Бесславная гибель "Лалейны"

      Через восемь дней «Лалейна» благополучно спала на рейде Бахрама. Экипаж, взбодрённый ночной прохладой собрался на баке. Матильда держала огромную кружку с кофе, Перришер и Тиёми решили выпить рисового вина. Всюду сверкали звёзды — в небе настоящие, а в гладкой поверхности моря их двойники.       — Мне кажется, — неожиданно сам для себя сказал Перришер, — что Денеб и Вега располагаются как глаза Ёйми на Тиаре.       — Наверно, — буркнул матрос.       «Ага, он-то сам как верный пёс смотрит в глаза Матильды»       Вдали кто-то затянул песню о похождениях весёлой старушки Лалейны.       — Матильда, может вы вернетесь всё же?..       Перришер попытаться возобновить разговор, который заканчивался ничем каждый вечер. Он переживал, что скоро в южных широтах начнутся штормы, и Матильда с Тиёми не смогут вернуться в Восточную империю, как обещали Туё перед отъездом.       — Не начинайте, Перришер, — отрезала девушка, — где вы возьмёте экипаж ночью, да ещё надёжный. Я же сказала, что мы поможем довести «Лалейну» в Лисс…       — Ойла, на «Лаленье»! — раздался знакомый голос, — Как только Марат Ротбат услышал, что весёлая старушка яхта прибыла в Бахрам, он сразу решил, что его нерадивой взбунтовавшейся команде не поздоровится, ведь господин Инженер В Брезентовом Бушлате — тот ещё авантюрист. Разрешите взойти на борт?!       Из звёздного моря выплыл утлый чёлн и на палубу впрыгнул Марат, он вытащил из челна какое-то круглое существо, закутанное в огромное количество слоев ткани и радостно объявил, — Я же говорил, Шаша, что найду того, кто доставит посылку!       — Пират Марат, рады видеть тебя, — Матильда подняла кружку и помахала ею в воздухе.       — А где твоя шхуна «Аракивана», — спросил Перришер.       — Ага, это история достойна романа великого писателя! Правда, Шаша, — проорал Марат.       — Правда, — ответили из челна, — Я уже.       — Но ты ещё не великий, — отрезал Марат, — Марат отвоевал свою возлюбленную Аракивану, вот она — моя любовь, и мы собирались отбыть в Зурбаган, но жалкие предатели взбунтовались, и чтобы не подвергать жизнь Аракиваны опасности, Марат подхватил её на руки и прыгнул в эту великолепную гондолу, проплывавшую мимо. И так Марат познакомился с Шашей — он будущий великий биограф Пирата Марата Ротбата, певец красоты луноликой Аракиваны. А сейчас ему нужно предать посылку в Лисс. Сам Марат проследит, чтобы посылка дошла до адресата, ведь он решил присоединиться к команде «Лаленьи».       Самоназначенный член экипажа радостно потряс руку Перришера, потом Тиёми, потом осторожно Матильде. «Видимо, Аракивана — та ещё ревнивица, » — усмехнулся про себя Перришер.       В присутствии Марата жизнь заиграла совсем другими красками. Меланхолически-философское настроение последних дней пропало, и в Перришере проснулась жажда действий, правда не такая, как в Матильде, которая отдавала распоряжения: Тиёми — как собрать вещи, Марату — что надо следить за «Лалейной» и инженером, чтобы всё было в порядке, Аракиване — что готовить для праздничного ужина, даже Шаше, загадочному молодому человеку в длинном пальто и широкополой шляпе, досталось несколько распоряжений. Перришер понимал, что Матильда с появлением Пирата освободилась от обещания довести «Лалейну» до порта приписки, и может быть впервые в жизни почувствовала свободу. Он радовался за неё, причём с большой долей облегчения, примерно так должен радоваться старший брат, наконец-то выдавший замуж сестру, «засидевшуюся в девках». В его-то жизни не поменяется практически ничего. Перришер собирался жить спокойной размеренной жизнью обеспеченного бюргера, копить на старость, если подвернётся приличная партия — жениться, и раз в году радоваться письмам, пришедшим из далёкой Восточной империи и рассказывающим о тайнах, загадках и приключениях, о бывшем будущем императоре, выращивающем капусту, или о дальней родственнице, счастливо вышедшей замуж. Именно для обеспечения такой жизни он улучил момент и отвёл Тиёми на ют.       — Я вижу, что ты не уверен, что стоит возвращаться?       — Что мне там делать? — ответил Тиёми вопросом на вопрос.       — Во-первых, не стоит разочаровывать Матильду, ты же знаешь, что она может сделать, если разочаруется.       Тиёми хохотнул.       — Да, я уже думал об этом, — подтвердил он, — но раньше мы были лягушками из одного болота, а сейчас — чёрт знает что.       — Да ну. Не придумывай, — Перришер действительно удивился. — Примерь Тиару, хотя бы мысленно. Она из высшей аристократии, убийца с хорошим образованием прозябала в глубинке и мечтала о достойном будущем. Что из этого не подходит к тебе? Я имею в виду, что вряд ли когда-нибудь вы оба сможете найти человека, лучше понимающего, что творится у другого в душе. Если ты переживаешь по поводу своего места в императорской семье, то это глупо. Для тебя зарезервировано место, давно и навсегда. С того момента, как ты бросил меч. Если ты не знаешь, чем заняться, то это тоже пустое. С твоим опытом общения с иностранцами и путешествий ты можешь быть хоть управляющим портом, хоть дипломатом, хоть основать компанию по производству моторов. «Моритиро моторс» — как тебе? Но я бы посоветовал тебе выращивать капусту.       — Капусту?!       Тиёми опешил.       — А что, дядюшка Тиёми в огороде нянчится с детьми и племянниками, заодно его сестре есть с кем поделиться своими переживаниями. А то у неё один близкий друг, и тот — генерал.       — Я подумаю об этом.       Ровно через сутки «Лалейна» уже была на рейде того острова, где все мелкие суда заправляются для перехода в Бахрам. Зурбаган был не так уж и далеко, на юго-западе, а Лисс — почти на севере. Один день и Перришер будет дома.       Но в полдень произошло то, чего видимо и опасалась Матильда, оставляя Перришера и «Лалейну» на попечение Марата. Ничего не предвещало приключений. Аракивана загорала на баке, она была завёрнута в десяток слоёв тонкой ткани, через которую проступали очертания упитанной фигуры. Перришер ещё вчера определил, что первая красавица южных морей представляла из себя аллюзию на воздушный шар или, вернее, на спелую хурму. И Марат это подтвердил, когда в рубке принялся рассказывать о том, как встретился с Аракиваной.       — Господин инженер, — начал он, — Марат должен рассказать вам о своём детстве. Родители Марата рано умерли, и он в десять лет остался кормильцем для двух младших сестёр. Марату пришлось тяжко, но, на счастье, на его улице располагалась пекарня, а дочь пекаря, в то время ей было шесть, отличалась добротой и красотой. Она носила Марату булочки, а когда созревала хурма в саду у её батюшки, делилась самыми спелыми плодами.       «Голодное детство сироты, отсюда тяга к хурме», — усмехнулся про себя Перришер и с трудом удержал на лице серьёзное выражение.       — Но сёстры Марата выросли некрасивыми, — продолжил Пират, — они худые и высокие, никто не хочет брать их замуж. Тебе не нужна жена, господин инженер?       Перришер чуть не закашлялся.       — Прости, Марат, я ещё не думал…       — Средняя сестра сидит целый день с книгами, а младшая вообще мечтает стать балериной. Никому они не нужны.       Марат громко и протяжно вздохнул.       — Может дать девочкам хорошее образование, и пусть сами строят свою жизнь.       — В Зурбагане?! Ты шутишь!       — Да нет, я знаю нужных людей в Лиссе.       — Одним. В чужой стране. Немыслимо. Марат подумает.       Внезапно Пират развернулся всем корпусом к левому борту и бросил штурвал. Перришер взял управление яхтой на себя и порадовался, что волнение практически отсутствовало.       — Можешь взять норд-вест, господин инженер? — смиренно попросил Марат.       — Хорошо, а что случилось?       — Я должен их наказать, не будь я Пират Марат Ротбат!       Он сорвался с места и через секунду стоял на баке, размахивая абордажной саблей, которая до этого мирно висела в кают-компании, а его возлюбленная Хурма семенила в рубку.

- Я знал одну бабулю, — затянул Пират, — Казнившую пиратов, Она им отрезала Их органы разврата, Звалась она Лаленья, Такие вот дела, Пиратов больше нету, Жаль — бабка умерла! Господин Инженер, прибавь ходу!

      Через пятнадцать минут «Лалейна» догнала причудливую шхуну с форштевнем в виде рамы для картины. Марат соскочил с бака прямо на фальшборт шхуны, а Перришер резко изменил курс, чтобы «Лалейна», Аракивана и он сам оказались вне досягаемости пиратов. Абордаж пиратской шхуны казался инженеру делом сомнительным, но при таком слабом ветре, он всегда мог уйти от преследования — стосильный двигатель работал исправно. Перришер заложил полный круг и, к удивлению, обнаружил, что живой и радостный Марат гордо стоит на палубе «Аракиваны» и победно размахивает саблей.       — Марат наказал бунтовщиков, теперь команда в страхе будет исполнять приказы Марата! — заорал он, — Ойла! Моя возлюбленная Аракивана, взойди на борт нашего корабля любви!       Хурма с видимой под десятками слоёв одежды радостью перекатилась с левого борта «Лалейны» в объятия Пирата Ротбата.       Перришер остался один. «Даже саблю не вернул, — подумал он, когда «Аракивана» скрылась за горизонтом, — что взять с пирата». Впрочем, он испытал облегчение — выдержать Марата больше суток явно было невозможно, Перришер даже посочувствовал его команде. Но не сильно. Так, немного. Он успокоился окончательно: дом близок, приключения закончились. Далеко на востоке проплыли большие корабли, следующие из Лисса в Бахрам. Через пару часов будет и сам Лисс. Перишер уселся в штурманское кресло и сразу заснул. Эмоциональная перегрузка последних недель просто выключила его сознание, отрезав опасения и ответственность за яхту и за собственную жизнь. Перришер спал, штурвал лениво болтался вправо-влево, двигатель деловито тарахтел, море молчало.       — Господин инженер, — раздался во сне тихий мелодичный голос, — ты всё-таки не обратил внимания на слова Туё.       — Какие ещё слова?       — Она предупреждала тебя, что штиль не может длиться вечно. Ты слишком спокоен, слишком контролируешь свою жизнь. А это опасно, что ты будешь делать, когда разыграется настоящий шторм?       — Не знаю. А кто ты вообще?       — Я не могу показаться, ведь волн ещё нет. Но это — предупреждение. В смысле: и мои слова, и то, что идёт с юго-востока. Только предупреждение.       Последовал тихий смех, и Перришер проснулся. Тарахтел двигатель, море молчало. Инженер вышел на палубу. Далеко впереди появилась береговая линия. Ощутив на лице мелкие водяные брызги, Перришер удивлённо поднял взгляд к небу. Ни облачка. Он оглянулся и замер. С юго-востока к «Лалейне» приближалась серая стена. То ли волны, поднимавшиеся в самое небо, то ли стена дождя, сливавшаяся с морем. Если это внезапный шторм, то не слишком ли яхта близко к берегу. Перришер несколько раз перебежал с юта на бак и обратно, прикидывая, что можно сделать. Потом задраил люки и побежал в кают-компанию. В полумиле за кормой вскипали волны примерно трёх саженей в высоту, в которые с неба обрушивались карающие струи дождя. Инженер открыл потайную дверцу и схватил почти пустую бутылку с самогоном. Потом зачем-то прихватил бесформенный пакет с посылкой и вернулся в рубку. Минута ушла на то, чтобы развернуть яхту носом на юго-восток. Перришер хлебнул отвратительного пойла из горлышка и двумя руками ухватился за штурвал.       «Лалейну» подкинуло и сразу же бросило в провал между волнами, по палубе пронеслась вода. Инженер потерял ориентацию, но упрямо удерживал штурвал. Если держать курс поперёк волн, то яхта может на среднем ходу сопротивляться шторму и не врезаться в береговую линию. Якорь бросать бессмысленно, «Лалейне» не хватит размеров, чтобы просто остаться на месте, она будет биться как раненая птица в ветвях и покалечит себя. Когда в очередной раз яхта подлетела, Перришер оглянулся и увидел стремительно приближающуюся набережную и малую верфь. Он дал полный ход. Мотор взревел, когда яхта рухнула в провал, но потом что-то жалобно тренькнуло и «Лалейна» потеряла ход, должно быть сорвало гайку винта и штопорную шайбу. Перришер засмеялся и запел, пытаясь перекричать шторм:

— Я знал одну бабулю, Она звалась Лалейна, Она поплыла в бурю, Чтоб захватить контейнер, Наполненный деньгами От люка и до дна, Как жаль, что не доплыла — Лалейна умерла. Так выпьепм за Лалейну, Такие вот дела, Как жаль, что та бабуля От денег умерла. Я знал Лалейну с детства, Была она развратна, —

      Перришер обрадовался, что Матильды и Тиёми сейчас нет с ним на яхте, вспомнив, как любила Матильда те куплеты, в которых описывались похабные похождения бабки, и заорал ещё громче:

— И прелести как средство, Чтоб соблазнить пиратов, Использовала часто И не пила одна. Как жаль, что от разврата Бабуля умерла. Я знал одну бабулю, Она жила в сарае, Зато могла и пулю Мечом у самурая Отобранным разрезать — Лалейна как скала, Как жаль, что не от пули Лалейна умерла…

      Яхту развернуло бортом к волне, и она чудом не перевернулась при следующем ударе шторма.       Пытаясь перекрыть отчаяние, Перришер вложил все оставшиеся силы в следующий куплет:

— Я знал одну бабулю, Звалась она Лалейна И хвасталась, что рулит Поставками портвейна. Сама бухала водку, Как порожденье зла, Как жаль, что та бабуля Со мною не пила…

      Яхта задела килем дно, раздался скрежет, но тут же волны снова приподняли «Лалейну». Перришер бросил штурвал, распахнул дверь и шагнул на палубу, держась двумя руками за поручень — на него обрушилась пена, он чуть не задохнулся, зато пена была не плотная, и он устоял на палубе — водой бы его просто смыло за борт.

— Однажды темной ночью Лалейна вышла в море, А молний гневный почерк Пророчествовал горе, -

Перришер шептал — закончились силы, да и все равно в таком грохоте его никто бы не услышал. Он сам себя не слышал:

Она же с песней полной Скабрезных бранных слов Кидала трупы в волны Убитых моряков. Я знал Лалейну близко…

      Яхта крутанулась, и палуба ушла из-под ног Перришера, как во сне он увидел, что из рубки вылетают в серое небо пустая бутылка из-под адского пойла и загадочная посылка, его пальцы не выдержали, и он отцепился от поручня. В следующую секунду он почувствовал, что ударился обо что-то плоское и сжался, ожидая очередной удар волны, но удара не последовало. Инженер вытер лицо и понял, что лежит на набережной где-то на полпути от своего дома до верфи. Прямо перед ним красовалось разбитое вдребезги панорамное окно одного из модных павильончиков, которые во множестве уродовали пейзаж в последнее время, а от волн Перришера защищал массивный гранитный парапет набережной.       — Проклятые жрицы! — Перришер ударил ладонью по мутной луже, — Нужно им напророчить шторм.       Он встал. Ветер внезапно стих. Появилось солнце, осветившее искорёженную «Лалейну», лежащую на боку на узкой полоске галечного пляжа прямо под парапетом.       — Вот уж действительно жаль, что старушка умерла, — пробормотал Перришер. Подобрав намокшую посылку, он освободил её от надорванной упаковки и замер. Посылка оказалась картиной в голубой раме, инкрустированная красным стеклом. Холст был разделён по диагонали изображением волнистой трости, слева в верхнем углу было море, как будто выливающееся прямо из рамы, а в правом нижнем — зеркало в бронзовом окладе, тронутом зеленью, оно отражало спелую Хурму, которая, судя по углу отражения, должна была быть в том месте, где рама светилась красным бутылочным стеклом.       — И художники тоже проклятые, — Перришер решительно пошёл в сторону дома. — Всё, больше никаких штормов. Пусть сами сюда добираются, как хотят, я больше из Лисса ни ногой.       Перришер шагал по лужам. Слева жалобно смотрели глазами выбитых окон модные ресторанчики. Справа играло солнечными зайчиками успокаивающееся море.       «Надо будет вернуть старушку «Лалейну» в строй», — подумал Перришер и пинком распахнул калитку, чтобы пройти по гравийной дорожке к дверям своего дома.