drape me in your warmth.

Жан пишет эссе, когда Джереми возвращается в общежитие. В его руках куча пакетов, и он одаривает Жана солнечной улыбкой, когда замечает, что за ним наблюдают: — Просто делай, что делал, — говорит он, ставя пакеты. — И сиди, где сидишь, — добавляет он. Трудно сосредоточиться, когда все, что он слышит, — это шум от Джереми, и становится только труднее, когда Джереми включает музыку и начинает подпевать. Желание посмотреть почти невозможно игнорировать, поэтому Жан поворачивается ровно настолько, чтобы можно было увидеть Джереми через плечо. Джереми не замечает этого, усердно занимаясь тем, что он считает достойным празднования дня рождения Жана, поет и раскачивается в такт песне, доносящейся из динамиков колонки. — Ты любишь шоколад? — внезапно спрашивает Джереми посреди песни, и все его тело замирает, как будто до этого момента ему не приходило в голову, что Жан может не любить шоколад. Вероятно, он его и не любит, ну, точно не так сильно, как Джереми. — Да, — тихо отвечает Жан, возвращая взгляд к своему наполовину законченному эссе. Он ни за что не сможет его закончить, пока Джереми не будет полностью доволен. Он закрывает свои книги, когда Джереми снова начинает петь, но остается сидеть в кресле, как ему и было сказано. Он пытается вспомнить, когда в последний раз праздновал свой день рождения. Мысли и воспоминания заставляют его глаза гореть, поэтому он отталкивает их, вместо этого наблюдая за Джереми. Джереми, который улыбается и поет, устраивает что-то вроде празднования дня рождения Жана. Джереми, который наклеил пластырь с изображением человека-паука на его порез, Джереми, на котором свитер на два размера больше, Джереми, который знал слова буквально каждой песни на свете, и бесстыдно подпевал им. Его мозг улавливает тот факт, что Джереми пытается подарить ему настоящий день рождения. Он хочет спросить, почему, но он не хочет ничего портить, не хочет видеть взгляд, который появился на лице Джереми. Не жалость, но это что-то грустное и это точно не должно быть на лице Джереми.