Близкий человек

       Хокинс сидел на старом здоровенном полене напротив дверей деревенской церквушки, с привычной книгой в руках. Книгу подарила ему ещё в прошлом году бабушка и Джим вызубрил уже все страницы, до единой запятой, но в отсутствие других книг он развлекал себя тем, что самостоятельно составлял предложения из сотен слов, разбросанных по всему томику. Так и сидел он не менее получаса, с записной книжкой и карандашом на коленях, пока вдруг не услышал гневный вопль отца Акселя:        — Что ты забыл в святом месте, еврейская паскуда?! — он замахнулся на мальчишку, который тут же испуганно бросился в сторону.       Выдохнув, что нечестивец изгнан подальше от врат обители Бога, мужчина скрылся за дверями церкви. А Джим нашёл небольшое местечко за оградой маленького огорода, прилегающего к «святому месту» — старая расшатанная деревянная скамья. Только парень хотел вернуться к своему занятию, как его окликнули сзади.       Хокинс обернулся и приветливо помахал рукой доктору Ливси, который, видимо, возвращался от пациента. С добродушной улыбкой он присел рядом и вдруг удивлённо спросил:        — Тебе разве не нужно быть в школе?        — Так мы же католики, — отозвался мальчишка. — Вы разве не знали?        — А… Точно, совсем забыл — тебя ведь крестили в католичестве.       Дэвид невзначай заглянул в его записи и тут же продрал глаза. Нет, быть не может! Чтобы каждое словечко было выписано так старательно, так осторожно, да ещё и с такими невероятными вензелями, словно мальчик потратил не меньше часа, вырисовывая каждую букву, но ведь нет, строчка за строчкой возникали за считанные минуты, так ещё и паслрсь всё это великолепие не за столом, а просто на коленке. Ливси, пребывая в культурном шоке глядел на Хокинса.        — Как ты… Как ты это делаешь? Как ты умудряешься так писать? Тебе… Джим, тебе семь лет…        — Ну, мне уже скоро восемь, — смущённо пробормотал парнишка. — А что? Красиво?        — Ещё как! Джим, да это же настоящая каллиграфия!       Мальчик чуть наклонил голову, с удивлением глядя на доктора.        — А что это такое?       Джим, разумеется очень умён, но всё же в его знаниях заметны пробелы, а в особенности в терминах — Дэвид это понял ещё во время первого занятия. Хокинс легко вспоминал что-то из рассказов Освальда и пересказывал его слова, но стоило ему задать даже самый пустяковый вопрос, с которым юнец раньше просто не сталкивался, как Джим терялся и смущённо опускал глаза, не зная, что ему отвечать.       — Понимаешь, каллиграфия — это умение очень красиво писать, — Ливси объяснял терпеливо и старательно, без малейшего раздражения, — С тобой бабушка занималась? Поверь, у меня в твоём возрасте был не почерк, а сущий кошмар, а сейчас всё не намного лучше.        — А сколько вам лет? — с интересом спросил мальчик.        — А вот сколько ты мне дашь?       Джим чуть нахмурился, внимательно глядя на доктора:       Ливси был человеком с весьма специфичной внешностью. Он был высокого роста, довольно худощав, но в то же время с широкими плечами и крупной грудной клеткой. Лицо его было очень бледным, худым и несколько вытянутым, с резко очерченными скулами, тонкими бледными губами и впалыми щеками, а небольшие, глубоко посаженные миндалевидные чёрные глаза вкупе с тонким прямым носом придавали этому лицу некое сходство с совиным. На лбу и вокруг глаз уже виднелись совсем мелкие морщинки. Ливси не стригся коротко и не носил парика — свои длинные тёмно-каштановые, почти чёрные волосы он тщательно зачёсывал в хвост. Эти черты внешности позволяли дать Ливси от двадцати пяти, до тридцати восьми лет.       Но совершенно сбивал с толку его голос — такого высокого голоса Джим не слышал ни разу в жизни, причём тембр не казался визгливым или детским. В спокойной обстановке он просто воспринимался непривычно звонким, но если Ливси был на эмоциях — тут же взлетал почти до фальцета. И именно из-за этого голоса крайне сложно было даже примерно предположить возраст Ливси, потому Хокинс выдал то, что первое пришло в голову:        — Тридцать?       Ливси хмыкнул:        — Меньше, Джим.        — Двадцать восемь? — предположил мальчик.        — Ещё меньше.        — Двадцать пять? — Джим рискнул перескочить сразу через три и назвать самое меньшее из того, что вообще предполагал.        — Ещё немного, — Ливси говорил игриво, но без издёвки — в глазах его блестели искорки смеха.       Джим заметно смутился — да, его наставник выглядел очень молодо, но не настолько же, в самом деле!       — Двадцать четыре?        — Двадцать три, Джим, всего двадцать три, — Ливси сам закончил игру в угадайку. — Знаю, ты думал, я старше…       Двадцать три года… Двадцать три… Выходило, что этот человек — просто совершенный юнец! Хокинсу почему-то стало неловко и это смятение не скрылось от глаз врача:        — Что-то не так?        — Просто… Не ожидал, что вы так молоды, сэр.       — Никто не ожидает, Джим. Меня здесь знают очень хорошо, но мало кто точно помнит, сколько мне лет, и поэтому все удивляются, услышав о моём возрасте. Мне самому, честно говоря, уже неловко от своей молодости. Понимаешь, Джим, у меня совершенно нет практики — я поступил в колледж, когда мне было всего шестнадцать…        — Но разве поступают не с семнадцати? — невольно перебил мальчик.        — Мне исполнялось семнадцать в конце сентября, потому отец решил, что мне не стоит сидеть, сложа руки, целый год и составил ходатайство о моём досрочном зачислении, понимаешь?       Ливси говорил и дальше, и голос его будто наполнялся отчаяньем и усталостью. Спустя три года совершенному юнцу, который едва мог рекомендовать себя, в качестве хорошего врача, сообщили, что он может временно подменять ректора по истории, за неплохое жалованье и Ливси согласился поскольку нуждался в деньгах, а у отца, ещё не оправившегося после «Ночей раздора», просить было стыдно. Так он проработал ещё довольно долго, потом решил переехать в Уэльс, попробовать зарекомендовать себя там, но заболел чахоткой, еле еле выкарабкался и даже когда больной пошёл на поправку — последствия не давали и не дают покоя до сих пор.       Так Джим узнал ещё, что у доктора крайне слабое здоровье и больное сердце, и всё от того, что он когда-то «не долежал полторы недели в утробе матери».       Теперь Ливси предстал перед ним человеком тихим и даже робким, но от этого ещё более живым и заслуживающим самого простого — поддержки.