drape me in your warmth.

Он замечает его еще до того, как подходит к двери — конверт, приклеенный к двери его комнаты в общежитии. Жан знает, что он для него, и поэтому радуется, что он сейчас здесь стоит один. Конверт выглядит неуместно — просто черный прямоугольник на фоне деревянной поверхности двери. Здесь нет места для черного цвета, и он резко втягивает воздух. Его пальцы дрожат, когда он тянется за ним, проверяя коридор, чтобы убедиться, что он все еще один. Он оказывается тяжелее, чем кажется на первый взгляд, а черный цвет резко контрастирует с бледностью рук Жана, и контраст увеличивается, когда он сжимает пальцы вокруг конверта. Он дважды чуть не роняет ключи, прежде чем ему удается вставить нужный в замок. Он делает вдох и выдох, которые приносят боль и напоминание. Он жив, с ним все в порядке. Это не помогает. Колени Жана дрожат, угрожая подогнуться, когда он опускается на диван. Его имя написано идеальным почерком на конверте серебряными чернилами, он думает о том, что, возможно, они просто не смогли найти красные. Он должен просто порвать этот конверт, выбросить и притвориться, что никогда его не видел. Так было бы лучше. Но есть проблема — на самом деле, он понятия не имеет, что будет лучше для него самого. Он заставляет свои пальцы разжаться вокруг конверта и обнаруживает, что он на удивление очень аккуратен, когда надрывает конверт. Его не удивляет то, что карточка внутри — кроваво-красная. Она выглядит слишком плотной, когда он вытаскивает ее и крутит в пальцах, а затем он делает еще один резкий вдох сквозь зубы. С днем рождения. Это написано тем же почерком, что и его имя на конверте, но уже черными чернилами. — Я не знал, что у тебя сегодня день рождения. Жан дергается так сильно, даже удивительно, что ничем не ударился. Джереми смотрит на него широко раскрытыми глазами, покусывая кончик большого пальца. Кончик большого пальца — это единственное, что видно из-под рукавов его свитера. Когда он снова смотрит на конверт, он понимает, что он порезал палец, когда дернулся, а затем смотрит вниз, видя, как по порезу течет кровь. Позади него Джереми издает странный звук, а затем начинает что-то хлопотать на кухне. Джереми возвращается с несколькими вещами в руках, рукава его свитера закатаны до локтей, а язык зажат между зубами. Жан переводит взгляд со своего пальца на Джереми и он понятия не имеет, как вообще можно перестать смотреть на него. У Джереми крайне решительное выражение лица, такое у него бывает только на площадке, когда он начинает чувствовать себя не в своей тарелке. Он не замечает, как Джереми промывает порез на пальце, это маленькая рана, которая вообще не имеет никакого значения, особенно на фоне всех ран, которые он получал на протяжении многих лет. Он все еще сосредоточен на взгляде Джереми, на его стальной решимости. — Я не праздновал свой день рождения с тех пор, как был ребенком, — выпаливает он. Джереми моргает и втягивает в себя плечи, роняя пластырь, который он только что вытащил. — Не знаю, почему я так удивлен, — медленно говорит он, осторожно поднимая пластырь, как будто это бомба, готовая взорваться прямо у него перед носом. Но на самом деле, это Жан — бомба, а никак не пластырь, но он не произносит это вслух. — Я не должен удивляться, — добавляет Джереми. Жан чувствует, что должен что-то сказать, но ничего не приходит в голову. На пластыре изображен человек-паук, и смех застревает у него в горле, больше похожий на сдавленный кашель. Пальцы Джереми свободно обхватывают его запястье, выстукивая медленный ритм сквозь ткань свитера, и Жан сосредотачивается на нем, подстраивая свое дыхание. — Ты бы разозлился, если бы я захотел устроить что-нибудь на твой день рождения?— тихо спрашивает он, как только дыхание Жана выравнивается. Нахмурив брови, Жан смотрит на руку Джереми, обхватившую его запястье, и понимает, что причина, по которой руки Джереми исчезают в рукавах свитера, заключается в том, что он на самом деле был куплен для Жана. — Я не… — но он не знает, что хочет сказать, поэтому делает паузу и облизывает губы. — Это можем быть только ты и я, — мягко говорит ему Джереми, снова широко раскрыв глаза, они такие голубые и серьезные, что больно смотреть. — Я хочу, — он делает паузу, как будто не уверен, хочет ли вообще продолжать, как будто, что-то не дает произнести это вслух. — Я хочу, чтобы у тебя появились хорошие воспоминания, хорошие ассоциации. Жан бросается вперед, целуя его. Или, по крайней мере, пытаясь сделать это, он промахивается и попадает в уголок рта Джереми, прежде чем снова садится на место. — D’accord. — Правда? Глаза Джереми такие яркие, и Жан не может даже представить себе сценарий, в котором он бы не сделал то, о чем бы его попросил Джереми. — Vraiment. Правда. Проходит несколько мгновений, Джереми просто улыбается ему, прежде чем начинает кивать. — Хорошо, хорошо, — он встает, уже шагая к двери, — Я принесу кекс и подарок! — заявляет он, прежде чем, кажется, что-то осознает и отходит назад. Жан может только молча наблюдать, как Джереми берет открытку и конверт, ему приходится повернуться на месте, чтобы увидеть, как Джереми рвет их на мелкие кусочки прямо над мусорным баком. Что-то оседает у него в груди, тяжелое и приятное.