы завершает первую полную петлю. «Я не могу быстрее», — хочет сказать Альбедо, но вместо этого лишь закашливается и давится кровью. «Помощи ждать совершенно неоткуда…» Единственное, что остаётся — делать всё, что сделать возможно. И самое логичное, к чему он приходит, едва соображая — подталкивать энергию не только контролем, но и физическим давлением, максимально напрягая всё дело от стоп до висков — и тогда ощущается ещё один взрыв. «Получилось?» Только вот поток, который с трудом видят раскрывшиеся глаза, не серебристый, а бурый, рваный, брызгающий во всё стороны. Снизу доносится крик, когда Альбедо пытается опустить руку, но… …опускать нечего. Он вытягивает вперёд другую, оставшуюся руку, и, чëрт подери, всё приходится делать заново! Энергия внутри тела уже полностью перемешалась, её не возможно разделить, но зато так направлять её намного проще. Скверна полностью срывается с остатков защитных стен Барбатоса и сшибает с ног посягнувших на неё — но они остаются на ногах. Смутно знакомый угловатый щиток песочного цвета окружает их, позволяя устоять на трясущихся ногах, только вот не перекрывает скверное проклятие: всю открытую кожу тут же начинает жечь свежими язвами. Первая серебристая петля наконец-то завершает оборот и затягивается ошейником, удерживая скверну, будто она материальна. Когда одежда намокает из-за возникшего внутри щитка голубого водного кольца, Альбедо осознаёт, что энергия перестала разделяться ещё и на залечивание собственных внешних и внутренних ран, и теперь петли одна за другой окутывают бездушную чёрную сферу, превращая её в похожий на полосатую и неровную Луну клубок. Нити сжимаются всё сильнее, и с каждой новой петлёй контроль что над разумом, что над телом, иссякает и иссякает, пока не пропадает совсем как раз в тот момент, когда нити истончаются до пыли и возвращаются в свой сосуд уже посеревшими и местами даже почерневшими. Дилюк позволяет себе утереть предплечьями залившие лицо слëзы, лишь когда алхимика из его прожжённых почти до костей рук перехватывают Ноэлль и Барбара, прибывшие, судя по всему, для подмоги. Упавший на колени Кэйа трясёт его за плечи и что-то кричит, но звуков нет. Это состояние уже знакомо. Состояние полного опустошения, когда вместо энергии начинают расходоваться жизненные силы и тело впадает в состояние то ли анабиоза, то ли полного овоща до этапа минимального восстановления. «Я перестарался, прости, прекрати же плакать, я просто перестарался…» Мысли так и остаются мыслями, не став и единым словом, и он заторможенно, точно срывая слои ржавчины в суставах поворачивает голову немного правее, чтобы увидеть, но не до конца осознать, зачем Итэр срывает свою накидку и перетягивает плечо безвольно застывшего алхимика. «А мы вообще… смогли?»

***

Произошедшие события остались покрытыми туманом почти у всех. У Дилюка и Альбедо — от полной потери энергии, у Итэра — от концентрации на поддержании платформы и последующего шока, у Эмбер — от граничащих с паникой попыток докричаться до Ноэлль и Барбары, у последних — от тщетных стараний вложить все силы в помощь. Лишь Лиза, кажется, оказалась способна приблизительно точно описать происходившее с некоторыми деталями, оставленными без внимания остальными участниками. Так, например, выяснилось, что своего Архонта здешний народ не увидит ещё несколько десятков лет, потому что тело его полностью расщепилось из-за чрезмерного отравления скверной, и на восстановление энергии, необходимой для создания новой физической оболочки, уйдёт чертовски много времени. А ещё за то время, пока Альбедо справлялся с собой и с бурным потоком внутри себя, скверна не стала ждать и расползлась на довольно… приличные расстояния. Правда, всего лишь в виде пыли, которая, собравшись вместе, может разве что привлечь кучку монстров, но не более того. Остатки этой скверны настолько слабы, что их запросто можно развеять анемо энергией, которая сдерживала её довольно длительное время. Собственно, теперь рыцари, обладающие глазом Бога анемо, занимаются как раз тем, что очищают город от этих маленьких скоплений. Остальные же рыцари… устраняют последствия другого рода. К всеобщему сожалению, жизнь в погибшие тела после исчезновения тёмной энергии не вернулась, поэтому вывозка трупов и дезинфекция жилого района не могла быть отложена ни на час. И справились прибывшие рыцари Ордо Фавониус довольно быстро! Уже на третий день остальные жители смогли вернуться в свой родной Мондштадт и в почти уцелевшие дома. Теперь шум на улицах возрос, множество добровольцев присоединились к рыцарям и теперь все дружно трудятся, чтобы зашлифовать даже самые незначительные напоминания о том ужасном времени. Спустя две недели на клумбах начинают восходить ростки посаженных семян на месте погибших растений. Кажется, будто даже солнце светит ярче. А может, так и есть. Дилюк тихо улыбается, глядя на качающиеся листики ещё совсем маленького кустарника прямо под окном. Он вмиг удушает в себе желание проклясть возникшую из ниоткуда сентиментальность и позволяет всему нутру просто насладиться таким спокойным моментом. Спокойствие же, к сожалению, уже вышло из привычки и теперь ощущается совсем иначе. Ощущается ценнее. — Нам бы проведать Альбедо. Ты как? Ему даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать знакомый стук по полу. И всё же обернуться хочется, просто чтобы улыбнуться ещё теплее холодным глазам. И эти самые глаза удовлетворённо прикрываются, когда их хозяин произносит: — Ну, если ты не хочешь нести меня на руках, то вполне доберусь сам. Последние семнадцать дней Дилюк живёт у Кэйи. Изначально ему просто запретили уходить далеко от церкви, потому что возможности посылать на винокурню лекаря не было, затем его попросили о помощи брату, на что он согласился без раздумий. Целебные манипуляциии Барбары, ежедневные массажи, несколько мазей — одна из них воняла хуже трупного смрада! — и поддержка любимого человека — всё, что потребовалось, чтобы капитан кавалерии встал на ноги, пусть пока ещё и с костылями. И хотя последний пункт Дилюк додумал сам, чтобы был лишний повод пошутить над братцем, тот, кажется, воспринимал его вполне серьёзно и в глазах его было столько благодарности, сколько не было, даже когда винодел в виде редкого исключения подливал ему бесплатную выпивку. И это, кажется, было так давно… В любом случае, уходить не захотелось, даже когда Кэйа смог сам спуститься по лестнице. «А кто будет снабжать тебя продуктами? Кто будет готовить, а? Молчи, у тебя руки костылями заняты» — все эти нелепые отмазки не были нужны никому из них, но такая вот своеобразная традиция им нравилась, к тому же, не давала лишнего повода прохожим зевакам надумать чего-то лишнего. Хотя повод надумывать был, есть и будет. Всегда холодный отпрыск клана Рагнвиндр вдруг проявил такую милость к ненавистному ему шпиону Каэнри’ах. Да, теперь для всех всё выглядит именно так, и Дилюк хотел на стену влезть, когда узнал, что по его вине секрет братца всплыл наружу, но тот спешно успокоил его, объяснив, почему ему на это совершенно наплевать. Главное, что никто, кроме Дилюка, не узнал настоящего имени той самой загадочной Амели… — Кстати. Я не стал допрашивать тебя, пока ты не мог дать мне отпор или хотя бы убежать, а сейчас имею полное право. — Я всё ещё не могу убежать, — саркастично подмечает Кэйа, надевая тёмно-синюю жилетку. — Тебе же хуже, а у нас как раз есть немного лишнего времени. — Время лишним не бывает, магнат. Дилюк тихо усмехается, подходит ближе и помогает просунуть руку в жилетку. — Пусть так. Я всё равно не отстану. К чему был весь маскарад? Капитан кавалерии оборачивается с выражением всемирного отчаяния на лице и корчит несчастную гримасу. — Тебе так важно, чтобы я произнёс это именно вслух, да? Хорошо, я просто хотел получить твоё внимание. И немного подшутить, — тише добавляет он, кажется, смутившись. — Подшутить? — винокур укладывает ворот рубашки собеседника и мягко скользит ладонью по груди, разглаживая складки. — Влюбить тебя в себя-, нет, вернее, в ту девушку, а потом испарить её и больше никогда не дать тебе увидеть её! Дилюк удивлённо таращится на уже явно смутившегося брата и начинает ржать во весь голос. — Ха-ха, то есть ты… ой, не могу, ха-ха… То есть из-за того, что у тебя скопилось ко мне столько ненависти, Мондштадт чуть не самоликвидировался с карты Тейвата? — он закрывает лицо руками, пытаясь унять истерикой бьющий смех, и ловит себя на мысли, что рядом с Кэйей всегда хочется улыбаться и смеяться, но никак не обижаться и злиться даже насчёт таких вот новостей. — Что ж, знаешь, свою цель ты выполнил. Правда, шиворот-навыворот. Я правда влюбился, только не в бездушную куклу, а в тебя. И, к собственной радости, тебя я могу видеть хоть каждый день, — улыбка так и не спадает с лица, поэтому счастливо-приободряющее выражение лица брата заставляет расслабиться и Кэйю. — Что ж, я могу считать это признанием? — лукаво ухмыляется капитан, одной рукой крепче перехватывая костыль, а другой — притягивая к себе винодела за шею. — То есть все те поцелуи тебе ни о чём не говорили, да? — Ты о тех, пока я дрых? Ну что ты, то была исключительно братская любовь. Дилюк улыбается в последний раз, прежде чем их губы мягко касаются друг друга, переплетаясь совершенно ненавязчиво, так, словно именно в этом положении они и должны были находиться все последние дни. — Но вообще-то, я о тех, что были уже в этом доме. — Это всё враки, — Кэйа отмахивается рукой, отворачиваясь от брата и хромая до шкафа. — Я был в бреду! — Как скажешь, — винокур уступает, снисходительно пожимает плечами и уже возвращается на кухню, когда из коридора доносится ответное: — И я люблю тебя, сухарь.

***

— Мне кажется, вы опоздали. Недовольный Итэр с краснющими щеками и носом выглядит как очень милый оживший снеговик, поэтому Дилюк зажато прыскает от смеха, а вот Кэйа начинает гоготать в открытую. — Лишь позволяем тебе в последний раз насладиться видом нашего Мондштадта, — переведя дыхание, отвечает капитан кавалерии. — Ты ведь не передумал, да? — Не передумал, — кивает путешественник, задумчиво скрещивая руки на груди и поднимая взгляд к небу. — Если это единственный способ попытаться вернуть сестру, то я готов покорить Селестию и найти то, что зовётся «Астарот». — Так ты всё же уверен, что это не Божество? — каблучки Лизы тихо и высоко скрипят по свежему снегу, когда она подходит к компании и обнажает свою самую игривую улыбку. — Уверен. Слишком уж много несостыковок и фактов, позволяющих с уверенностью предположить, что настоящая Богиня времени или давно мертва, или её вообще никогда не существовало. — И ты совсем не беспокоишься о нас, когда лезешь менять прошлое? — Кэйа изгибает бровь, злобно ухмыльнувшись. — Я просто заберу её оттуда. Альбедо говорил, что она должна была выжить, если бы не-… — он бросает краткий взгляд на Дилюка и тут же принимается рассматривать сугробы, спрятав руки в карманах. — В общем, ничего не изменится. Я заберу её и мы покинем этот мир. Я уверен, у нас получится. — Девочки, идите к нам! — Лиза машет рукой, услышав знакомые голоса. Запыхавшиеся Эмбер, Ноэлль, Барбара и Джинн подбегают к ним, весело хохоча. — Мы уже устали вас ждать! — Эмбер утирает капельку пота со лба и тычет Дилюка пальцем в грудь. — Объявляю вам снежную войну! — Так-так, с войнами разберётесь позже, — Джинн улыбается и обнимает скаута за плечи. — Раз мы все в сборе, предлагаю, наконец, идти в лабораторию. И в лаборатории… никого не оказалось. Её владелец появился спустя минут пятнадцать, совершенно озадаченный и удивлённый. — Уже сегодня? Разве сегодня? — Точно сегодня! — кивает Ноэлль, показывая пальцем на календарь на стене лаборатории. — И впрямь сегодня… — Альбедо чешет затылок и левой рукой зачёркивает сегодняшнее число. — Что ж, добро пожаловать! — Пишешь левой рукой? — заинтересованно тянет Лиза. — Эксперимент с восстановлением прошёл неудачно? — О, нет, — Альбедо демонстративно вертит правой рукой, — просто уже привык пользоваться левой. Эта восстановилась окончательно всего пару дней назад. — А ты быстро учишься, — Джинн присаживается на одну из табуреток и аккуратно поднимает со стола широкое блюдце с восхитительно пахнущей рыбой. — Если кто-то голоден, я могу приготовить ещё. — Уже вспомнил рецепт? — Лиза следует примеру Джинн и садится рядом, прижимаясь к ней плечом и плотнее укутываясь в свой полушубок. — Да, — алхимик кивает и перебирает на столе свитки, — я многое вспоминаю, но вот это вот, — он протягивает довольно свежий скрученный трубкой пергамент библиотекарю, — не могу вспомнить никак. — И правильно, потому что это — моё, — она хихикает, пряча свëрток в карман верхней одежды. — Я ведь обещала, что закончу с твоими здесь, вот и оставила случайно. Альбедо понимающе кивает и уходит в дальний конец лаборатории. Через некоторое время у всех в руках оказываются тарелки с золотистой рыбой в сливочном соусе и кружки чая, горького и терпкого, но до безумия приятно горячего. За оживлённой беседой солнце укатывается за горизонт, уступая Луне и её россыпи звёзд. — Мы рады, что у тебя всё хорошо, — в конце концов тихо говорит действующий магистр, прикрыв глаза. — Ты спас Мондштадт, спасибо. — А ещё теперь ты — бомба массового поражения, — усмехается Кэйа. — Выпустишь из себя скверну — полягут все, пока не найдётся второй такой же сосуд. — И это я тоже помню, — кивает алхимик. — Но мне открылось столько новых путей для экспериментов, что глупо о чём-то жалеть. Под затянувшиеся разговоры компания покидает лабораторию, перекинувшись снежками покидает Драконий хребет и люди расходятся в разные стороны. — Знаешь, если тебе захочется моего внимания, лучше просто скажи, — непринуждëнно говорит Дилюк, вытряхивая снег из-под пальто. — Замëтано, — усмехается Кэйа, переплетая пальцы с чужой рукой, не обращая внимания на упавшую с неба звезду.