На краю

— Тридцать четыре, тридцать пять… Ещё давай! Из аппарата выходят металлические, тонкие и гибкие, будто щупальца, трубки. Ирьенины ловко подхватывают их и, передавая, как снасти корабля, фиксируют со всех сторон, но Цунадэ продолжает восклицать «Ещё!», пока стальные провода тянутся мимо с тихим жужжанием. Металл и силикон охватывают края стола, втягивая его в свою паутину. Сюда положат Ли. Сакура никогда не видела ничего подобного: операции мирного времени не требовали подключения всех приборов сразу. И такого количества ассистентов, проверяющих тончайшие иглы для тэнкецу, что еле уловимо поблескивают из каждой змеевидной трубки. Когда оперировала Кеичи, Сакура использовала два таких проводника. Не пятьдесят. О них не говорится в записях Цунадэ, которые лежат, раскрытые, перед глазами — на коленях вместе со справочником «Болезни системы крови». Книги намертво пригвоздили её к стулу. Сакура листает страницы руками, которые от волнения стали легкими, будто их дёргают за ниточки. Кидает взгляды на Цунадэ — сплошной решительный профиль и голос. Команды эхом звенят в просторной операционной, залитой белым светом огромных ламп. Медики суетятся, выкладывают свитки на подставку для инструментов: слышится полый стук. Жужжание трубок сменяется писком — это включают приборы, проверяя на исправность — мониторы вспыхивают и тут же гаснут под громкие щелчки тумблеров. Звуки мешаются, давят на обострившийся к вечеру слух, отвлекая от чтения, и, вместе с предвкушением операции беспокойство накатывает холодной волной. Цокая каблуками, рядом появляется Цунадэ: — Вот и готово. Ты как? Завтра мне ассистируешь, первый этап за тобой. — Отлично, Цунадэ-сама. — Подняв голову, кивает. Давно она не видела такого взгляда у наставницы: эмоции умерли, осталась предельная собранность и вытяжка многолетнего опыта. Из глаз Цунадэ смотрит настоящий возраст, к которому Сакура обращается: — Вам помочь? «Всё серьезнее, чем я думала, ну, скажите?» — Ты и так весь день здесь, лучше пойди отдохни. Сакура, — золотистый взгляд смягчается, — я уже говорила раньше, скажу ещё раз: с Ли всё будет в порядке. Видела бы ты его первую операцию! Вот где действительно пришлось попотеть. А это так, цветочки. Машет, не глядя, в сторону гнезда из проводов. — Сегодня не забудь зайти к нему, лекарства отдай и всё расскажи. — Такое забудешь! — усмехается; вытесняет наплыв страха, сковавший плечи. Отложив книги, встаёт и оглядывается на гаснущие экраны, трубки и блики ламп в никеле, который навязчиво блестит отовсюду. На его фоне белоснежный матовый стол отчего-то кажется холодным как снег. Как на таком лежать? «Хорошо, что Ли будет под наркозом». Обернувшись к наставнице, с удивлением видит — она улыбается. Улыбкой, похожей на ту, в библиотеке Листа, когда Харуно впервые оживила рыбку кои. Поддерживает. — Выше нос, Сакура! Завтра будет самое интересное. — И, прошелестев халатом, топает к ассистентам, салютуя на ходу. Мысленно благодаря Цунадэ за краткость, Харуно покидает операционную. Стуча каблуками по плитке, ощущает колкие мурашки, запоздало возникшие от увиденного: блестящий клубок из металла. Иглы во всех трубках. Черт, как непрофессионально — она медик или кто? «Цунадэ-сама, я не могу как вы отбросить эмоции». Но нужно попытаться. Скинув форму в дезинфектор, становится под душ и закрывает глаза. В очередной раз рассматривает со всех сторон странное чувство к Ли, начавшееся с легкого влечения. И отправная точка — его взгляд, не дававший покоя искрами. Хищными, как ей казалось. Они пробивались даже сквозь фантазии о Саске, когда она трогала себя вечерами, кусая со стоном запястье. Потом были потягивания. Сакура вздрагивает под холодными струями, но не от воды. Понятно, почему она соблазняла Ли: злость на себя, невысказанная, невыстраданная грусть о любимом вылились в протест и насмешку. В желание показать превосходство. Его же так легко заставить смотреть. «Получай, мастер тайдзюцу!» Она действительно эгоистка. Что бы ни говорил Саске, ей лучше знать — сколько лет за ним бегала, пряча в грёзах мечту об идеальной любви, где она — главная героиня. Разбивалась о реальность, не желая признавать поражение. Не желая взрослеть. После встреч с Саске из зеркала неизбежно глядела маленькая девочка; она стряхивала слёзы с ресниц и морщила лоб от обиды, и вызывала брезгливую жалость, но никогда не скрывалась полностью. Сакура презирала эту часть себя. А потом растерялась, наткнувшись на теплоту, с которой встретил её Ли, и впервые захотела откликнуться на внимание, всколыхнувшее в памяти череду моментов, тонких, неуловимых, но последовательных, как звенья цепочки. Тогда Сакуре показалось — она начала меняться. Вода нагревается, образуя конденсат, и пальцы стирают россыпь капель на стенке кабины: видно зеленоглазое отражение. Но маленькая девочка исчезла. Не проглядывает больше сквозь черты: должно быть, убежала догонять Саске, волоча груз из каких-нибудь записок и воспоминаний. Разве можно на неё злиться? Задумчиво рисует на запотевшем стекле узоры, думая, как сегодня спокойно будет рассказывать Ли об операции, и как спокойно он будет слушать и смотреть на неё, и она больше не станет отворачиваться, приглядываться, коситься и убегать, потому что… Потому, что… Единственное, что она вспоминает с легкостью — это как говорил сам Ли. Но Сакура не может произнести, даже в мыслях, ответную фразу, хотя ещё недавно полагала, что ей по силам. Слова, способные передать её чувства, не хотят подбираться: ускользают, как ивовые листья в ручье, которые она ловила в детстве, притворяясь, что рыбачит. Сакура не знает, как поймать их. Выйдя из больницы, с удивлением окунается в чуть пыльное тепло: дело в смене погоды. Ветер умчался дальше, и вечерние улицы затихли в сером сумраке. Из углов ползут тени, похожие на длинные плащи, напоминая силуэты Саске, изможденного скитаниями. Сакура опускает голову, чтобы не видеть, и так не вовремя — не чувствовать. Она ведь даже не поинтересовалась, надолго ли он в Деревне и куда собирался отправиться — так не терпелось выдавить больную занозу и выкинуть его из мыслей. Возможно, Саске ещё в Листе, и она наткнётся на него прямо сейчас. Но из-за угла выходит Тен-Тен со свертком в руках, с бровями, сломавшимися домиком на переносице: — Ли был у Гая-сенсея и всё рассказал! — Тен-Тен… — Сакура замирает, не зная, что ответить. — А что Гай-сан? — Да как обычно, поддерживал, улыбался, но я-то знаю этот жест, когда он трёт подбородок, — ты к нему? — Да. Ты тоже? Тен-Тен поднимает сверток: бумагу сотрясает мелкая дрожь. — Вот, подумала, принесу ему данго. — Данго? А Ли разве их ест? — Он всё ест. Неважно, я просто хотела проведать его перед тем, как… Ну, перед завтрашним днём. Натянута, как струна; только губы опускаются — Тен-Тен их поджимает, пытаясь собраться, и Сакуре не нужно объяснений. Они идут молча, приближаясь к бочкообразному зданию общежития. Тишина разрастается, и вдруг до ушей Сакуры долетает: — Вот Ли идиот! Ну знала ведь, всегда знала, что он нарвётся! Вскрик раскалывает воздух, бьёт по перепонкам. Сакура оборачивается. Не видя лица Тен-Тен, замечает лишь, как дрожат плечи. Боится. Страх потери так просто не отпустит, только не после Неджи — он получает цветы каждый год. Свежие цветы от Тен-Тен. Сакура помнила, как они белели на камнях, подрагивая лепестками. Время идёт, время должно приносить облегчение, но рана Тен-Тен не затягивается, наоборот — ширится, зовёт, и вскрывается новым потрясением: опасность нависает над Ли. Ещё одним дорогим ей человеком, потерять которого она боится больше всего. Боится остаться одна в знаменитой команде Гая. Осиротеть. Ужас одиночества — иного, страшнее, чем жизнь без Саске — сквозит в воздухе, накрывая со всех сторон, и Сакура понимает — ей нечего сказать в ответ. Способна ли она прочувствовать подобное? И как Ли мог быть так жесток с Тен-Тен — не объяснил, не успокоил? — Тен … костные клетки легко извлечь, и уже завтра, после операции, Ли будет как новенький. Он разве не говорил? — Говорил, но кто же ему поверит? У него всегда всё в порядке, мол, не хочет никого волновать, схожу, говорит, в больницу и быстро вернусь, и с сенсеем тренироваться. Радовался ещё, что на выходной операцию назначили, и он свою драгоценную академию не пропустит. Нет бы правду сказать, я же знаю, что ему нужна поддержка. Дурак. — Голос тихий, немного осипший; лицо скрывает тень. Сакура оглушена болью, невероятной, которую Тен-Тен никогда бы ей не показала. Чувствует, как горло сдавливает ответный порыв горечи. Её нужно обнять. Хоть как-то утешить. Рука ложится на плечо. — Тен, я знаю, ты ему не поверила — понятное дело, но Ли говорил правду. Операция не опасная, риска для жизни нет. Конечно, с его состоянием всегда нужно быть осторожным, но, даже если он себя запустит, есть Цунадэ-сама. Услышав имя наставницы, Тен-Тен поворачивает голову — ресницы блестят, слипшиеся от слёз: — Но ведь есть и ты, Сакура. — Это верно, — улыбается краем рта и быстро делает вид, что рассматривает вывеску в конце улицы, — я от него не отстану. Подходят к общежитию: наверх ведёт наружная лестница, по которой Сакура бежала со своей новостью, на ходу подбирая слова, всего несколько дней назад. Тогда здание выглядело необитаемым; дремало в предзакатных лучах, пропитанное белой известкой. Сейчас — на втором слышны голоса и вспыхивает догадка: — Интересно, Ли мог рассказать ещё кому-то, а, Тен? — С него станется, — отвечает слегка охрипшим голосом, пожимая плечами, — наверное, кому-то в академии, может, нашим ещё. «Нашим». Похоже, спокойная беседа с Ли отменяется, думает Сакура, поднимаясь по дребезжащим ступеням вслед за Тен-Тен. Воспоминание о пальцах, гладящих ладонь, и его теплом дыхании так близко у лица мягко овевает кожу, окутывает мысли, вызывая разочарование реальностью. И всё же Сакура рада, что Ли не скрыл правду: при всём задорном блеске в глазах, тогда, у реки, он казался потерянным. Равновесие и поддержка — вот чего ему не хватало. Тен-Тен права. В коридоре натыкаются на двух ниндзя из академии; едва успев разминуться, провожают друг друга поклонами. Это наставник Ли, господин Одзава, с помощником, объясняет Тен-Тен, пока они с Сакурой по скрипучим половицам идут к двери — за ней слышатся обрывки разговоров. Эхо голосов не смолкает, просачивается сквозь дощатые стены, носится по коридору. На секунду кажется, что Сакура узнает говорящих. Но подумать, кто это может быть, не успевает — Тен-Тен стучит, звенит расхлябанными петлями, и дверь распахивается. — Тен-Тен! — восклицает на весь коридор, и она крепко обнимает его за шею — почти боевой захват. С такой же смелостью Сакура когда-то выбивала пыль из Наруто. Дерзкая Тен вернулась. Никто не догадается, что она плакала. — Сюрприз! Смотрю, у тебя гости? — сует пакет и, обхватив Ли за локти, отодвигает в сторону, проходя в комнату. Сакура продолжает стоять в коридоре с сумкой в руках: ногти царапают застежку. Разговоры доносятся из-за спины, но Ли замирает, притихнув, глядя на неё, и Сакура вдруг чувствует себя невесомее. С каждым колышущимся вдохом, вызывающим в ответ неровное — его: — Ты пришла. — Привет, — улыбнувшись, шагает ближе. — Пустишь? — Да, — не двигается с места. — Сакура, я тут сказал кое-кому об операции, — потирает нос, изучая её лицо, как будто не верит, что видит Харуно перед собой. К счастью, есть сумка, в которую можно незаметно вцепиться. — Правильно сделал, — Сакура смело встречает его взгляд. — На то мы все и есть — твои друзья, Ли. Не отвечает; возникает лишь тихая улыбка, похожая на ту, что она видела сегодня под навесом. Впервые показавшись утром, она, как их общий секрет, скользнув по губам, быстро прячется. Но успевает согреть. Какая ирония в том, что, не желая причинить беспокойство, Ли вогнал её в панику, а Тен — в слёзы, думает Сакура, не справляясь с горячим от его улыбки, пробирающимся под рёбра сильнее, чем Шосен дзюцу. «Пусти меня, или…» — Заходи, пожалуйста, — дверь, наконец, распахивается достаточно, чтобы извернуться и на безопасном расстоянии от Ли протиснуться внутрь. Когда они были генинами, Сакура гостила у Рока, и первое, что запомнилось — мебель. Точнее, её отсутствие: не считая укромного уголка с кроватью и книжным шкафом, остальную часть комнаты составлял голый пол, на котором лежали тетради, нунчаки, гантели и прочее снаряжение. Бардак, как у Наруто. Забавно — в отличие от завалов Узумаки, вещи Ли располагались на равном друг от друга расстоянии, как будто он сам выкладывал их так вечерами, чтобы между ними лавировать. Комната сбивала с толку. У неё было два пути — разрастись в полноценный чулан, набитый хламом, или — оголиться до сияющей пустоты, оставив самое нужное — спальное место. Воображение металось между двумя крайностями, когда Сакура стояла у его двери, не решаясь постучать, в первый раз. С новой квартирой придуманные образы не вязались: в ней оказалось уютно. Свет от высокого окна, даже в сумерках, разлетается свободно по стенам, полосками лежит на блестящем полу, белеет квадратами в стеклах картин и фотографий, которых стало больше — стоят между низкими шкафами и на прикроватной тумбочке рядом с зеркалом. Не обошлось и без лица Гая-сенсея в натуральную величину. Сакура хмурится, пытаясь сохранить серьёзность: хоть что-то она угадала. Скидывая сандалии, успевает заметить справа дверь в кухню с маленькой плитой, на которой что-то готовится, и проходит дальше. В комнате просторно. Посередине уместился квадратный стол из тёмного дерева с разбросанными вокруг него бамбуковыми подушками. Горит свет, и в нём блики от окна теряются, зато видно говоривших — четверо молодых людей и девушек в тёмных водолазках и жилетах чуунина весело расположились на татами и попивают что-то из чашек. Судя по запаху, чай, и очень крепкий. Вся компания из академии и, оказывается, со всеми Сакура знакома. С кем-то даже ходила на совместные миссии до того, как прочно осела в больнице. — Сакура-чан! — оживлённо машет Арису, с которой они подружились на почве любви к гендзюцу. — Это правда, что ты будешь оперировать Ли-куна? «Он что, всем так сказал?» — Ли-кун ошибся, только ассистировать. — Вздыхает, на что сидящий рядом шиноби по имени Ючи выдаёт: — Везёт ему, что к тебе попал, а? У меня вот даже рубца не осталось, а били-то катаной! Ума не приложу, откуда тот мужик её взял... Но после твоего лечения всё срослось, Сакура-чан. И с Ли так же будет? — Болван, у него же не открытая рана, как у тебя! Что у него может срастись? — Арису вступает в перепалку с Ючи. Сакура смеётся, почувствовав, как потеплело на сердце от встречи со старыми друзьями. Слышит, как её зовут и замечает Ируку и Шино, сидящих чуть в стороне. Вот чьи голоса она не могла распознать; сейчас они стали эхом из прошлого. Почти как сам Ли, которого она стирала из памяти весь год. Ещё чуть-чуть, и удалось бы. — Какими судьбами здесь? Разговаривал я с Шестым, он говорит, ты из госпиталя не вылезаешь. — Конечно, ему-то из резиденции виднее, Ирука-сан, — усмехается она. Ирука довольно качает головой, Шино блестит полоской очков, обращая на Сакуру внимание, и завязывается подобие беседы: о работе, неизбежно — о Наруто, и немного — об операции. Приходится говорить общими фразами, избегая никеля и трубок, пока глаза выхватывают детали обстановки: добротные глиняные чашки, сгрудившиеся на столе, кровать у окна, фотографию всех команд вместе; его команды — отдельно, на тумбочке. С кухни доносится запах риса с кисловатым оттенком и слышны разговоры, в центре которых — жизнерадостные выкрики и в ответ — одергивания Тен-Тен. «Как в старые времена». Рисовые пары выплывают из-за двери, насыщают воздух, расслабляя тело: руки тяжело падают на колени, а мысль о завтра отступает. Сакуре всё еще не верится, что она сидит в гостях у Ли и общается со старыми друзьями, даже не вспоминая о Саске. Всё еще слегка удивляется своим новым чувствам. И, наконец, ненадолго забывает о тревогах, когда из кухни выносят блюдо с кривоватыми шариками, которые «даже онигири-то назвать нельзя», печалится Тен-Тен. — Ой-ой-ой, Ли, ты уверен, что они должны быть такой формы? — Ючи с подозрением выпячивает нижнюю губу. — Абсолютно, Ючи-кун. Однажды нас послали в Страну Медведя, а местные там готовят именно такие онигири. Хотя... — Рок потирает шею. — Я так спешил, что случайно воссоздал их рецепт. Шиноби говорят наперебой: — Молодец! — Ну, главное, чтобы было вкусно! — Посмотрим, что за рецепт такой! — Я уже ела похожие. Не знала, что они из Страны Медведя, — задумчиво произносит Сакура и оглядывает сидящих: все, посмеиваясь, рассматривают содержимое тарелки. Кроме Ли — он себе не изменяет. Услышав её тихий комментарий, поднимает голову и смотрит прямо на Сакуру. Тем временем шиноби осторожно надкусывают онигири и восхищённо хвалят заправку для риса, начинки из тунца и грибов. «Вкуснятина!» — приговаривают Тен-Тен и Арису, а сидящий рядом с Ли ниндзя пихает его в плечо: — Теперь в миссии только с тобой буду ходить, раз ты так готовить умеешь! Рок, сверкнув улыбкой, продолжает краем глаза наблюдать за Сакурой, неторопливо пробующей онигири с шиитаке. На секунду кажется, что, отвечая без слов, Харуно встречает отблеск понимания, и большие глаза распахиваются шире и будто сияют. И вдруг ужасно хочется, чтобы гости поскорее ушли. Даже Тен-Тен, с её дружеской поддержкой, как ни стыдно это признать, сейчас … мешает. Однако наевшиеся до отвала ниндзя не спешат уходить: обсуждают работу, прошедший экзамен на чуунина. Почти всем подопечным Ючи удалось получить заветную жилетку, и поздравления сыплются на гордого сэмпая вместе с гулкими хлопками по спине. Ли, не перестающий разглагольствовать о боевом духе шиноби, посматривает в сторону Сакуры, каждый раз понижая тон, но никто, кроме Харуно, этого не замечает. Вскоре друзья начинают вставать, один за другим, смотря в окно, которое больше не отбрасывает бликов света. Засыпав Ли пожеланиями и напутствиями, откланиваются. — Ещё увидимся, Сакура! Не забывай навещать Академию, — говорит Ирука, а Шино бормочет что-то вроде «очрад». Сакура кланяется в ответ. Кивает, сомневаясь, что исполнит обещание, но радость встречи внушает надежду на обратное. Арису, прощаясь, крепко обнимает Ли. Пожалуй, чересчур крепко. Харуно давит кислую улыбку в ответ на её «Пока, Сакура!» Наконец, остаются только они втроём с Тен-Тен, сидящие вокруг стола с пустой посудой: от «подозрительных» рисовых шариков не осталось ни крошки. — Жаль, конечно, что не было того самого карри… — с нажимом говорит Ли, повернувшись к Тен-Тен, на что она закатывает глаза: — Ой, только не начинай. Раздаётся звонкий шлепок — снова пытаясь её поддразнить, Ли схлопотал по руке. Невозмутимо потирает плечо и начинает убирать со стола пустые чашки: наставив их друг на друга, выносит шаткие башни на кухню, ловко балансируя на ходу. Кончики ушей теплеют — Сакура задаётся вопросом: что чувствовала Хината, наблюдая за её тычками и подзатыльниками, которые были гораздо сильнее, чем это проявление дружбы? И могла ли Хина завидовать пальцам, которые беззастенчиво вплетались в золотистые пряди, пусть даже — оттянуть, швырнуть Наруто куда подальше? Или, когда она смело, без умысла, собирала в горсть тонкую ткань оранжевой формы, чтобы поднять Узумаки и держать над землёй, приближая к полыхающему яростью лицу? Что, если и Сакура завидует сейчас этой свободе Тен-Тен, её рассеянной безмятежности, с которой можно касаться — запросто, слегка шутливо — и тут же говорить о… — Не хочешь? Протягивает ей данго. Поблагодарив, Харуно натыкается на обеспокоенный взгляд с примесью любопытства. — Извини, что снова поднимаю тему, но… Как ты? — спрашивает Тен-Тен. — Как я? Странный вопрос, хорошо, а почему спра … — запинается на полуслове и еле удерживается, чтобы не зажмуриться, как от боли. «Саске. Я же рассказала Тен. Чёрт». — У меня всё отлично. Поверь, — косится в сторону кухни, отчаянно желая, чтобы Тен-Тен говорила потише. — Ты такая задумчивая в последнее время. Понимаю, тебе сейчас нелегко. Может, чем-то помочь? — в голосе — искреннее участие и, к счастью, она не произносит имени. Сакура опускает взгляд, рассматривая данго в блестящем сладком соусе. Мысль, что она ещё никому не сказала про Саске, невыносима: сколько же сочувствия придётся выслушать, сколько раз механически повторить «я в порядке», прежде чем удастся вырваться из заколдованного круга, в который сама себя загнала годы назад и заставила друзей смотреть, как мучается? Интересно, узнай Тен-Тен правду — посмеялась бы? — Обо мне не волнуйся, Тен. Я сейчас работой занята, знаешь, как много у нас пациентов, особенно после экзамена — голова кругом идёт, — невозмутимо отвечает, краем глаза заметив вернувшегося Ли. Без гостей он молчалив, до непривычного — садится чуть поодаль, у стены, и, вздохнув, зацепляет зубами бинты. Оттягивает белые полоски ткани и начинает разворачивать, сосредоточенно, будто совершает ритуал. Рукава формы распускаются, не сдерживаемые бинтами — короткие, они скрывают предплечья лишь наполовину. Эластичная ткань сама скручивается в спираль с тихим шорохом, оголяя кожу в полосках шрамов разного цвета — чем старше, тем светлее. Крепкие, здоровые руки — Сакура не помнит, чтобы на медосмотре её свечение натыкалось на что-то серьёзное, путешествуя по его венам. «Чёрт бы побрал эти клетки». С болтающимися рукавами и без бинтов Ли принимает домашний, совсем не боевой вид. Резко подтягивает колени и сдёргивает гетры, отстегивает грузы, разминает мышцы на ногах; так же резко вскакивает и несёт утяжелители куда-то в угол. Проследив взглядом, Сакура замечает гору из снаряжения справа от входа — и картина из его старой квартиры снова живо встаёт перед глазами. Прибрался, значит, до прихода гостей. Фыркает — и снова плещется горячее в груди, и приходится отвлечься на данго, чувствуя на себе внимание Тен-Тен, которая склоняет голову, вздёрнув брови. — Сакура? Ладони резко потеют. Рано и так не вовремя. Она не готова оправдываться и объясняться, тем более, когда… — Во сколько завтра Ли нужно в больницу? — Тен-Тен вертит в руках деревянную шпажку, и становится ясно — даже если она поняла, то не скажет. Тень беспокойства, скрывшаяся было в теплых красках вечера, начинает наползать снова, омрачая её лицо. — В одиннадцать, — Сакура как может, смягчает голос и чуть подаётся вперёд, чтобы успокоить и Тен, и себя заодно, невольно задетую её страхом. — Потому, что я должен заранее прийти и подготовиться, так ты сказала? — нос улавливает ненавязчивые нотки корицы, и всплывший рядом с ней Ли наклоняется, заглядывает в глаза, тянется — пальцами мимо её руки, вытаскивает липкие данго и тут же съедает половину. Сел рядом, хотя места полно. Волны тепла приходят слева, с каждым шумным выдохом проносятся над плечом Сакуры, щекочут шею и шевелят прядки у уха. Совсем как на миссиях, когда в плотной листве, столь подходящей для маскировки, она ощущала его присутствие через нечаянные мазки пальцев, коленей, волос по коже. Чувства взлетали, обострялись до невозможного — у неё, и Сакура знала — у Ли тоже. Хотя он мог и не заметить, перепутать чувствительность с простой осторожностью. А сейчас? — Да. — Отвечает, подняв голову и посмотрев на него. Уже выпрямился, держит данго на весу, не видя, как соус стекает по шпажке вниз. Слышится усталый вздох Тен-Тен, наблюдающей за этой сценой. — А операция назначена на двенадцать, — наконец, Сакура отрывает взгляд от Ли, переводит на Тен — та сидит, подперев щёку рукой, но беспокойства на лице больше нет. Только знакомое «опять он за своё». — Тен-Тен, Сакура лично будет меня оперировать, — над ухом слышится его довольный возглас. — Не оперировать, а только ассистировать, ничего особенного, — Харуно пожимает плечами, обращаясь к Тен-Тен. — Ты — лучшая в Листе, — раздаётся ближе, вперемешку с тёплым дыханием, — не скромничай, пожалуйста. — Кто здесь скромничает, Ли? — поворачивается к нему; губы расплываются в улыбке и заставляют его отвести взгляд. — Уж явно не ты, — Тен-Тен усмехается, глядя на Рока. Ли вдруг выглядит задумчивым, уставившись на измазанные соусом пальцы, а Тен продолжает: — Тогда мы завтра к одиннадцати подойдём. Сенсей ещё раньше хотел… — Гай-сенсей! — резко выкрикивает Ли, так что Сакура вздрагивает от неожиданности. — Я должен зайти за ним с утра, я обещал, что мы пойдём вместе. — Лучше выспись. Я о нём позабочусь, — Тен-Тен поднимается, зевнув, и Ли вскакивает — собирается проводить её. Гулко застучало сердце; Сакура встаёт, поправляет платье, оставив сумку лежать на подушке. Встречает недоумевающий взгляд Тен-Тен: — А ты не идёшь? — Я… Задержусь ненадолго. Хочу рассказать про лекарства и операцию, — краешек рта приподнимается — обычная уверенность медика, скрывающая волнение, забившееся в горле. Тен-Тен медленно оглядывает её, затем — Ли и, наконец, порывисто обнимает Харуно: — Сакура, если бы не ты, не знаю, что бы я делала с этим… безрассудным… с тобой, — отстранившись, вновь хлопает его по плечу. Ли, покачнувшись, выдаёт: — Ты права, Тен-Тен, как всегда, — рука смущенно касается затылка, прочесывает блестящие пряди; приглядевшись, Сакура понимает, что соуса на пальцах нет. «Облизал». — Спасибо, что пришла. И за данго. — распахивает объятья, и Тен-Тен прижимается к нему, сдавив рёбра одновременно с яростью и нежностью. — До завтра, Ли. Всё будет хорошо, — в конце фразы голос садится, переходя на свист, и Сакура ловит тот самый тон, из уличных сумерек. В груди защемило. Жалость. Сдвинув брови, Ли гладит Тен по плечам, кивает в ответ и тут же озаряет фирменной улыбкой: — Конечно, Тен-Тен! Не волнуйся! Она уходит мгновенно — только что стояла на пороге, пальцы перебирали браслеты на запястье и казалось, с каждой секундой в глазах появлялись новые блики, сползая к щекам, — но вот звучит хлопок с тихим звоном, а за ним — стук шагов, переходящий в дребезжание железных ступеней вдали. Ли оборачивается со вздохом и тут же восклицает: — Сумка! Тен-Тен оставила её на подушке: маленькая кожаная, похожая на кошелёк, лежит, завалившись под стол. — Она недалеко ушла, догонишь, — не успевает договорить: рассекая воздух, Ли скрывается за дверью и с грохотом убегает по коридору за Тен. Сакура остаётся одна в квартире. Повсюду летают ароматы онигири и данго — сладковато-молочный шлейф приготовленной пищи, уюта, дома. И немного — корицы. Глаза устремляются к фотографиям на тумбочке: подойдя, берёт в руки их общий снимок, где они все генины, где есть даже Саске, и Неджи, и лето в самом разгаре, и вот она, Сакура — стоит в первом ряду, рядом с Ино, зачем-то скорчившей рожу. Ли — позади, единственный из всех сверкает белозубой улыбкой, оттопырив большой палец. Фотография из другой жизни — она уже забыла о её существовании, а день, когда был сделан снимок, провалился во тьму, скрылся в тумане войны. И Сакура потеряла фото; уже не надеялась, что снова увидит — но вот. Ли бережно его хранил, поставил рядом с кроватью, не потому ли, что… «Сакура, я скучаю». А она? Осознание, что рядом его постель, приходит внезапно — сквозь вездесущий шлейф лекарств и еды пробивается тот, другой: терпковатый запах кожи, его тела, волос — из спальника, из-под звёзд. Сакура машинально садится на покрывало. Удивляется мягкости: она-то думала, Ли спит на досках, не меньше, для поддержания юношеского духа. Подушка тоже, наверняка, удобная — руки сами собой тянутся, берут, и сжав, подносят к лицу. Вот оно. Лёгкие заполняет его присутствие и проникает глубже, растекаясь внутри и окутывая сосуды, подобно её дзюцу, пока тянущее чувство странной тоски не рождается под сердцем. «И почему я увидела тебя только сейчас?» Топанье шагов заставляет вскочить, отбросив подушку назад и отойти на подобающее приличию расстояние. Дверь, подрагивая на петлях, распахивается. — Эм … Сакура? — Ли? — запоздало пытается отдышаться и придать лицу невинное выражение. — Да так, ты в последнее время такая… такая… — не найдя слов, разводит руками. — Ну, сделай одолжение, скажи, какая? — хлопает ресницами, на что он неожиданно смеётся. Закрывает глаза и медленно качает головой. — Хочешь чаю?