Дети Затмения

      Всё происходит слишком быстро — чужие губы находят его жёстко, почти грубо, без изящества или хоть какого-то намека. Они не ждут ответного движения, не дают времени на реакцию. Просто давят, сминают, пытаясь заглушить то, что прозвучало перед этим. Его зубы слегка задевают нижнюю губу — не случайно, нет, в этом есть чёткий расчёт, намеренное желание оставить след.       Кэйа замирает.       Он не сопротивляется, но и не отвечает — его тело напряжено, будто готово в любой момент отпрянуть. Дилюк чувствует это, чувствует, как под его пальцами дрожат мускулы, как прерывисто становится дыхание. Но он не отпускает. Не даёт отступить.       Дилюк.       Ведь это он, верно? Дилюк, который нередко закатывает свои невозможно выразительные глаза на флирт, — просто берет и…?! И как будто это нормально. Как будто они это делали сотню раз.       Кэйа ничего не понимает.       Не понимает, когда его отстраняют так же грубо, откидываются на спинку кресла. Он не оправдывается. Не пытается сгладить ситуацию. Он просто смотрит на Кэйю —глубоко и страшно.       И, видимо, не найдя сопротивления, ладонь во всё тех же кожаных перчатках мягко соскальзывает на шею, большим пальцем поглаживая нижнюю губу. И смотрят смотрят смотрят уже без диких эмоций, но не менее гипнотизирующие. Ведомый тем, кто тянет на себя, Кэйа неосознанно падает на чужие колени. Кэйа открыл для себя новое опьянение — не от алкоголя, а от этого. От того, как Дилюк, всегда такой сдержанный, теперь смотрит на него без тени прежней холодности. От того, как его собственное тело реагирует на каждое прикосновение, будто кожа слишком мала, чтобы вместить все эти ощущения.       Дилюк не произносит ни слова. Ему не нужно. Его пальцы медленно скользят по линии челюсти Кэйи, заставляя того склонить голову. Это не вопрос — это утверждение.       И Кэйа...       Кэйа позволяет. Он сдаётся, окунаясь во что-то тёплое, лишающее воли. Дилюк, запрокинув голову, вновь целует. По другому. Нежно, бережно, по очереди сминая губы, словно дорвался, заставив прижаться к себе и обхватить плечи, будто он — необходимость, без которой Кэйа чудом дожил до своих лет. Он запоздало осознаёт, что отвечает. Инстинктивно подстраиваясь так идеально в ритм, что его бесповоротно кроет.       Забываясь в удовольствии, нагло перехватывает инициативу на себя, проведя языком по зубам, и смело проникает в рот. Дилюк пропускает недовольный стон, сжав его горло, но не отстраняет. Усиливает напор, вновь агрессивно вспыхнув, и Кэйа сквозь поцелуй улыбается. По нервам бежит электричество, пробуждая ощущения, которых он раньше не знал и не думал, что способен познать. Иррационально, безумно слиться с обжигающим дыханием своей не умещающиеся в словах мечты.       Пальцы подрагивают от жадности. Они тянутся к верхним пуговицам, чтобы пробраться к оголённой коже, любовно оглаживая многочисленные шрамы на груди. Дилюк в ответ ведёт ладонями по бедрам, бесится на свои плотные перчатки и его обтягивающие брюки, и — Архонты — тихо стонет, забираясь под рубашку. Кэйа вздрагивает от холодного прикосновения кожи — такое чувствительное место. Он пропускает глубокий вздох, когда мужчина осторожно проводит по забинтованному месту не с раненой стороны. Сам же спасал, сам же первую повязку накладывал.       Мало. До крошения зубов мало. Желание стискивает грудную клетку, с трудом пропуская дыхание, импульсом бьется где-то в глотке, и оглушительно разбивается внизу.       Их ведёт по натуральному страшно. На периферии слышится посторонний шум — жалкий повод отстраниться друг от друга. Но когда шаги доносятся близко, резко замирая с женским шёпотом «Святой Барбатос», к Кэйи возвращается то, что люди называют разумом. Он оборачивается, встречая не то испуг, не то шок в глазах Аделинды. В безмолвной догадке возвращает взор на Дилюка, который, почему-то, глупо улыбается и кивает.       Кэйа помнит, что у неё были проблемы со сном. Она была единственной горничной, которой разрешалось после отбоя гулять по поместью, чтобы легче уснуть.       Немая сцена продлилась недолго. Аделинда очень сильно хотела что-то сказать, но с нехарактерной для своих годов бойкостью удалилась в сторону спальни. Что же, её нетрудно понять — в последний раз, не считая прошедших суток, она видела своих воспитанников на расстоянии трёх метров, когда один другого не подпускал дальше первого этажа; а в предпоследний, когда чуть не убил. — Похоже, она действительно проснулась. — Похоже, — Кэйа опускает голову на широкое плечо, ведя носом по шее.       Он определённо давно не чувствовал себя таким идиотом, ощущая, как чужие руки сомкнулись в объятьях под одеждой. — Я не буду ничего ей завтра объяснять. — А придётся, —шепчет Кэйа , — я буду притворяться пьяным. — Ты и есть пьяный. — Тогда проблем нет.       Дилюк тяжело вздыхает, получая легкий поцелуй в скулу, и мычит что-то невнятное, растворяясь в переполнявшей нежности. — Ты об этом хотел поговорить? — М. — Значит, это было всё же свидание? — Кэйа, перестань звучать, как нашкодивший котёнок. Я знаю, что тебе не стыдно. Останешься? — Мне завтра нужно с утра быть в ордене… — Я разбужу. — Я не понимаю. — Утром. Все утром. — Тогда ладно.

***

      Следует признаться, хотя бы перед самим собой, некоторые события в жизни приводят в ужас тем фактом, что коряво друг на друга накладываются, создавая уродливую смесь из откровенно плохого и до дрожи хорошего. Ему привычней резделять периоды на условные чёрные и белые полосы — хотя бы понятно, к чему быть готовым. Просыпаясь от хриплого «Кэйа, тебе пора на работу» в ленивых объятьях, которые в противовес тянут глубже, к себе, незнакомо. Из-за того, что он, вообще-то, никогда не любил делить постель в виду личного комфорта. Из-за того, что плюет на затёкшую спину, растрепанные волосы и слюну на подбородке, урчит про пять минуточек, зарываясь в тёплую шею. Рыцарская выправка теряется в пределах поместья. Он успеет в своей жизни ещё множество раз проснуться — не как сегодня, поддаваясь.       Его утягивает в сон, но ненадолго. Много тревожащего шума и расцепленные руки заставляют продрать глаза. И заново почувствовать иррациональное окружающее.       Громоздкие чёрные шторы открыты, но за окном облака пасмурно скрывают солнце — не понять, как много времени прошло с рассвета. Утренний полумрак, рассеиваемый слабым свечением лампы, позволяет различить незнакомые очертания комнаты. Единственное способен осознать, что это, судя по планировке, хозяйская спальня, которую ранее занимал Крепус. Дилюк обновил ее до неузнаваемости, поменяв некогда светлую мебель на свой тёмный лад.       Он ведёт рукой, вороша пуховое одеяло, натыкаясь на оголенный живот, и замирает. Опасливо проводит по мышцам, которые напряглись от внезапного касания. Кэйа останавливается. Проводит ещё раз. И ещё немного.       Поднимая взгляд, он видит то, что, наверное, не должен. Дилюк — очарование рыжих кудрей — слепит своим уютом, вызывая ком в горле, что становится тошно. Он не отвлекается, читает документацию, чёркает карандашом, полностью погруженный в работу. На прикроватной тумбочке стоит поднос с ароматной чашкой кофе и корреспонденцией — пару писем лежат вскрытыми. — Сколько сейчас времени? — Ты не опаздываешь, — утренний голос звучит глубже, чем может адекватно осилить Кэйа. Дилюк раздражается, чувствуя требовательный взгляд, и продолжает увлечённо заниматься своим делом, — Кай, дай мне минуту.       Но Кэйа чувствует, что всё в порядке. Прижимаемся всем телом, по-хозяйски закидывая ногу, кладёт подбородок на плечо, нагло читая вчерашний отчёт таверны. Карандаш обводит цифры в нижнем углу, и рука на какое то время замирает. Дилюк что-то сопоставляет в уме.       Без перчаток Кэйа видит голое запястье. Вся в шрамах от ожога. — Неплохо, — бессмысленно констатирует. — Для пятницы сойдёт, — кивает Дилюк, и его пряди падают на лоб Кэйи. — Пожалуй, нам следует поговорить? — Ты хочешь прямо сейчас? — Да так, знаешь, на досуге есть много о чём подумать — например, я не знал, что Ордо Фавонуис тебе шлёт любовные весточки спозаранку. — А, это, — Рангвиндр наконец откладывает документы и тянется к тумбочке. Вопреки ожиданиям, не за письмом с государственной печатью. Открывает нижнюю полку, доставая бинты и бутылёк с лекарством, — Джинн тебя потеряла. Ее болванчики доложили, что в последний раз застали у меня. Спрашивают, в добром ли ты здравии. Снимай штаны и ложись на спину. — Это компенсация?       Дилюк садится ровно, нависая. Хмурясь на непослушание, сдергивает одеяло, которое падает на пол, лишая единственной защиты. — Ага. Как относишься к связыванию? — он смотрит слишком внимательно, наблюдая за волной мурашек, которые пробежались по телу от холода. От холода, как же. — Резко положительно, — на выдохе бубнит Кэйа, по указке принимая позу. — Отлично, — ножницами разрезает старый бандаж, откидывая в сторону, и берет в руки мазь, — кто? — Ноэлль. — Неправильно. — Критикуешь — предлагай.       Нанеся на свежую рану мазь, Дилюк ухмыляется и тянется к резинке домашних штанов. Они делали это много раз — после рыцарских тренировок нередко один из них, доходя до своей койки, обессилено падал. Бездушно механически другой помогал снять одежду. И говорить нечего — с абсолютной природной красотой друга друга хорошо знакомы. Кэйа помнит расположение всех его многочисленных родинок на спине и одной на тазовой косточке. Но контекст меняется. Особенно, когда чувствуются тёплые кончики пальцев, проникшие под ткань. Дразнясь, они оглаживают кожу, забираются под нижнее бельё и не резко, но вполне приводящее в чувство, опускают штаны до коленей. — Выгни поясницу, Кэйа.       Вместе с тем он прикрывает глаза, борясь с реакцией собственного организма, когда Дилюк начинает циркулярный тур вокруг торса, чередуя каждый оборот вокруг правого бедра. Ах да, сегодня по расписанию у него рисование с малышкой Кли, неплохо бы наведаться в душную казарму, чтобы пожать волосатую потную руку Свена, зачистить какой-нибудь лагерь хиличурлов, а под вечер напиться под режущие уши шипения местной барменши…       Закончив, Дилюк наклоняется и целует узелок на бедре. Бантиком. Юморит. — Секретная техника? Стоит в следующий раз показать Ноэлль как надо. — Ага. — Спасибо, — Кэйа тяжело садиться, морщась, и стаскивает штаны с ног. Взгляд мечется по комнате в поисках одежды. Ночью в полусонном состоянии оставил её в ванной, но горничные наверняка куда-то успели утащить. Как бы не хотелось, но стоит поторопиться. Джинн вернулась ожидаемо раньше. Увидела оставленое на столе письмо — нет сомнений. Иначе бы не стала искать, интересуясь особенно у Рангвиндра.       По пути он подумает о предстоящем разговоре. Посмотрит на реакцию. Позвать бы её на ужин, чтобы вывести в неформальную обстановку, но чует, что неправильно будет. Он сто лет не предлагал — оба в работе, и Джинн чуть-чуть в отношениях, — а тут будто повод появился. Нет, нужно осторожно. Гуннхилдр знает его как облупленного.       Кэйа пялится на бантик, мягко его касаясь. До чего же докатился в своём «прикрытии». Он любит Джинн, слишком сильно. Не так боится потерять работу и прятаться от последующего преследования, как дружбу.       Дилюк присаживается на корточки перед ним. — Послушай, — кладёт обожженные ладони на его колени и смотрит проникновенно, — между нами все в порядке, хорошо? Не закатывай глаза, Альберих, Архонтов ради, я пытаюсь в заботу, спасибо. Потому что ты, кхм, мы, мы оба к этому с запинками шли. Ты просто мой. Давно. Понимаешь? — Дилюк дожидается кивка и со всей растерянной годами нежностью целует в кончик его носа, — хорошо. А теперь скажи, что происходит в ордене, и какого хрена мне пишет Магистр, потеряв тебя на пару часов. — Слушал бы ты внимательней, Мастер, сложил бы два и два.       Рангвиндр сводит брови. — Как это связано с Варкой? Он сейчас должен быть на севере. — Что? С чего ты взя… а, впрочем, неважно. Я, в общем, — Кэйа тупит взгляд, собираясь с мыслями, — я вскрыл письмо Джинн, — воровато возвращается на лицо напротив, но не встречает осуждения, — он в чём-то меня подозревает. Меня ограничат в перемещениях — не знаю под каким предлогом. Скорее всего свалят бумажную работу или, что ещё хуже, дадут воспитывать новобранцев. И у меня только одно предположение почему, но я не представляю, как он смог узнать.       Осознание накрывает ледяной плотиной.       Дилюк сжимает в тонкую полоску губы.       Он сейчас должен быть на севере.       Север. — Блядь, — Кэйа спасается шёпотом, — ты думаешь, наши разведчики могли настолько глубоко копнуть? У них же за утечку конфиденциальной информации расстреливают. — Я видел твоего биологического отца, Кай. Одного взгляда достаточно, чтобы навести на определённые мысли. А дальше — вопрос заинтересованности. Давай не будем делать поспешных выводов? Варке часто в голову что-то ударяет. Ты не один. Я рядом. А за моей спиной самое мощное оружие Мондштадта.       Кэйа расфокусированно смотрит на ладони Дилюка, крепко сжимающее его колени. Красивые, даже обожженные. Вернее, особенно обожженные. — Пьющее население, — заключает винодел, — все будет хорошо. — Если ты продолжишь меня нелепо успокаивать, то я начну угрожать. Мне твоя защита не нужна, и ты не предлагай того, о чем позже пожалеешь.       Рангвиндр, оставляя короткий поцелуй на щеке, наконец поднимается, возвышаясь во весь рост. Накидывает на себя бордовый халат, заправив за шиворот непослушные волосы. Уже возле двери оглядывается на широкую спину, задержавшись на бинтах, которые стянули и без того узкую талию замершего Кэйи, говорит: — Твоя одежда в шкафу. Жду на завтраке. — Я думаю, мне не стоит больше задерживаться, — оборачивается, смотрит, зараза, из-под ресниц.       Дилюк старается выдать поднятые уголки губ за что-то милое. — Передумай.

***

      Удивляться оживлённости винокурни, пожалуй, не приходится. Ещё не спустившись на первый этаж, Кэйа успевает столкнуться с парой горничных, которые, правда, больше шептались между собой, кидая заинтересованные взгляды, чем занимались обязанностями; на лестнице его чуть не сшибает мчавшийся куда-то Эльзер, не забыв пару раз извиниться — для верности, и удивиться тому, что никак не ожидал встречи так скоро. Возле входа четверо рабочих со скучающем видом выслушивают эмоциональную тираду Коннора, хотя, предпочли бы работать так, как никто лучше не умеет — разгружать бочки. Снующиеся от окна к окну девушки безуспешно пытаются закрыть ставни, чтобы их не выбил поднявшейся ветер под причитания Аделинды — «Барбатос сегодня не духе». Незнакомый на имя, но точно не на лицо тучный мужчина, тыкая пальцем в документы, что-то вкрадчиво объясняет Дилюку, который среди образовавшегося маленького хаоса статичной фигурой восседает за столом с преподнесённой ко рту чашкой и раз, наверное, третий за минуту наблюдения пытается отпить, но его, словно назло, отвлекают в последний момент вопросами. Кэйа не рассчитывал на особое внимание, поэтому, подражая безмятежности хозяина всего творившегося, осторожно опускается на стул — как же хорош бандаж от тяжелой руки Дилюка, сдавливает все органы, — и принимается за еду, украдкой посмотрев на возвышающийся портрет Крепуса.       Как комично выглядело бы встать и невидимкой уйти, будто слившийся с толпой бродяга, урвавший кусок хлеба с господского стола. Дилюк запоздало его замечает; и когда это случается всё как-то моментально меняется. Он смотрит прямо в глаза — ужасная раздражающая привычка, — извиняется, но Кэйа ни разу не обиженный, поэтому кивком желает запоздалого приятного аппетита. Чувствовать себя органично влившимся в утреннюю суматоху винокурни намного приятней, чем получать с указки особое внимание, как к гостю. Эта прекрасная повседневность…       Мучитель Дилюка, проследив за взглядом прямо до Кэйи, запускает необъяснимую цепную реакцию, и резко кругом становится тихо. Он здоровается громким басом, не забыв к его имени приставку «Сэр», и расторопно покидает винокурню, под нос жалуясь рабочим на отвратительную погоду; рабочим ожидаемо плевать, в отличие от главной горничной, что с явным облегчением самостоятельно закрывает последнее окно.       Аделинда старается, но у неё плохо выходит скрыть нервозность — заламывание пальцев и короткие взгляды с одного на другого. Подошедший к ней Коннор тянет вежливую улыбку, приподняв бровь, и с вопросом кивает — что-то случилось? Аделинда неопределённо ведёт плечами; вновь кивок — что? — красноречиво оглядывает господ; она хмуриться, отмахивается — не зло, а устало, — и отворачивается, оставляя Коннора в раздумьях гладить усы. — Я надеюсь, что Мастер Кэйа не успел позабыть вкус моих оладьей, — Аделинда мягко походит к столу и разбавляет своим соловьиным голосом тишину, — приятного аппетита.       Дилюк медленно отпивает кофе и, сквозь раздумья о повседневном, заинтересованно наблюдает за Кэйей — этот павлин, почувствовав непосредственное внимание к своей персоне, распускает хвост — за секунду выправленная спина и изящность в жестах. — Стены винокурни бережно хранят все наши воспоминания. Забыть о них — кощунство, и, между нами говоря, совершенно невозможно. — Мы все скучаем по временами, когда вы дарили нам свой свет и праздность, — улыбка женщины нежная-нежная, не утраченная в череде жизненных невзгод и потрясений. — К слову, Аделинда, — Дилюк обращает участие к себе, — пока не забыл — если к полудню ветер не утихнет, стоит сказать Таннеру попрятать фрукты на складе и по возможности укрепить виноградники. — Хорошо Господин, — вместе с её голосом окна прошибает тихий гул от ветра, — интересно, кто сегодня не в милости у Лорда… Ох, Мастер Кэйа, Вы же не любите холод, а погода и правда не радует. Были заморозки. Моя душа спокойна, что эту ночь вы разделили в самой тёплой спальни поместья.       Кэйа заторможенно моргает.       И краснеет, потеряв всю свою обворожительную спесь. — Сэр, мы нашли письмо под дверьми, — мужчина, что ранее уходил, некстати вклинивается. Дилюк хмурится, — оно, похоже, ваше. И как его не сдуло…       Капитан благодарно улыбается — если и насторожился, то виду не подаёт. Лёгкой рукой разрывает печать — а вот на неё взгляд покрывается инеем, и сам он напрягается в плечах, — и молча зачитывает. «Наследнику клана Альберих и немилостивой богами страны. Встретимся после заката в «Доля Ангелов». Вкус вина из одуванчиков, пожалуй, единственная похвала, отданная мной народу гнусного предателя, и единственное, что сдерживает мою решительность от непоправимых действий. Ф.»