В звёздном сиянии

— Так значит рак. — грубо и резко проговорил Цзян Чэн, зайдя в палату. Сичэнь перевёл на него искренне-уставший взгляд. После капельницы он вымотался, честно, и физически и эмоционально. Однако Хуань не мог умалять претензий парня, которого не пускали к нему сколько…день? или больше. — Да… — Все же ответил Лань Сичэнь. Хоть Цзян Чэн и выглядел грозно, но Хуань прекрасно понимал — волнуется. Поэтому и смотрел на него своими большими распахнутыми оленьями глазами. Глазами, в которых чувствуется все. И Ваньин проникся. Он сделал шаг ближе, закусил губу и отвёл взгляд вниз. — Как давно? — Два года. И эти два года получалось все прекрасно скрывать. Напрямую у него не интересовались, во всяком случае. — Ммм… — Цзян Чэн скрестил руки на груди, как делал всегда, когда злился. Чёрные брови вскинулись вверх, а губы поджались. — и ты не сказал. Сичэнь не отвечает. Ведь это не вопрос. Он и правда не сказал. Зачем же теперь говорить очевидное? Лань Хуань лишь полу-лежал на кровати и смотрел на парня напротив. Если бы он не знал своего возлюбленного, то думал бы, что тому все равно, или что он злится. Но Сичэнь знал Ваньина. Не лучше всех, конечно, но все же. Поэтому он видит, как сжимаются кулаки, как дёргается нижняя челюсть. Видит, как Цзян Чэн поднимает голову вверх и моргает. Таким движением он сбрасывает слезы.  — Зачем? — Зачем? — переспрашивает Сичэнь. Вот к «зачем» он был не готов. — Зачем ты вообще все это начал? Придурок… — Ваньин опускает взгляд на возлюбленного, но на того больно смотреть, не то что ругаться. Поэтому взгляд концентрируется на стене сзади. — Начал скрывать, настолько не доверял мне? О боги, если ты не доверяешь мне настолько, чтобы сказать мне о своей болезни, СМЕРТЕЛЬНОЙ болезни, между прочим, но нахуй ты вообще отношения начал? И ты уже тогда обо всем знал, тогда почему? — Цзян Чэн стал невольно крутить руками, вырисовывается одному ему известные жесты для успокоения. Его голос дрожал и срывался на полу-крик. — Почему, блять, не сказать сразу: «Эй, мне жить немного осталось, если я лечится не буду!». Сука, это так сложно?! А Сичэнь и сам не знает. Знает лишь, что, наверно, надо было сказать сразу. Причина проста, но в ней надо признаться. А это сложно даже умирающему. — Я…я… — ТЫ! Ты, хуев кусок, ТЫ! Все, Ваньин срывается на крик, сжимает кулаки, венка на шее аж вздулась. — Я думал, что в одиночку легче будет. Иначе…иначе ты будешь меня жалеть. Иначе мои последние годы пройдут в больницах, и это даже не жизнь же! Я не хотел, чтобы и ты гробил жизнь на поиски…чего-то! чего может просто и не существует. — Сичэнь говорит и смотрит на возлюбленного. — Я не хотел, чтобы ты жил… Цзян Чэн, который всю тираду своего парня смотрел куда-то в пол и злился еще сильнее, резко поднял голову. Сичэнь замер, ведь увидел глаза полные слез. Ваньин резко его перебил, начиная кричать. — НЕ ХОТЕЛ ОН! Ты — ёбаный эгоист! Не хотел он, видите ли, чтобы…чтобы его спасали! Чтобы я жил и пытался ему помочь! ПОЗДРАВЛЯЮ, СУКА! Я привязался к тебе, блять, и, сука, уже даже не привязался, а сплавился с тобой. И я жил думая, что у нас ещё ебаная жизнь впереди! Я столько планов понастроил, мать твою… — Прости… — только и мог что выговорить Сичэнь, но его вновь перебили. — ПРОСТИ, ты, блять, серьёзно?! Вот прям совсем? — Цзян Чэн вновь попытался успокоить руки, сложив их на груди, но вышло плохо, ибо со следующей же фразой, кисти вновь взметнулись в воздух. — Какое нахуй прости, это я тут вломился в палату к умирающему и ору на него! Сука ты… КАК ТЫ МОГ? Сука, а я ведь и правда хотел за тебя замуж… — Прости, что прошу прощения. Ты имеешь право на возмущения, и я правда не ду… — начал говорить Сичэнь параллельно с Цзян Чэном, как резко остановился. — Замуж? Ты хотел за меня… — Да, мать твою! Хотел! Ведь в тот уебанский ресторан я даже кольцо притащил! А ты, сучара, сломал мне все планы своим ебаным раком, О КОТОРОМ ТЫ НЕ СКАЗАЛ! Ваньин в пару движений оказался совсем рядом с Сичэнем. Теперь больной мог спокойно взглянуть в глаза своему парню, у которого настрой менялся быстрее, чем траектория полёта у букашки. Ведь теперь он чуть ли не на коленях перед ним валяется и вглядывается в лицо. — Солнышко моё, прости пожалуйста, мне не надо было орать… просто я… — говорит он, а Сичэнь медленно улыбается. — Я все понимаю, А-Чэн. Я и правда должен был сказать. — Да должен был. Ваньин хлюпнул носом. Попытки остановить слезы он уже оставил. Цзян Чэн смотрел куда-то вниз, в пол или в ножки кровати. Краем глаза он судорожно искал руку возлюбленного, к которой впоследствии прижался щекой, как к единственной ценности планеты. И терся, как щенок или кот. Такое своеобразное «прости», к котрому Сичэнь, наверно, никогда не привыкнет. Это мило, очень мило, только не сейчас. Не в больнице, не под медицинский приборами, не когда по руке размазываются слезы. — Я обещаю, нет, я клянусь, я не дам тебе умереть. — шептал Цзян Чэн. — Не дам, ни за что, понятно, сука? Я затаскаю тебя по этим ебаным врачам и экспериментальным лечениям. Не хотел он… — А-Чэн…ну не надо… — Я. Не. Дам. Тебе. Умереть. Теперь два серебряных глаза, в которых плескалась буря, смотрели прямо на Сичэня. Смотрели с такой надеждой, с таким волнением, с такой теплотой, с какими смотрят на новорождённого, а не на умирающего. Но Цзян Чэну нет до этого дела, он смотрит на Лань Сичэня. — Слышишь? Ни за что и никогда. Ты обещал мне долгую и счастливую жизнь. — Не обещал ещё. — усмехнулся Сичэнь. — Значит пообещаешь. — Но я ещё не согласился. — А я не предложил. — лёгкая улыбка тронула и губы Цзян Чэна. Парень вздохнул и упёрся лбом в раскрытую ладонь Сичэня. — Лань Хуань, ты станешь моим мужем? Сичэнь же мягко улыбнулся: — Да. — Вот и отлично. Свадьбу сыграем, когда ты сможешь сам дойти до алтаря. — Ты так в это веришь? Цзян Ваньин поднял свои невозможные глаза.  — Буду верить всегда.