Бесславная гибель "Лалейны"

      Второй день плаванья начался с приключений. Что ж, Перришер был к этому готов, потому что со вчерашнего дня жил как будто в картине. В картине своего приятеля Густава, который стал известным художником, хотя в его успех никто и не верил. Перришер не верил тоже, но всё равно поддерживал, из чувства солидарности к такому же, как и он сам бедному студенту. Даже однажды раму смастерил для Густава, а поскольку краски не хватило на всю раму, то украсил её осколками красной бутылки из-под рома и самодельной пастой из ляпис-лазури. Густав долго смотрел на раму, когда инженер презентовал её, на картину в раме, в потолок, Перришер помнил, что это начало бесить, но художник внезапно сказал:       — Это великолепная идея, но, Перришер, друг, никогда больше этим не занимайся, рама, безусловно, яркая и качественная, но такой подход требует художественного мышления, а ты техник. Не обижайся, тебе этого не понять.       Перришер и не обижался, он увидел огонь в глазах друга, и понял, что уже сделал что-то важное. А ещё его вдохновило признание Густавом качества его изделия.       Так вот, мелкое незначительное, даже глупое событие, произошедшее утром, напомнило ему о Густаве, точнее даже о раме с ляпис-лазурью. Как только «Лалейна» снялась с рейда и в бейдевинд пошла в обход большого плоского рифа, по которому лениво ползли пологие волны, из-за клипера, тёмным силуэтом возвышавшимся над бухтой, встречным курсом вышло нелепое судно. Это была шхуна с бермудским парусом и форштевнем в виде вытянутого прямоугольника, шхуна блестела стразами и ляпис-лазурью. У бака, на фальшборте, сидел высокий красавчик в атласных шальварах и бархатной жилетке, в небесно-голубой феске. Он удерживал гик одной рукой, а второй размахивал, что-то эмоционально объясняя полуголым загорелым матросам. Увидев яхту Лемкина, он закричал мелодичным баритоном:       — Ойла! Я вижу «Лаленью»! Эта редкость так же необычна, как мастерство Марата!       Он по-пижонски оттолкнул гик, от чего парус сразу наполнился ветром, шхуна накренилась так сильно, что матросы покатились по палубе, а сам обладатель шальвар и жилетки грациозно перебежал на другой борт, шхуна чуть не столкнулась с «Лалейной», но он, ничуть не смущаясь, крикнул:       — Эй, на «Лаленье», — он упорно произносил название яхты на южный, зурбаганский, манер, — вы видели самую красивую женщину южных морей — Аракивану? — И сам же себе ответил, — Конечно же, нет, иначе вы вздрогнули бы при звуках её имени!       Тиёми, возившийся рядом с камбузом, буркнул:       — Клоун…       Перришер чуть не рассмеялся, до того персонаж со шхуны был похож на сказочного пирата.       — Простите, почтенные гражданские моряки, — заорал он снова, — я забыл представиться. Меня зовут Марат Ротбат, я хотел бы добавить свой истинный преномен — Пират, но пиратство не поощряется в этих водах, потому я здесь инкогнито!       Вышедшая из камбуза Матильда от удивления уронила шумовку прямо на голову Тиёми, тот сдавленно вскрикнул, не от боли, скорее от неожиданности.       — Прекрасная дама! — заорал Марат, — Как чудесно встретить вас в этих скучных мирных водах! Вы поймёте Марата, который потерял возлюбленную, и от этого носится по морю, не зная, что предпринять. Ваша красота, прекрасная дама… Кстати, как вас зовут?       — Матильда, — с трудом справившись с растерянностью представилась «прекрасная дама».       — Матильда, ваше имя так же прекрасно, как и ваша неземная красота, затмевающая это утреннее солнце, если бы сердце Марата было свободно, он немедленно похитил бы вас, чтобы наслаждаться красотой ваших ланит.       Пират Марат Ротбат продолжал в том же духе ещё несколько минут, а растерянная Матильда слушала его открыв рот. Перришер же с трудом сдерживал смех и думал, что количество слов с корнем «крас» в речи Марата так же велико, как количество мёда в пахлаве, содержащей медовый мёд. Поняв, что заразился от Марата тавтологией, Перришер не выдержал и рассмеялся. Марат замолк и побледнел.       — Над чем смеётесь, Господин В Брезентовом Бушлате?! — вопросил он, хватая пальцами невидимый эфес несуществующей абордажной сабли.       — Простите, Марат, — инженер поднял руку в успокаивающем жесте, — просто до вчерашнего дня я жил очень скучной и правильной жизнью, а вы очень поэтичный и позитивный человек, вы просто подняли мне настроение.       — А! Я счастлив, — обида слетела с лица Марата, как будто её сдуло бризом, он подбоченился, и не обращая внимания на то, что бермудский парус сам по себе ловит ветер, и от этого бедные матросы держатся за фальшборты шхуны, чтобы не попадать в воду из-за резко меняющихся кренов, продолжил, — Аракивана села на огромную яхту с голубым корпусом. Аракивана любит голубой цвет, поэтому Марат назвал свою шхуну «Аракивана» и выкрасил форштевень в голубой. Так вот, Марат догонит ту яхту, возьмёт на абордаж, накажет нерадивого капитана и удостоится любви Аракиваны. Вы видели огромную голубую яхту?       — Нет, — прошептала Матильда и в очередной раз выронила шумовку, которую Тиёми безуспешно пытался сунуть ей в руку.       — Я видел, — спокойно сказал Перришер. — Та яхта с фальшбортами из красного дерева ушла вчера зюйд-ост.       — Вы мой спаситель! — заорал Марат, — Запомните этот момент! Господин В Брезентовом Бушлате! Марат ваш должник.       Дальше он орал на матросов, используя какой-то странный диалект, половину слов в котором невозможно было разобрать.       — Наверное, было неправильно давать ему информацию, — осуждающе сказала Матильда, когда вышла из ступора.       — Да ерунда! — беспечно бросил Перришер и сам удивился своей беспечности, — на той яхте поваров в пять раз больше, чем у Марата матросов, а уж охрана наверняка вооружена до зубов.       Вечером «Лалейна» встала на рейд у небольшого острова, где все небольшие суда заправлялись перед выходом в открытое море. Зурбаган лежал далеко на юго-западе, огромное водное пространство на востоке крупные суда преодолевали без проблем, следуя зюйд-ост, а маленькие — боязливо пересекали строго на восток и потом огибали континент, держась побережья. У «Лалейны» была складная мачта и маленький парус на случай поломок двигателя, но в открытом море с такой оснасткой долго не протянешь, поэтому Матильда прокладывала курс, учитывая расход топлива. Она и опоздала с ужином. Голодные мужчины терпеливо ждали в кают-компании.       Чтобы отвлечься, Перришер завёл разговор о тех местах, где сам успел побывать, рассчитывая немного узнать и о Лемкине, и о Тиёми. Последний угрюмо молчал. А Лемкин охотно вспоминал свою голодную молодость, прошедшую в Северной империи. Его семья жила в нищете, за Линией оседлости, и подверглась гонениям вместе с одноплеменниками. Самым ярким воспоминанием его детства были форшмак и пение в хоре, за которое иногда угощали сладостями. Рассказывая об этом, Лемкин хихикал. Правда, потом посерьезнел и спросил:       — Вас не утомляют рассказы старика?       Тиёми молча помотал головой, а Перришер прокашлялся и неуверенно произнёс, сам не понимая, стоит это говорить или нет:       — Я тоже каким-то образом причастен к этим погромам.       Лемкин выпрямился и замер.       — В смысле, я не так выразился, — Перришер заволновался, — моя бабушка вынуждена была отдать моего отца на воспитание в семью сестры моего деда, когда вышла замуж во второй раз. Дело в том, что её второй муж был прогрессивным мыслителем, настоящим гуманистом, он боролся с погромщиками. Так что я — как бы приёмыш. Ну, сын приёмыша.       Лицо хозяина яхты пошло красными пятнами. Он, тяжело дыша, встал, открыл потайную дверцу, прятавшуюся до этого момента под нелепой картинкой с улыбающейся рыбкой, и достал огромную мутную бутылку без этикетки.       — Простите, мне нужно это запить, — он трясущейся рукой наполнил изящный бокал, предназначавшийся для дорогого вина, и мелкими глотками выпил половину, — я крайне редко пью, но сейчас самое время. Простите, господин инженер, ваша фамилия мне сразу показалась знакомой, но я уже стар и плохо помню детали, да…       Лемкин выдохнул и стал разглядывать мутную жидкость в дорогом бокале. Губы его шевелились, он нервно моргал, но кожа на лице порозовела.       — Я не вовремя? — раздался спокойный голос Матильды.       Она держала в руках огромный поднос, держала как полагается — между талией и грудью.       — Что ты, деточка, нет, — прошептал Лемкин и улыбнулся.       Тиёми засуетился, помогая сгружать на стол горшки с похлёбкой, которые принесла Матильда, она благодарно кивала, но смотрела на Лемкина. С тревогой смотрела.       Они поели в молчании. Тиёми вызвался отнести посуду на камбуз. Пока его не было, Матильда протянула руку к бутыли и спросила:       — Можно мне тоже?       — Что ты, Моти, ты такое не будешь.       — Я — буду, — она неожиданно сверкнула глазами, — прежде, чем я кое-что скажу, мне нужно выпить.       — Может вина все-таки? — неуверенно предложил Перришер.       Вернувшийся Тиёми почти бесшумно сказал: «Хаэй», уверенно взял бутылку и налил четыре полных бокала.       — Все выпьем, — приказал он, — нельзя начинать дело, имея за плечами сильных йокаев.       Перришер не понял, но хлебнул мутной жижи. Лемкину видимо хватило уже, поэтому он сделал маленький глоток. Матрос с явным усилием заставил себя отхлебнуть приличную порцию. Зато Матильда опрокинула в себя содержимое бокала, как будто это была пресная вода, а вокруг на сто миль — пустыня.       — Я не верю в судьбу, — хрипло сказала она и со стуком поставила бокал на стол. — Но как-то слишком всё совпало.       — Что совпало? — нервно осведомился Перришер. Он начал бояться, как когда-то в детстве, когда читал рассказы о Бешеной собаке на болоте и о Золотом пауке. — Пока я ничего не понял.       — Начну с того, — Матильда презрительно улыбнулась, — Что вы точно не знаете, кто Тиёми.       Тот выпрямился и подобрал ноги, как будто собирался вскочить и убежать.       — Матрос же, — изумился Перришер. Он начал верить, что оказался внутри детективного рассказа, от этого иррациональный страх, который он испытал парой секунд ранее, только усилился.       — Тиёми — знатный воин.       — Госпожа, ты — жрица? — сипло вопросил разоблачённый матрос.       — Нет. Но чтобы вы поняли, как я увидела ситуацию, я должна кое-что рассказать о своей семье. Кое-что неприятное, даже постыдное. Мой дед был крупным феодалом, настоящим средневековым князем, бредившим о величии своей ржечьбуплики. Но время было другое, наше некогда великое государство было покорено Северной империей, поэтому он не только мечтал. Он воспитал из своих сыновей настоящих монстров. Националистов и садистов. Когда дед умер, они пустили все средства на организацию политических убийств и создание боевых отрядов, которые устраивали погромы, поджигали чужие храмы, калечили и насиловали. Старшего брата посадили в тюрьму на двадцать лет, а младшего — моего отца — по малолетству просто сослали далеко на северо-восток. В самую холодную и пустынную часть империи. Там мой отец немного изменился. Он даже перед смертью, я это хорошо помню, твердил о ненависти к Империи, но простым людям помогал. Образования хватило ему, чтобы открыть школу и фельдшерский пункт, он организовал обмен товарами первой необходимости и кассу взаимопомощи. На публике он никогда не говорил о политике или о чём-то таком, но дома высказывался по полной.       Матильда говорила тихо, но Перришер слышал каждое слово и вздрагивал, представляя то, что описывала девушка. Она замолкла. Все молчали. Налив себе ещё адского пойла, Матильда отхлебнула и продолжила:       — Так вот, отец женился на дочери фельдшера и родилась я. На севере не хватает солнца и многих продуктов, поэтому я с рождения страдала рахитом. Местные жители не так чувствительны к подобным хворям, а приезжие болеют. Так заболел и картограф в экспедиции одного чванливого адмирала, и я смогла его заменить, хоть мне и было четырнадцать лет. Адмирал защищал меня от грязных приставаний скучающего офицерья, но сам приставал постоянно. Я это выдержала, но такой опыт заставил меня поверить отцу. В той части его убеждений, что элита Северной Империи — это дикие скоты и мразь. Чтобы подчеркнуть своё отличие от них, я занялась наукой, в том числе этнографией. Поэтому знаю, что на Дальнем востоке татуировки имеют сакральное значение. Тиёми не стесняется ходить почти голым, поэтому его татуировки хорошо можно рассмотреть. Он из очень знатного рода и проверенный, возможно, жестокий воин.       — Госпожа, мне жаль, — матрос сполз с рундука, встал на колени и стал кланяться, — прости, госпожа.       — Перестань, мы оба меченые. Я этим, — Матильда выставила вперёд своё корявое бедро, обтянутое парусиновой брючиной, ты — татуировками. Теперь скажи, почему ты сбежал. Я-то вспорола ножом палатку пьяных офицеров, и они замёрзли, а я просто ушла и потом продала остатки семейного имущества, и мне этого хватило на переезд. Всё просто, я — дочь своего отца. Но могу сказать в своё оправдание, господин Лемкин, что погромы я не оправдываю. Я бы не стала такое делать.       Старик крякнул и допил остатки самогона.       — Моя история мало отличается от твоей, госпожа, — Тиёми сел обратно на рундук и выпрямился, но смотрел в пол, от этого казалось, что он хочет поклониться, — мой дед был даймё — владетельным князем, он попытался убить императора, когда тот пил чай с министрами в своём саду. Но дед был плохим воином, и его прирезали обычным ножом для разделки рыбы. Мой отец сам был изнеженным аристократом, но из меня хотел сделать воина, поэтому я в тайне от властей тренировался разрубать мечом живых людей, — при этих словах матрос посмотрел прямо на Перришера, и инженер вздрогнул и только большим усилием воли заставил себя сидеть неподвижно, — Отца казнил чужестранец, когда отец хотел отнять у своей племянницы имперские реликвии. Я хотел отомстить, но чужестранец сгинул, и я понял, что судьба велит мне умереть, ибо я не в состоянии исполнить долг. Но убить себя — это не тоже, что убить другого. Я — трус, а не воин. Я сбежал далеко на запад, где нет моих сородичей, и там встретил господина Лемкина. Случайно. Я пытался найти следы того чужестранца… Прости, госпожа, я сказал, что моя история мало отличается от твоей, но на самом деле я — твой негатив. Ты поступала сама, как считала правильным, ты терпела и победила, а я сдался. Прости, госпожа.       Матильда резко встала.       — Я — не госпожа. Но если ты хочешь меня считать таковой, я приказываю тебе, вести себя по отношению ко мне, как к обычной женщине. Понял, Тиёми, как к обычной. Мне безумно надоело быть кем-то не тем, кто я на самом деле. Я хочу быть обычной. Обычной.       — Да, госпожа. Матильда. Выпьем?       — Наливай.       Перришер дрожал, когда смотрел на чокающихся Матильду и Тиёми. Детектив отошёл на задний план, и теперь казалось, что всё, что происходит сейчас это развязка кой-то старой трагедии. От этого становилось ещё страшнее, потому что в трагедиях те, кто нашёл себя, непременно умирают.       — А вы, Лемкин? — шёпотом спросил инженер, пока пустела бутылка самогона.       — Меня спрятала семья, в которой женщина была замужем второй раз. В смысле, я не с того начал.       Тиёми опустился на рундук снова, и теперь не казалось, что он начнет кланяться, а Матильда так и осталась стоять с пустым бокалом, она тоже, как и Перришер, внимательно слушала.       — Так вот, одна женщина вышла замуж за человека по фамилии Перришер, он был предпринимателем, но рано умер. У них был сын. Вдова вышла замуж во второй раз, её второй муж был профессором местного университета, он пытался препятствовать погромам, укрывал беглецов. На его жизнь покушались националисты, а семье угрожали, поэтому сына от первого брака пришлось отдать бездетной тётке. Через много лет профессора убил вышедший из тюрьмы националист, и та женщина уехала далеко на восток. А мне удалось разбогатеть. Я оплачиваю содержание могилы того профессора. Там сейчас чудный сквер, — Лемкин улыбнулся, — Но я так же хочу позаботиться о могиле той женщины, недавно её следы обнаружились на самой границе Северной империи, в тех местах, где давно гремела Сидячая война. Туда мы и собираемся плыть. Как я понял, господин Перришер, та женщина — ваша родная бабушка.       Перришер встал и молча вышел из кают-компании. В гладкой поверхности воды отражались звёзды, стоял абсолютный штиль, но инженеру казалось, что в борта яхты бьются волны. Он промаялся до утра на палубе, пытаясь эмоционально переварить странный клубок из судеб, который завязался сам по себе, без умысла любого из четверых членов экипажа. Он никогда раньше не ощущал себя таким беззащитным и незначительным. Огромные Северная и Восточная империи, с их избыточным населением могли себе позволить переварить сколько угодно судеб, не поперхнувшись. Возможность того, что встретятся именно они, именно в таких обстоятельствах, именно в это время, была ничтожно мала. Прилично разбиравшийся в математике инженер видел такую кучу проблем, точнее дырок в ткани вероятности, которые должны были отменить создавшуюся ситуацию, что начал подозревать мир в существовании Провидения, в которое никогда не верил. Он был рационалистом, сыном блестящего офицера, он не растерялся, когда осиротел, он сделал себя сам, даже помогал друзьям в меру своих сил. Он был убеждён, что нужно двигаться вперёд, к обозначенной цели. Он работал там и так, где и как хотел. Матильда, например, просто бежала с ужасного Крайнего севера… Хотя, наверное, и это ужасно, она вынашивала свой план много лет, а работа официанткой была всего лишь временным пунктом на её пути. Точно, она прекрасно себя знает, она как-то так и сказала — не сожалеет, или что-то такое. Перришер гонял мысли по кругу и вздрагивал каждый раз, как вспоминал о том, что Тиёми разрубал мечом простых мирных жителей, и замирал, представляя замёрзших пьяных офицеров. Но на рассвете, когда пришла пора ежедневного осмотра в моторном отсеке, он общался с Тиёми, как ни в чем не бывало, а потом с благодарностью принял пищу из рук Матильды. А потом просто уснул, прямо в кают-кампании, и проспал двенадцать часов.       Разбудил его Лемкин. Старик тряс инженера за плечо и бормотал:       — Наверное, нужна ваша помощь, Перришер, в любом случае, посмотрите.       Спросонья Перришер долго моргал и не понимал, почему проснулся не в своей каюте, потом размял затёкшее плечо, выпил воды и вышел на палубу. «Лалейна» стояла на якоре и вяло покачивалась на пологих волнах. Зато прямо перед яхтой, в двух кабельтовых на востоке, происходило действо, достойное целой главы в эпическом романе.       На плоском рифе, отгораживающем рейд живописного розового города от открытого моря, сидела на мели та самая бесстыже-богатая голубая яхта с красными фальшбортами. Перед ней красовалась потрёпанная шхуна, облепленная разномастными человеческими фигурами. На баке же яхты в эпической позе стоял высокий человек в цветастых шальварах и что-то вещал. Из-за расстояния его речь было не разобрать, зато было понятно, что его нисколько не смущает титанический крен посаженного на мель судна.       — Похоже это наш приятель Пират, — насмешливо бросила в пространство Матильда.       — Да не-е-ет, — протянул ошарашенный инженер, — быстрее нас, вряд ли.       — Это он, — буркнул Тиёми.       — Бородка, лицо квадратное, жестикуляция, — стал перечислять Лемкин, глядя в миниатюрный бинокль. — Это точно он.       Пират Марат Ротбат приветливо замахал и что-то закричал в направлении «Лалейны».       — Точно он, — рассмеялась Матильда, — я прямо представляю, что он говорит — «Ойла, на «Лаленье» вот и ваш черед настал убедиться в том, что Прират Марат — самый удачливый буконьер этого моря, он в одиночку захватил этот прекрасный корабль».       Лемкин тоненько захихикал, даже хмурый Тиёми не выдержал и прыснул. Малым ходом «Лалейна» приблизилась к рифу. Матильда стояла у штурвала, Тиёми вручную регулировал карбюраторы, чтобы двигатель не заглох, а Перришер отдавал команды. Марат терпеливо стоял в эпичной позе до тех пор, пока «Лалейна» не подошла достаточно близко, чтобы можно было спокойно общаться, тогда он запел:

— Я знал одну старушку, Звалась она Лаленья, Она совала в пушку Заряды халопенья И перцем прямо в море Стреляла по пиратам, Чтоб те от скуки смертной не занялись развратом, — так выпьем за Лаленью, такие вот дела. Как жаль, что от разврата старушка умерла!

      Данный куплет был совсем не к месту — при желании можно было подобрать историю из жизни весёлой старушки с кораблекрушениями и абордажами, но Марат был сам настолько красочно-неуместный, что Перришер начал вертеть головой в поисках хора или полуголых танцовщиц. Последние, однако, не появились, зато Марат зычно приветствовал инженера:       — Господин в Брезентовом Бушлате, друг мой, хоть ты сейчас и не в бушлате, а в мятой тельняшке, я знаю, что обязан тебе. Ты указал мне, где искать красавицу Аракивану. Она сошла на берег в Бахраме, когда эта нелепая посудина, — Марат театрально топнул, — потерпела крушение в бурных водах Бахрамского залива — будь проклят тот неумеха, кто вёл этот галеон к погибели. Но Марат не зря называется Ротбатом, он помнит хорошее и хочет, чтобы его благодетеля — господина в Мятой Тельняшке — помнили и другие, я знаю, что ты инженер, Мятая Тельняшка, и можешь снять этот фрегат с мели.       Хорошо, что Марат не видел, как Матильда в рубке, согнулась от смеха и стучит лбом в штурвал, иначе он стал бы палить из воображаемого мушкета и, чего доброго, упал бы с накренившегося судна прямо на острые кораллы. Тиёми, пытаясь сдержать смех, пришёл на помощь Матильде, он вошёл в рубку и обнял её за плечи, препятствуя её попыткам разбить лоб о штурвал. Девушка сотрясалась от беззвучного хохота, поэтому объятия матроса получились слишком интимными — одна его рука сползла на живот Матильды, другая на грудь, и Тиёми покраснел и попытался исправиться, но Матильда уверенно переставила его руки обратно — на грудь и живот. Перришер видел это краем глаза и испытал некое тёплое чувство, в котором не совсем разобрался, ибо прокричал инструкцию.       — Марат, снимите с яхты все шлюпки, загрузите в них все ёмкости, какие найдёте, слейте в ёмкости топливо с яхты, это нужно сделать к следующему отливу, в нижней точке отлива протяните канаты под днищем яхты и привяжите их к шлюпкам, постарайтесь сделать так, чтобы шлюпки были сильнее погружены в воду — добавьте балласт. А в верхней точке прилива, избавьтесь от балласта. Сейчас приливы максимальные, и тот борт, что мористее, спокойно качнётся в сторону большой глубины, вам надо только немного приподнять другой борт.       — Ойла, господин в Мятой Тельняшке! Эти неумехи будут обязаны тебе по гроб жизни!       Следующая неделя прошла спокойно. «Лалейна» обогнула материк и вышла в нейтральные воды между Эгиной и Сакурасо. Тёплое течение подхватило яхту, и она на малых оборотах спокойно двигалась в толчее из шхун, яликов, катеров, авизо и прочей соразмерной морской мелочи — взрослые и большие корабли важно маячили где-то на горизонте.       На рейде Эгины Перришер и Лемкин сошли на берег. Точнее инженер сопровождал старика, потому что тому было тяжело двигаться. То ли он плохо перенёс длительное плавание, то ли просто нервничал из-за близости цели, а может у него медленно шла акклиматизация. В банке Эгины, где царила толчея, еще большая, чем в нейтральных водах, Лемкин разыскал высокого горбоносого человека, у которого из-под вычурной чёрной шляпы торчали каштановые кудри. Горбоносый радостно затараторил на незнакомом языке, но после приветствия старика перешёл на обычную речь.       — Здграствуйте, догрогой, и вы господин инженерг, здграствуйте! — он говорил, отчаянно картавя, и при этом хитро улыбался, — вот ваш адгрес, Лемкин. К вечегру будете на месте. Это ргядом. Совсем, совсем…       Они быстро вернулись на «Лалейну» и Перришер порадовался, что остановился у маленькой пекарни, чтобы набрать свежих булочек, потому что Матильда и Тиёми воспользовались тем, что остались наедине — девушка едва успела натянуть длинную рубаху, а Тиёми отчаянно краснел, завязывая пояс на широких штанах. Перришер снова испытал прилив непонятного тёплого чувства, наверно это была радость за ещё недавно чужих людей, которые уже стали не совсем чужими.       К вечеру они были в живописной бухте, координаты которой получили в банке у горбоносого. Но Перришер убедился, что планы в очередной раз не выдерживают схватки с реальностью. Он сильно расстроился, потому что всё, что он делал до сих пор, показалось ему мизерным и незначительным, как будто его участия, его, самого — Перришера, в жизни не требовалось, как будто он актер массовки, и заменить его можно на любого другого. Цель путешествия, которое началось как весёлое приключение, пропала. Пока «Лалейна» проходила в горло бухты, Лемкин умер.       По документам именно Перришер, как судовой инженер, должен был заняться формальностями. Он и занялся с чувством облегчения, надо сказать. Дело в том, что он не знал, как реагировать на смерть малознакомого старика. С оной стороны, ему было жаль Лемкина, не потому что тот умер неожиданно, в таком возрасте неожиданно не умирают. А потому, что тот не дожил всего пару часов до цели, ради которой предпринял это путешествие. Ради которой они вчетвером собрались, которая, как раньше надеялся Перришер, станет лёгким поводом для приключений, но в результате путешествие закончилось оформлением бессмысленных бумажек. Зато инженер отвлёкся от сожалений и гложущего беспокойства.       Более того, оформив, наконец, все бумаги, он столкнулся с непробиваемым местным чиновником, который отказался давать разрешение на похороны на местном кладбище. Перришера это разозлило. Так сильно, что он почувствовал необходимость действовать жёстко. Это было новое для него настроение — яркое и простое, и он, что самое странное, знал, что надо предпринять.       Перришер вернулся из поселения в порт и разыскал самое шумное заведение, в котором вечером собирались моряки, чтобы отпраздновать завершение удачного плавания или, наоборот, выпить за удачу в начинании, и уж точно для того, чтобы обменяться информацией. Кособокое деревянное здание, построенное явно ещё до рождения Лемкина и много раз достраиваемое, гудело разноголосием обильного ужина. Звякала посуда, гудел в углу дырявый контрабас, звенели ложки, бурчали в ожидании своей тарелки хмурые матросы и, наоборот, — сыто смеялись те, кто уже отужинал. Инженер давно не бывал в таких заведениях — статус главного инженера верфи не позволял, а вот в бытность свою студентом, вместе с другом Густавом и ещё несколькими такими же голодными приятелями, частенько наведывался в порт Северной столицы, чтобы согреться горячей похлёбкой и дешёвым вином, которые стоили тогда сущие копейки. Он не ощущал скованности, входя внутрь. Он был зол, но не на этих людей, поэтому не был им врагом, а, наоборот, хотел их совета.       — Добрый вечер, — сказал он нарочито громко, обращаясь к толстой румяной женщине в кипельно-белом переднике, которая раздавала указания взмыленным дородным девицам, разносящим подносы со снедью и пивом. — Я инженер с «Лалейны».       — Я знал одну бабулю, — раздался пьяный голос, — да ладно, чо ты, — народный певец сразу заткнулся, получив леща от широкого, как камбала моряка.       — Слухи быстро распространяются, — подняв руку, пробасил широкий. — Формальности решили?       — Не все, не дают разрешение на похороны на местном кладбище.       — Так может на Эгину? — широкий почесал нос, — Это несколько часов, и там это займёт минуты, а здесь, в захолустье придётся убить пару человек, чтобы получить разрешение.       При этих словах народный певец затянул:

— Лалейну схоронили, Такие вот дела Как жаль, что эта шлюха…

      Но снова, получив оплеуху, уже более основательную, заткнулся, обиженно сопя. Народ в обеденном зале притих.       — Я так и поступлю, наверное, — Перришер оглядел зал и решился, — Но есть одно обстоятельство — старик Лемкин хотел отдать дань уважение одной женщине, которая здесь похоронена, когда-то она спасла ему жизнь, её муж похоронен далеко на западе, там, откуда я родом, и его могила — сейчас ухоженный сквер, Лемкин хотел и здесь благоустроить кладбище, если это нужно в принципе. Думаю, похоронить его здесь будет правильным решением.       — Ну-ка, ну-ка, — широкий отставил кружку с недопитым пивом, — давай подробности.       Перришер протянул ему помятый листок из банка Эгины.       — Ядрёна макрель! — протянул моряк негромко, но все вдруг замерли, даже контрабас дал петуха и замолк.       Установилась тишина, примерна такая, которая сопровождала прослушивание криминальных радиопостановок по вечерам на дорогом горнолыжном курорте, завсегдатаем которого был инженер.       Широкий встал и надел фуражку с кокардой. «Офицер похоже», — подумал Перришер.       Застегнув китель, офицер сказал:       — Тут дело такое, надо сообщить кое-кому.       Он кивнул Перришеру и пошёл к выходу, инженер двинулся за ним, Следом потянулись досужие зрители. Широкий не собирался идти далеко, как сначала подумал Перришер, они остановились у массивного стола, такого же кривого, как само заведение, за которым сидел сухой одноногий старик, мирно беседовавший со смуглым красивым мужчиной и его спутницей — статной красавицей с короткими светлыми волосами.       — Дело такое, — без предисловий начал широкий, обращаясь к старику, — Лемкин, владелец «Лалейны», который умер на борту, прибыл сюда, что бы почтить память матери Бейде.       Он протянул помятый листок.       — Вот оно, значит как, — протянул старик, — госпожа говорила, что история ещё не закончилась.       — И мне она это сказала, — хлопнув по столу крепкой ладонью, звонко объявила красивая незнакомка.       — Ну, дальше говори, — мягко сказал старик.       — Пусть он говорит, — кивнув в сторону Перришера, широкий отступил в сторону.       Инженер коротко рассказал историю Лемкина. Потом он путался в эмоциях, пытаясь передать Тиёми и Матильде события того вечера. Молчаливая толпа и одноногий старик перед ратушей, трясущийся от страха чиновник, искренние извинения народного певца, совет широкого офицера, оставить тело Лемкина в ратуше до похорон и не высовываться с яхты. Всё это было похоже на какой-то роман плаща и шпаги, которыми увлекался Густав, а не на реальность.       Утром третьего дня измотанную ожиданием команду «Лалейны» взял на борт патрульный катер, первый в череде военных судов, наводнивших бухту. Молчаливые морские пехотинцы быстро опустили гроб Лемкина в заранее подготовленную могилу, забросали землёй и установили временный памятник. Капитан пехотинцев строгим голосом велел Перришеру ждать. Он и не собирался бежать. Но капитана это не интересовало нисколько — пехотинцы исчезли. После десяти минут ожидания, в течение которых Матильда пыталась строить предположение, а её спутники просто нервно молчали, в покосившиеся ворота кладбища вошла небольшая процессия.       Четыре одинаковых восточника в гражданских чёрных костюмах внимательно осматривали местность, за ними хромал давешний одноногий старик, рядом шёл мальчик в таком же костюме, как у восточников, позади них гордо вышагивала крупная красивая женщина, она держала за руку взрослую девушку, похожую на Матильду, ещё дальше плечо к плечу следовали тот красивый загорелый мужчина со своей спутницей и крепкий военный со следами ожога на мужественном лице.       — Мне нельзя здесь находиться, — внезапно сказал Тиёми с таким выражением, что Перришеру показалось, что матрос сейчас же уйдёт, но Тиёми застыл, как статуя. Почти сразу раздалась короткая команда военного с ожогом. Гражданские восточники стеной отгородили одноногого старика и мальчика от Перришера, а военный достал из кобуры револьвер и взвёл курок. Мальчик что-то быстро сказал, военный ответил, кланяясь, тут инженер понял, что мальчик — это миниатюрная женщина, просто её фигура, совсем не женственная, ещё и скрытая мужским по покрою костюмом, ввела его в заблуждение.       Женщина вышла вперёд, раздвинув стражников и медленно подошла к Перришеру, тот заметил, как побелел Тиёми, и как Матильда, взяв его за руку, что-то шепнула.       — Я хотела сначала помолиться у могилы, и потом уже выяснить все обстоятельства… — певучий низкий голос миниатюрной женщины заставил Перришера вздрогнуть, — но напряжение моих людей может помешать ритуалу. Воздавая почести, не стоит думать о мирском. Брат, зачем ты вернулся?       «Кто это тут брат?!» — паника Перришера почти вырвалась наружу, но тут раздался тихий голос матроса:       — В моих действиях не было моей воли, я просто следовал за судьбой, Госпожа.       — Я тебе не Госпожа, брат, ты отказался от подданства, подбери правильное слово. Перришер готов был поклясться, что Госпожа, которая не госпожа, а видимо сестра Тиёми, может убить двумя словами, потому что, отлетев от по-каменному напряженного матроса, звуки её голоса рикошетом задели инженера, и тот испытал вполне осязаемую, физическую боль.       — Я не могу назвать вас сестрой, я ничего не сделал, чтобы стать вашим братом. И вы правы, простите, но теперь моя госпожа — она.       Тиёми взял за руку Матильду.       На лице маленькой женщины сменилось несколько странных выражений, потом она еле заметно улыбнулась, и от этого Перришеру сразу стало жарко.       — Акира, убери револьвер, — велела женщина, — и, пожалуйста, — она вскинула подбородок и стало понятно, что её «пожалуйста» это требование, — все, кто не может успокоить свой разум, не мешайте ритуалу.       Матильда увела Тиёми в сторону, за свежий бугорок могилы Лемкина. Все спутники маленькой женщины потянулись за ней к соседней могиле, и только смуглый мужчина подошёл к замершему Перришеру.       — Наверное, я там буду лишним, — он протянул руку инженеру, — Корин, — Перришер ответил на рукопожатие и тоже представился, — вас каким ветром сюда занесло?       — Я думал, случайным…       — Я тоже, — усмехнулся Корин.       — Но оказалось, что женщина в той могиле видимо — моя бабушка.       — Вот как? Всё-таки наши желания ничего не значат. Вас тоже затянула сюда злая судьба. Сестра Туё — моя возлюбленная… была, она умерла много лет назад от врожденного заболевания.       — Так эту женщину зовут Туё?       — Звали. Сейчас у неё длинное официальное имя, как у тех контор, которые заведуют международной торговлей, только она сама отдаёт приказы начальникам владельцев этих контор. Радуйтесь, что у вас нет интересов, противоречащих её интересам. Я вот радуюсь.       — Да уж… Я почувствовал. Но, — Перришер почесал нос, — стоит отдать дань уважения бабушке.       — Идите, — Корин кивнул, — она — Туё — в этом разбирается, как никто.       У могилы стоял переносной алтарь, на котором дымилась чашка с тлеющими травами. Туё и молодая девушка, та, которую сюда привела за руку крупная женщина, о чём-то шептались, стоя у самой могилы. Перришер встал рядом и шёпотом помолился, неумело и скомкано — по-другому он не умел.       — Ты кто? — удивлённо спросила девушка.       — Наверное, самый близкий родственник… — ответил он неуверенно.       — Это я — самый близкий родственник. Она моя бабушка.       — Она и моя бабушка.       — Пойдём, — мягко сказала Туё. — всё это требует долгого рассказа.       Их отконвоировали в порт, посадили на военный катер и доставили на средних размеров яхту, которая стояла на рейде почти вплотную к «Лалейне». В кают-кампании их рассадили в одинаковые креслица, стоявшие по кругу. Тиёми, правда, не хотел садиться, но Туё сказала что-то в том роде, что только у генерала Акиры есть привилегия стоять в этой ситуации, и Тиёми покорно опустился на сидение. Молчаливые стюарты внесли одинаковые овальные столики с чаем и цветастыми круглыми штучками и исчезли.       — Я думала, это будет семейный ужин, — весело произнесла Туё в полной тишине, — а он оказался слишком семейным, поэтому я должна исполнить свои обязанности жрицы. Неисполненные обряды ложатся бременем на нерадивого жреца, поэтому я расскажу вам историю. Историю о трёх реликвиях. Воспринимайте её как молитву, — Туё посмотрела на спутницу Корина, которая елозила в кресле, явно борясь с искушением сцапать с подноса яркую штучку, и пояснила, — пища тоже входит в ритуал. Собственно, слово «жрец» в вашем языке происходит от глагола «жрать», то есть поедать ритуальную пищу, так что, Шемла, не стесняйся.       Шемла, виновато улыбнулась, и тут же засунула в рот малиновый шарик. Взрослая женщина — мать неожиданно приобретённой родственницы Перришера, по-детски хихикнула. Обстановка ощутимо поменялась, как будто подул тёплый ветер, способный наполнить паруса и уверенно подталкивать уставшее судно в заветный порт.       Осторожно налив себе чаю, Перришер, спрятался за чашкой и принялся рассматривать гостей. Все, судя по тому, что он уже знал, и по их поведению, по обрывкам фраз, произносимых тихими голосами, он понял — все они тесно связаны или, точнее, прочно связаны невидимой нитью. Он представил, что Туё — та самая ткачиха, которая может распутать эту нить, и успокоился. Ещё он удивился, как свободно ведёт себя Матильда. Она сидела рядом с Туё, на расстоянии вытянутой руки, они о чём-то переговаривались, Перришер чувствовал напор и энергию, с которыми говорила Матильда, и видел, как спокойно Туё воспринимает это.       Внезапно Шемла громко переспросила:       — Если жрица от слова «жрать», то священник от какого слова?       — «Священный» или «святость», — неожиданно для себя самого ответил Перришер.       — А-а-а, — Шемла удовлетворённо кивнула, но потом сразу вскинулась, чуть не подпрыгнула в кресле и снова спросила, — А тогда «храм» от слова «хромать»?       Почти все или отвернулись, или спрятались за чашками, чтобы скрыть широкие улыбки, только Перришер и Туё смотрели на девушку прямо не скрывая веселья.       — На вашем языке, на самом древнем варианте, это слово означало «дом, в котором живёт бог», — пояснила Туё, — Но у нас не обязательно в храме живёт бог, там может быть просто хранилище сакрального объекта или, наоборот, бог может жить не в доме, а, скажем, в предмете.       — Как в зеркале? — снова подпрыгнула Шемла.       Перришеру она напомнила Пирата Марата — такая же непосредственная, не боящаяся показаться глупой, но в то же время опасная, готовая пустить в ход нож или багор, если понадобиться.       — Так вот, раз уж речь зашла о Зеркале Солнечной Богини, наша общая с вами история состоит из нескольких кругов, которые накладываются друг на друга, дополняют друг друга или непосредственно влияют. Ровно за тысячу лет до моего рождения и, кстати, ещё одного человека, сидящего в этой комнате, мои далёкие предки, гонимые могущественными врагами, погрузили своих детей, имущество, скот, зёрна, отложенные для посевов, и уплыли с материка на юго-запад. Призвала их к этому девушка, одержимая солнечной богиней. Её звали…       — Ёйми!       — Туё!       Одновременно воскликнули Шемла и родственница Перришера.       Туё не выдержала и прыснула, попыталась запить смешок чаем, но всё же рассмеялась, заливисто, как совсем юная девушка. А Перришер решил воспользоваться паузой и прямо спросил:       — Госпожа моя родственница, простите, нас так и не представили. Я — Перришер, внук вашей бабушки.       — Тильда, — важно поклонившись, представилась Родственница.       — Ты поторопилась, Тильда, — погрозила пальцем Туё, — и ты, Шемла, тоже. Ту, одержимую, звали Харуко, буквально «Солнечное Дитя». Так вот. Две недели плыли наспех сколоченные посудины по морю, но земли видно не было. Истощённые люди хотели казнить Харуко за то, что её обещания были ложными, но она твердила: «Богиня видит, Харуко — лишь зеркало, отражающее правду». И тут кто-то из мужчин заметил, что по лицу одержимой бегает солнечный зайчик. Он кинулся на левый борт и далеко, почти у самого горизонта увидел тонкую полоску земли. Неуклюжие корабли развернулись и к вечеру пристали к плоскому берегу. Это был самый маленький остров в архипелаге Сёто, — «Я там была!» — громким шёпотом сообщила Шемла, вызвав очередную улыбку Туё, — как оказалось солнечных зайчиков специально послала старая ныряльщица, заметившая вдалеке корабли. Она говорила на языке, многие слова походили на слова из языка пришельцев, но многие были совсем непонятны. От старухи переселенцы узнали, что на огромном Восточном архипелаге живёт не больше тысячи человек, они плавают на совершенных прекрасных маленьких лодочках по океану и между островами и живут как в раю, но дети их часто умирают от странных заболеваний, а то и сразу рождаются мёртвыми. Через некоторое время пришельцы расселились по архипелагу, вместе с местными жителями они стали строить огромные, но уже совершенные суда и вывезли бессчётное количество своих соплеменников с материка, спасая их от жестоких завоевателей. Зеркало стало символом Солнечной богини, а Харуко вышла замуж за вождя аборигенов, и у них родился здоровый и умный ребёнок, ставший первым Восточным императором.       — Тысяча лет! — восхищённо прошептала Тильда. — Я в него смотрелась.       — Я тоже, — ревниво заметила Шемла.       Девушки синхронно надули губы и отвернулись друг от друга.       Перришер услышал тихие слова пожилой женщины, видимо матери Тильды, адресованные одноногому старику: «Я такая же дура была?». «Ещё хуже», — последовал ответ.       — Простите, как я понял, зеркало бронзовое? — Перришер решил не стесняться и задавать вопросы, откапывая во всём этом рациональное звено. — Как оно могло сохраниться тысячу лет?       — Окислы бронзы предохраняют сам металл от разрушения, иногда и на значительно большие сроки, — спокойно ответила Туё, — к тому же мои предки были крайне изобретательны, они покрывали зеркало специальным прозрачным составом из смол и глубоководных моллюсков, а раз в шестьдесят лет зеркало полируют мельчайшим абразивным порошком и заново консервируют.       — Вопрос снят. Кстати, есть бронзы устойчивые к истиранию, — Перришер, как специалист, сам же подтвердил рассказ Туё. Ему было безумно интересно, но ровный от природы темперамент позволял ему говорить и слушать без подпрыгиваний Шемлы или без напряжённого молчания Тиёми, — Но я слышу о зеркале в первый раз, оно как-то связано с моей бабушкой и Господином Лемкиным?       — Оно связано со всеми здесь сидящими, в той или иной степени, — Туё повернулась к Тиёми, — не хочешь о чём-то рассказать своему другу, брат.       Тиёми встал, глубоко поклонился, забормотал «гоминнасай, простите», сел обратно и схватил руку Матильды, как будто просил у неё защиты.       — Я предал своего отца, — наконец тихо сказал он, — моё полное имя — Моритиро Тиёми, мой отец — племянник предыдущего императора, моя мать — родная сестра отца Ёйми и Туё. Отец велел мне забрать зеркало у Туё любым способом, он сказал, что старшая сестра — Ёйми отказалась от величия, а младшая недостойна, — он снова вскочил и низко поклонился, — Сумимасен, имоуто сама…       — Сядь, Тиёми, — велела Туё.       Он сел, тяжело вздохнул и продолжил:       — Я пришёл к Туё с мечом в руке и потребовал отдать зеркало. Она же спокойно достала его, поднесла к моему лицу и сказала: «Посмотри на себя, брат, увидь то, что вижу я». И я долго смотрел в зеркало, а мой меч был приставлен к горлу Туё, но она не дрогнула, даже когда капли крови выступили на её коже, тогда я бросил меч и сбежал. На самом деле у моего отца было больше прав для наследования, но, увидев себя в зеркале, я понял, что правители с такими озверевшими лицами не нужны моей стране. И я неправ — мой отец был бы законным наследником только в глазах кучки ретроградов. — Император знал, что умирает, поэтому попросил меня подыскать наследника, так что я готова отказаться от этого бремени. Тиёми, заяви свои права прямо сейчас, если хочешь.       — Никогда, — отрезал тот.       Перришера прошиб холодный пот, когда до него дошло, что Туё — действующая императрица. Остальные, судя по всему об этом знали, может быть кроме Матильды, но та даже не дёрнулась, она спокойно держала руку Тиёми.       — Хорошо, вернёмся к этому позже, — Туё коротко кивнула, — Раз речь зашла о мечах, то кто умеет обращаться с холодным оружием? Я имею в виду, кому приходилось его использовать.       — Мне, конечно же, — объявил одноногий старик, — и Тильде тоже…       — Па, ну, дядя, ну ты что? — она покраснела.       — Пьяные матросы… — поведал пространству старик.       — Шемла, хочешь что-то сказать? — хитро прищурившись, спросил Корин.       Перришеру Корин сразу понравился, хотя в этой кают-компании инженер не видел неприятных людей. Так редко бывает, он знал. Ещё он знал, что все здесь присутствующие — люди далеко не простые и не безопасные, и он не хотел бы оказаться по другую сторону баррикад от них.       — Ну это, пьяные моряки, — смущённо протянула Шемла, — но я же не убила никого тогда…       Она покраснела ещё сильнее, чем Тильда.       — Так я тоже никого, — Тильда стала пунцовой.       — Так они сами, — Шемла больше была похожа на спелый помидор, потому что оттенок её кожи был светлее, чем у Тильды, хотя загар у обеих девушек был примерно одной интенсивности.       Туё явно наслаждалась соревнованием девушек в милоте. Хотя понятно, что её обычно окружают вышколенные сотрудники охраны, не проявляющие эмоций, и она, наверное, просто соскучилась по непосредственным людям, которых не смущает её статус. Перришер ощутил это сначала на уровне подсознания, потом сформулировал в мыслях и сразу проникся сочувствием к Туё и порадовался, что Тильда и Шемла в этой комнате сейчас и не собираются никуда уходить.       — Мне тоже приходилось использовать оружие, — прервала размышления инженера мать Тильды, -но это был револьвер.       — Тиара, ты не говорила, — удивился старик.       — Как-то не было случая.       — Вон как…       — Я хотела забыть об этом, проклятье! — вдруг сказала Матильда, — Но почему-то мне приходится признаваться в этом второй раз за неделю. Я убила одним ударом ножа тринадцать человек. Они замёрзли насмерть в палатке на крайнем севере. А я ушла на лыжах, таща за собой нарты с солониной.       — Сочувствую, госпожа Матильда, — с мрачной улыбкой произнесла Туё, — иногда приходится делать вещи страшные, которые делать не хочется, но их необходимо сделать. Однажды я отдала приказ о казни. Единственный раз в жизни. И я хотела бы, чтобы это можно было изменить. Но. А вы, господин Перришер?       — Трость считается?       — Хм, давайте спросим у профессионалов. Акира?       — Тростью можно сделать много, иногда она хуже меча, потому что кажется менее опасной.       — Так что, господин инженер, вы натворили со своей тростью? — с хитрой улыбкой спросил одноногий. — Расскажите, а мы решим, принимать ли вас в клуб.       — Мой друг Густав, художник, рисовал листовки для анархистов. Ну художник, что с него взять. Так я помог избежать ему ареста, покалечив городового. Густав бежал за границу, а меня власти не тронули, видимо, просто никто не узнал.       — Выходит, убеждённый гуманист у нас только Корин, — усмехнулся старик.       — Это неудивительно. Иначе его не выбрала бы Ёйми, — неожиданно сухо отрезала Туё. — Я расскажу, почему мне пришлось стать той, кем я стала. Но сначала о мече — символе богини. Спустя двести пятьдесят лет после первого обретения зеркала наша страна жила спокойной и богатой жизнью. Население множилось, поля давали избыточные урожаи, большие и совершенные по тем временам корабли бороздили моря и привозили сказочные товары и семена новых для нас растений. Но пришла беда. Потомки тех врагов, которые когда-то прогнали нас с материка, необычайно усилились и завоевали полмира. И они снарядили огромный флот, чтобы показать, что и на море они сильнее всех. Купцы, бежавшие в панике, рассказывали, что из-за вражеских кораблей не видно волн. Собрался государственный совет и постановил создать регулярную армию, сказали, но как сделать — никто не знал, тогда юный император велел позвать жрицу Солнечной богини. Она была странной девушкой — молчаливая, тихая, при ходьбе она хромала, потому что её суставы были неправильно сформированы из-за болезни, перенесённой в раннем детстве. Многие сановники считали её бесполезной, но священнослужители в страхе разбегались при её появлении. Когда она приехала в замок императора, на ней была только набедренная повязка, а в руке она несла священное зеркало. Не успел император поприветствовать жрицу, как она сказала: «Самый сильный дух без тела не способен даже напугать ветер». Тогда никто не понял, что это значит. Но юный император, отличавшийся острым умом, попросил: «Так скажи, откуда взять сильное тело?». «Что там?» — ответила вопросом жрица, указывая на массивную дверь, по которой скакал солнечный зайчик от священного зеркала. «Это сокровищница, где я держу странные вещи,» — ответил император. Жрица распахнула тяжёлые створки. «Вот, что вам нужно,» — сказала она и достала из стойки с оружием тяжёлый и некрасивый меч. Его лезвие было выполнено в странной манере, как будто копировало извилистый горный ручей или пологие волны на море. Серая сталь грозно блестела, но меч был плохо заточен, да и рукоять почти развалилась.       Представив эту сцену, инженер неожиданно вспомнил свой автомобиль, серо-стальной, как морские волны, и протяжно вздохнул. А Туё продолжала рассказ, её речь текла плавно, как морское течение, и Перришеру стало стыдно, что он один вертит головой, разглядывая собравшихся, — остальные заворожённо слушали.       — Один из сановников, тот, который заведовал производством оружия, возмутился: «Но мы производим куда более достойное вооружение, мой император!» «Солнечных лучей не бывает без Солнца,» — бросила загадочную фразу жрица и пошла к выходу. В одной её руке блестело зеркало, слепя сановников, а тяжёлый меч она не смогла нести, и его остриё волочилось по гранитному полу, оставляя глубокую царапину на гранитных плитах.       — Однажды я там разбил нос, — Тиёми неожиданно весело рассмеялся.       — Ага, я тогда была маленькая, но помню, — подтвердила Туё, — ты гонялся за Ёйми.       Акира, до этого стоявший неподвижно, выступил вперед и пояснил:       — Семьсот пятьдесят лет никто не наступал на священную царапину, но деревянные сандалии протёрли вокруг неё глубокие тропинки, пол там — сущее наказание для невнимательных.       Туё и Тиёми с трудом пытались подавить смех, Акира же дёрнул рукой, как будто собирался вытащить несуществующую саблю, и отступил обратно за кресло Туё. Обстановка неуловимо изменилась. Рассказ прервался, Туё явно не спешила продолжать, Перришер воспользовался этим, чтобы распробовать загадочные цветные штучки. Шемла подъела все такие штучки со своей тарелки и хищно разглядывала соседние столики.       — Давайте отдохнём, — то ли предложила, то ли велела Туё и бесшумно и быстро покинула кают-компанию. Акира удалился вслед за ней. Шемла тут же подскочила и стала опустошать поднос Корина. Тильда подошла к ней, и они стали о чём-то переговариваться громким шёпотом, Перришеру стоило большого труда не подслушивать. Он подошёл к одноногому старику и спросил:       — Видимо вы самый информированный участник этого собрания?       — Ну что вы, господин инженер, конечно, нет. Я просто наблюдатель, я знал того человека, который сыграл важную роль в этой истории. Кстати, вы — его племянник по матери, да.       Куски информации, интересные, но до этого разрозненные, стали вставать на свои места.       — Ага, тогда та женщина — его жена, а её дочь — это дочь моего дядюшки?       — Тиара не была его женой, — грустно улыбнувшись, ответил старик, — но Тильда его дочь, это точно.       — Это понятно, тогда кто такие Шемла и Корин? Чьи они родственники?       — Формально ничьи. Но неформально, возможно, они самые близкие родственники Туё.       — Это как так?        — Старшая сестра Туё медленно умирала от неизвестной болезни, а благодаря Корину и Шемле её последние годы были счастливыми. А потом, так случилось, эти двое спасли чёртову кучу людей, когда никто не успевал на помощь. Бывают, знаете, господин инженер, связи, которые в тысячи раз сильнее и нужнее, чем родственные, а бывают, что и родственные никому не нужны.       Во время перерыва, объявленного Туё, Перришер, смог побродить по яхте, удивительно, но его не сопровождала назойливая охрана, как он сначала опасался, наоборот, чтобы найти туалет, ему пришлось поискать стюарда. Так получилось, что через некоторое время команда «Лалейны» собралась на том борту, который нависал над маленькой яхтой. Перришер решил, что не стоит откладывать разговор, который всё равно должен скоро состояться.       — Тиёми, я понял так, что ты останешься здесь?       — Нет, я не решил пока точно, но я не брошу «Лалейну» до тех пор, пока вы не вернётесь обратно.       — Ясно, а ты, Матильда?       — На некоторое время, я буду вместе с Тиёми.       — Хорошо, втроём мы без труда доведем «Лалейну» до Лисса. Но если возникнет нужда, или появится кто-то, кто сможет вас заменить, не бойтесь оставить меня. Я справлюсь.       — Ладно, мы знаем, где вас искать, если что, — кивнула Матильда.       — А вы знаете, как найти нас — достаточно обратиться в Сакурасо к любому чиновнику, сейчас, когда я сдался, меня уже не выпустят из виду, — добавил Тиёми.       — Хорошо, пойдем тогда в кают-компанию.       Все, кроме Акиры и Туё, уже собрались.       Подносы на столиках поменяли, сейчас там лежали маленькие рулетики из обжаренного риса, а в чайничках, к радости Перришера, дымился крепкий чёрный чай, прямо такой, как он любил.       — Ну, такие, хрустят.       — Ага, поострее бы.       — Вон те, красненькие, попробуй.       Тильда и Шемла, похоже, успели подружиться и уж точно перестали стесняться. Они сели рядом, поэтому Тиара оказалась соседкой Перришера.       — Господин Перришер, вы, как я поняла, из Лисса? — спросила она, когда он поставил свою чашку на столик.       — Я там работаю, родился я в другом месте, а учился в столице Северной империи.       Они выяснили, что в тот год, когда инженер приступил к учёбе в университете, Тиара покинула северную столицу и вернулась на Восток. Это Перришера изрядно позабавило — ещё одно странное совпадение в пёстрой мозаике событий. Вошла Туё в сопровождении Акиры, инженер вскочил, но хозяйка велела:       — Без формальностей, господин Перришер, не заставляйте меня следовать этикету хотя бы здесь…       Он опустился в кресло. Он снова сочувствовал, хотя она и была жутко важной персоной, но Перришер не мог заставить себя воспринимать её императрицей. Просто Туё, хотя он и понимал, что это, скорее всего, ошибка с его стороны.       — Итак, меч, — голос Туё поменялся, как будто она рассказывала страшную сказку, — Жрица вышла на берег и встала прямо в полосу прибоя. Юный император встал рядом. Сановникам ничего не оставалось другого, как последовать их примеру. Некоторое время все стояли молча, потом император спросил:       — Чего мы ждём?       — Ах, да, — жрица как будто проснулась, — Я забыла. Это же меч, ему нужна кровавая жертва.       — Кого ты предлагаешь убить?       — Мой господин, — ответила она, — Ты слишком долго общался с сановниками, зачем убивать? Достаточно капли крови.       — Моя подойдет? — император протянул руку и обнажил предплечье.       — Сохраните свою кровь для мира, а не для войны, господин. Вот этот пойдёт, он всё равно страдает от полнокровия.       Жрица указала на того, кто заведовал производством оружия. Сановник попятился от страха, но запутался в намокшем шёлке. Жрица приставила волнистое лезвие к его ноге и резко потянула меч на себя, сановник закричал от боли, и сразу же на них обрушилась огромная волна. С трудом выбравшись на сушу, император с сановниками со страхом смотрели на то, как неожиданно поднявшийся ураганный ветер разгоняет огромные волны. А жрица стояла в пене, смеялась и пела. Божественный ветер, так прозвали это явление. Камикадзе. Он раскидал флот захватчиков, а его жалкие остатки смогла победить даже слабая нерегулярная армия князей и императора. И в той истории есть несколько странностей.       — Несколько? — с вызовом переспросила Матильда, — Простите, Туё, могу я говорить прямо?       — Я от вас жду именно этого. Именно от вас Матильда. Вы ничем мне не обязаны, я вам тоже, мы общаемся неофициально, когда ещё я могу услышать, и от кого слова правды?       — Не лукавьте, Туё. Вы окружаете себя теми людьми, которые только правду и говорят. Вы не из тех, кто избегает ответственности или испытывает сомнения…       — Акира, — грозный голос Туё остановил шагнувшего вперёд генерала, — Это не агрессия. Она просто такая, — бросив быстрый взгляд на Перришера и убедившись, что только он не пытается стать прозрачным, чтобы не оказаться на пути молний, летящих из глаз женщин, Туё потребовала, — станьте нашим судьёй, господин Перришер.       — Только в той части, которая касается объективных фактов, — он ответил спокойно, хотя с трудом справлялся с разнонаправленными эмоциями, — я не могу судить убеждения.       — Принято. Матильда?       — Безусловно. И я сразу хочу сказать — я слышала подобные сказки в детстве и от своего отца — искалеченного пропагандой несчастного, отставшего от жизни националиста, и от ярых сторонников империи — тупых и ограниченных вояк, умеющих только пить и грабить беззащитное население. Вся эта богоизбранность, подтверждённая тысячелетним опытом правоты императоров, епископов и других, кто не желает делиться властью…       Матильда с трудом остановилась и попыталась глубоко вздохнуть. Получилось это у неё с третьего раза.       — Простите, Туё, это не моё дело — критиковать ваши истории, но это правда.       — Хм, — Туё, тоже вздохнула, тяжело, но не агрессивно, а как бы настраиваясь на тяжёлый разговор, — Действительно, я по привычке рассказываю литературно обработанную версию. Матильда, с этим не поспоришь. Я остановлюсь на фактах. Первый — это флот вторжения, его существование подтверждено десятками источников, включая западные.       — Подтверждаю, — Перришер решил честно отыграть свою роль.       — Сама знаю, — буркнула Матильда.       Туё улыбнулась.       — Второй — меч хранится в императорской сокровищнице. Дата его изготовления подтверждается несколькими независимыми свидетельствами. Известно, с каким кораблём и когда он прибыл в столицу. По форме это самый архаичный клинок с волнистым лезвием, и он не происходит от крисов — ритуальных мечей. Он, однозначно, западного производства, об этом свидетельствует форма рукояти. Он появился примерно на двести лет раньше широко известных фламбергов и сделан по архаичной технологии — дол меча подвергается сильной коррозии, то есть изготовлен из некачественной стали. Третий факт — ураган, уничтоживший флот вторжения. Есть археологические свидетельства, есть опять же письменные источники. Кстати, имя жрицы упоминается в синхронных континентальных источниках. Её звали…       — Туё! — не выдержала Тильда.       — Не, Ёйми, — возразила Шемла.       — Её звали Гекито, — Туё осветила яркой улыбкой кают-компанию, — в переводе — «Яростная битва». И вот это есть самое странное совпадение. Я говорила, что меч безусловно западного происхождения. Несколько лет назад было проведено исследование. Хм. Меч нуждался в серьезной реставрации после… После использования. Так вот, на рукояти удалось проявить с помощью химических реагентов надпись «macht hield», что значит мощь и битва, или яростная битва. От этой фразы происходит ваше имя, Матильда.       — И моё, моё! — подпрыгнула Тильда.       — По документам она — Матильда, — подтвердила Тиара.       Все зашебуршились.       — Интересна история Второго обретения Меча. Рассказывай, Тиёми, это твоя часть истории.       — После вмешательства божественного ветра по всему Востоку разнесся слух о богоизбранности нашего народа, — Тиёми успокаивающе погладил предплечье Матильды, потому что она зло тряхнула головой и сморщилась, как будто у неё случился приступ мигрени, и продолжил, — Беженцы с континента массово прибывали на наши острова, торговцы и проповедники из южных земель приплывали, чтобы ловить удачу или души наивных островитян. А в самой империи зрел кризис. Молодой император сам был очень образованным и деликатным человеком, он считал, что каждым делом должен заведовать наиболее способный, а не тот, кому полагается это по крови, он отстранял сановников и назначал людей из народа на ключевые посты, при этом он верил, что забота об общем благе удержит обиженных аристократов от неправильных шагов. Однако произошло событие, которое назвали позже Горе меча. Глава одного из влиятельных кланов, которому принадлежали земли вокруг Древней столицы. Поднял мятеж. Его войскам удалось захватить храм, в котором хранился меч — символ непобедимости, и он казнил Гекито. Перед казнью палач спросил жрицу, не хочет ли она подтвердить избранность князя и стать его сторонницей, мол именно князь защищает древние обычаи. На что Гекито спокойно ответила: «Меч бесполезен, когда им размахивает слепец…». Казнь жрицы дорого обошлась князю — другие князья временно объединились, чтобы наказать виновного. Все его приближенные и родственники были жестоко вырезаны. Но аристократы не успокоились, почувствовав силу, они стали требовать себе кусок власти. Развязалась гражданская война, император вынужден был бежать на хорошо укреплённый остров, а по дороге корабль, на котором везли Реликвии Солнечной богини, затонул. Зеркало было обретено во второй раз через пять лет, Тиара через семьсот восемнадцать лет, об истории Тиары знает только Туё…       — Я расскажу её позже, — Туё улыбнулась.       — Госпожа! — воскликнул Акира и быстро заговорил по-восточному.       Тиёми подскочил и стал нервно сжимать и разжимать кулаки, как будто боролся с желанием кого-то ударить       — Ты всё сказал? — грозно спросила Туё у Акиры.       Тот побелел.       — Если хочешь, можешь заново родиться в женском теле и стать жрицей и тогда сможешь решать, кому рассказывать, а кому нет. И ты, Тиёми, сядь, а если сомневаешься в том, стоит ли доверять госпоже Матильде, скажи ей об этом, а не мне.       Туё подавила бунт мужчин в зародыше. Перришер получил от увиденного море удовольствия. Когда-то он мечтал о таком — очутиться внутри некоей историко-мистической пьесы с метафорами и реминисценциями по поводу чести, долга и всего такого. Потом, с возрастом, стал равнодушен к такого рода вещам. А сейчас наслаждался ролью наблюдателя и участника. Поэтому он рискнул нарушить установившееся тревожное молчание:       — Тиёми, ты уже в курсе, наверное, даже с детства. Я прав? Вот. Вероятно, Корин кое-что знает об этом. Шемла и Тильда общались с госпожой Туё о каких-то своих, правда, секретах, но к краю истории Тиары прикоснулись. Думаю, я один здесь толком ничего не знаю, но готов спорить, что по обрывкам имеющейся информации способен восстановить некоторые интересные секреты этой Реликвии. Господин Акира, вы можете не переживать, все мы, здесь присутствующие, не настолько важные персоны, чтобы к нашему мнению прислушались какие-нибудь авантюристы от политики, плюс к тому я не думаю, что госпожа Туё плохо разбирается в том, кому доверять, а кому нет. Как я понял, будучи ещё совсем юной, она смогла принять ряд важных решений, которые изменили жизнь вашей страны. Так неужели она не может рассказать сказку тому, кому захочет?       — Спасибо, господин инженер, — Туё подняла свою чашку с чаем в приветственном жесте и чуть не прыснула, было заметно, что она с трудом сдерживает смех, — я думаю, не выдать ли вам трость из своих сокровищниц, чтобы вы били нас, когда мы будем говорить несправедливые слова…       Акира покраснел и отступил ещё дальше — в тень.       — Действительно, цвет времени поменялся, — важно молвил Тиёми, — тогда я продолжу. Раз это уже стало историей… Считалось, что меч утерян, однако была странность, ныряльщица, которая спасла зеркало, Ёйми, первая жрица из предков… Хм… Сестры. Смогла достать зеркало с глубины в пятнадцать саженей. Там много раз проводились поисковые работы позже, но меч обнаружить не удалось, хотя дно в месте крушения ровное, и обломки затонувшего корабля нашли, и даже кое-какие драгоценности. Меч — предмет более крупный, чем зеркало, стало быть, обнаружить его в ещё не разрушившемся корабле было бы проще, чем тиару. Тиара же была обретена во второй раз через семьсот восемнадцать лет, как утверждают в первозданном виде. Это был явный парадокс. Мой отец решил, что меч был найден Ёйми Первой и спрятан. Тогда он напрямую обратился к Ёйми с вопросом и подозрениями, скрывая свои истинные мотивы, он изображал чисто академический интерес. Дело в том, что секреты жриц передаются от матери к старшей дочери, Туё была младшей, и Моритиро не брал её в расчет. Ёйми же неожиданно пропала…       — Она выкупила тендер и бежала на Длинный полуостров, — с явным волнением сказал Корин, — там она позвала меня в кругосветку. Раньше я думал, что это судьба, потом понял, что она не могла управлять тендером в длительном путешествии одна, к тому же у неё участились припадки. Я просто оказался под рукой и был никак не связан с тайнами Восточной империи. Судьба получилась потом.       — Я ничего не знаю о том периоде её жизни, — Туё погрустнела, — я была занята совсем другими делами. Но продолжай, Тиёми.       — Хорошо. Отец решил проверить самый прагматичный и, как ему казалось, самый вероятный вариант — он подкупил служек и обыскал храм трёх реликвий на Сёто — самом удалённом архипелаге империи. Именно оттуда вели своё происхождение Ёйми и Арата Араши. Сначала он думал, что поиски провалились, но потом оказалось, что меч был спрятан самым надёжным образом — он был вставлен в нелепый футляр, который болтался на боку второстепенной статуи в том самом храме на Сёто. Дальше отец действовал хитро, он приказал изготовить подделку и заменил на неё оригинал. Процесс тщательно документировался. Таким образом, Моритиро оказался обладателем Реликвии, связанной с силой, и мог надеяться на то, что его поддержат реакционные политики и старые военные. Дальше это уже не моя история. В это время я и сбежал.       — Частично, дальше — это обо мне, — Корин поднялся и подошёл к Шемле, положил руку ей на плечо и продолжил, — Сначала я допытывался у Ёйми о её прошлом, о названии нашего тендера и о всяких загадочных поступках, которые она совершала. Ёйми всегда отшучивалась и путанно объясняла, что есть вещи, невозможные для понимания, или ссылалась на свою болезнь. Потом я понял, что это её секреты, и отстал. Тогда мы особенно сблизились. Вскоре мы подобрали Шемлу и ещё двух несчастных, спасшихся в кораблекрушении. Остальное неважно. Уже.       — Ну как сказать, Корин, — Туё встрепенулась, — неважны пара тысяч жизней моих подданных? Или покой моей сестры?       — Хорошо, — Корин поднял руку в успокаивающем жесте, — Важны, но не имеют отношения к основной истории.       — Итак, я подведу черту, под уже рассказанным, чтобы перейти к основной истории, она короткая, — Туё изящным движением подняла свою чашку, сделала аккуратный глоток и снова, почти незаметным жестом, салютовала Перришеру, — Три реликвии сыграли большую роль в истории моего народа, и как бы вы их не воспринимали, они крепко связаны с мировосприятием восточных людей, когда нам надо получить силу, мы просим об этом меч, чтобы видеть проблему и решить её обращаемся к зеркалу, чтобы заглянуть в будущее, прибегаем к помощи Тиары. Тиара была обретена во второй раз ровно за два года до последней массовой попытки старой знати восстановить свои феодальные привилегии. Тогда в империи бурлили разные настроения, развивались торговля и наука, но в то же время из-за крупных изменений в мире, огромное количество людей лишалось средств к существованию. Император со своими министрами стал развивать армию, которая могла переварить большое количество ресурсов, из-за этого удалось развить промышленность, но через семнадцать лет привело к войне. Тиара появилась вовремя, но её появление было воспринято, как призыв к агрессивным действиям. Большая группа промышленников и политиков, не обременённая правильным образованием, выдвинули лозунги о возобновлении величия империи, и временно такая повестка перевесила — началась Сидячая война. Незадолго до неё на дальний Восток Северной империи переселился мальчик — Бейде. Позже я узнала, что к нему мгновенно прилипла кличка «Ветер». Он принимал участие в войне и очень успешно, он познакомился со старым Адмиралом Араши Аратой, захватив его в плен, Арата вернувшись из плена, организовал арест самых активных сторонников войны, с разрешения императора, конечно. Адмирал действовал жёстко, война прекратилась. А Ветер, прирождённый авантюрист, занялся морскими исследованиями. В одном из своих походов он случайно встретил меня. И Акиру, кстати. Нас тогда загнал в угол Моритиро. Собственно у меня был выбор либо умереть и отдать реликвии, или умереть и уничтожить реликвии, хотя мечом всё равно распоряжался Моритиро. Но да. Ветер поменял ситуацию кардинально. Именно ему я велела казнить Моритиро, что он и сделал. В результате я смогла доиграть свою роль до конца. Не сама по себе, а с помощью Ветра. Можете думать, что хотите, но я тут единственная, кто точно не действовал по своей воле, меня вели Реликвии. Собственно в таких вещах и кроется могущество жриц.       Внезапно тишина закончилась — все стали перешёптываться и звенеть чашками, а Шемла и вовсе стряхнула руку Корина, вскочила, подошла к Туё и, присев рядом с её креслом, что-то прошептала. Туё порозовела, потом хихикнула и негромко сказала:       — Девочка выросла…       Перришер смог услышать её слова, потому что смотрел прямо на неё в этот момент.       — Разрешите, я выскажусь, — спросил он, вставая, — мне кажется, не стоит подводить черту под историей, выяснять все нюансы, докапываться до истины и тому подобное, — он сам чуть не рассмеялся, поняв, что сыплет повторами, как Пират Ротбат, но сдержался и только улыбнулся, — Мы все разные, у нас разное прошлое и разное будущее, то, что мы на какое-то время оказались в одной лодке, это или стечение обстоятельств, или воля богов, или судьба — неважно. Сейчас у каждого завершился какой-то этап взаимоотношений с реликвиями, думаю, у госпожи Тиары, он завершился раньше, Тиёми был ранен этими взаимоотношениями слишком сильно, Корин прикоснулся к самым тайнам, а Матильда лишь немного погрузилась, я же плаваю по самой поверхности. Вам, госпожа Туё, я не завидую — для вас это ежедневная обязанность, до самого последнего вздоха. Надеюсь, до него очень и очень долго. И это искреннее пожелание долгих лет, потому что если допустить, что Реликвии так сильны, я бы не хотел, чтобы они часто появлялись в моей жизни. Или вдруг освободились из тех рук, которые могут их направлять или хоть немного сдерживать. Вы меня должны понять.       — Конечно, господин инженер, — Туё внимательно, даже строго, на него посмотрела, так ваш рациональный ум всё же принял существование Реликвий и их силу?       — Безусловно, и существование, и даже силу. Если ваши подданные так верят в Зеркало в ваших руках, значит, эта сила на них действует. Меч, действительно, может рубить, когда оказывается в нужных руках. Это факты. Но меня смущает поведение самой таинственной реликвии — Тиары.       — Да, вот она, — Туё поддёрнула рукав своего тёмного костюма. На её предплечье была намотана объемная шёлковая тряпочка.       — Ух ты, — выдохнула Тильда и оказалась на полу рядом с Шемлой. Её глаза горели, как два опала.       — Сам шёлковый платок символизирует косынку, которой ныряльщицы с Сёто повязывали голову перед погружением, чтобы им не мешали длинные волосы. Два кристалла топаза, — она развернула тряпочку, — глаза Харуко, два опала — глаза Гекито, два изумруда — глаза Ёйми, они обнаружились в момент второго обретения Тиары. А мелкие камни и жемчуг повторяют карту звёздного неба над древней столицей.       — Ясно. Платок же можно использовать любой.       — Конечно.       — Как разумно.       — А камней в вашей сокровищнице, должно быть, сотни.       — Не считала. Целые ящики. Ещё в храмах.       — Госпожа, — попытался вмешаться Акира.       — Не стоит, господин генерал. Простите, не знаю вашего звания, господин Акира, не сердитесь. Совершенно ясно, что эта Тиара — подлинная. Она же позволяет предвидеть будущее с помощью глубокого понимания истории. То есть исполняет свою функцию.       — Вы зрите в корень, господин инженер, — подтвердила Туё.       Акира облегчённо вздохнул.