Подводные камни

— Если откажешься, я скажу деду, что ты ко мне приставал. От удивления Вадим даже поднимает взгляд от экрана телефона, приподнимает бровь и ждет хотя бы намек на шутку. Ждет и не дожидается, потому что внучка Дагбаева смотрит ему четко в глаза, с вызовом и попыткой взять на слабо. — Боюсь-боюсь, — жалобно отзывается он. — Ты же первая пубертатная язва, которая решила, что сможет шантажировать наемника в огромном и вседозволенном мире золотой молодежи. Она хмурит брови, темные глаза становится почти не видно из-за прищуренных век, а потом она тяжело вздыхает и моргает, в уголках глаз собираются слезы буквально по щелчку. — Он трогал меня здесь, — сбивчиво произносит она, прижимая ладонь к бедру почти у паха. — Я… я так его испугалась, дедуль… Он такой огромный, а в комнате никого рядом… и… эти его ручищи… — Понял-понял, — обрывает ее Вадим, махнув рукой. — Кончай свой спектакль. Юма хмыкает и губы тянет в довольной улыбке. — Ты меня не переиграешь, бугай. Еще пару мгновений назад она была такой жалкой, почти скукожившейся, а теперь смотрит на него свысока, пользуясь тем, что он сидит в кресле, и выглядит настолько довольной собой, что его это бесит. А еще она глядит на него совсем так же, как ее дед. И это не бесит — это почти восхищает. — Учти, меня ты все равно не напугаешь, — фыркает он, протягивая руку. — Конечно-конечно. Ты же ведь сможешь убедить моего деда, что наемники без стыда и совести, имеют высокий моральный кодекс. Юма отдает ему пистолет, и Вадиму даже долго в руках его крутить не приходится. Модель стандартная, пусть и явно купленная не с рук. Серийный номер спилен, а корпус утяжелен выебистым дизайном — такой хуйней только в мафии и занимаются. Нормальным людям не придет в голову портить оружие какими-то приметными понтами. Особенно то, у которого спилен серийник. Он вытаскивает магазин и еле сдерживается, чтобы не закатить глаза. — А стрелять ты собралась чем? Воображаемыми? Откровенная насмешка ее раздражает, он по взгляду видит, но Юма пропускает это мимо ушей. — Пистолет — детям не игрушка, — продолжает паясничать. Ждет, что она начнет убеждать его в том, что взрослая, что справится. Ныть и канючить, но вместо этого слышит: — Ты сам слышал, куда он меня завтра возьмет с собой. Если я облажаюсь… — Юма делает паузу и скашивает взгляд в пол. — Скажем так: я не имею права облажаться. Девчонке семнадцать, а ситуацию она оценивает абсолютно трезво и четко. И он бы даже похвалил, но знает ведь, что ей нахрен его похвала не уперлась. Свой «Глок» достает из наплечной кобуры, меняет магазины местами и кивает в сторону двери. — Ну-ка пойдем выйдем тогда. Не хватало еще устроить пальбу по дедовым вазам, как думаешь? При других обстоятельствах это прозвучало бы как шутка, но Юма шутить точно не намерена. Из дома они выходят молча, в какой-то момент она уходит чуть вперед, и он ловит себя на том, что идти за ней даже не унизительно. Терпеть же всегда не мог, когда вчерашние дети им помыкают, считая, будто если он работает на их родителей, то малолетним пиздюкам теперь можно все. Да и все еще терпеть такое не может; но почему-то соглашается ей помочь, почему-то идет за ней и даже не шутит, что она себе этой штуковиной по зубам зарядит от отдачи. Она доводит его до старой беседки и оборачивается, протягивая руку. Совсем как он, сидя в одной из множества гостиных в доме. — Может, лучше мой возьмешь? — подтрунивает он. — Эта херабора весит-то побольше. Но она упрямо мотает головой и ждет, что он отдаст ей пистолет. Вадим фыркает, магазин вытаскивает и протягивает ей оружие. — А как же?.. — начинает Юма, но он ее перебивает. — Ты сначала держать его научись, а потом стрелять. У меня учебных пулек нет, принцесса. Все только боевые. Она ежится. Он видит, как ее передергивает в плечах, хотя она и старается храбриться. Да она же ребенок еще, господи блядь. Самый натуральный ребенок — и от этого осознания становится почти не по себе. — Куда-нибудь туда целься, — говорит он, указывая в сторону, а сам старается гнать от себя приступ морали в сторону. Не его это дело, не за это ему платят. Хочет ее дед взять ее с собой на разборки, так и не Вадиму об этом думать. За «думать» не платят. Уж точно не в этом случае. Юма переводит пистолет в сторону, выпрямляет руку, и он громко выдыхает, от чего моментально пересекается с ней взглядом. — Будешь на такой прямой держать — точно сломаешь при отдаче. Он не шутит, не издевается. Даже не трогает ее почти. Поправляет и стойку, и ствол, обходит ее несколько раз — и надо отдать ей должное, потому что она не артачится. Не огрызается, не пытается сделать вид, что знает больше него, а действительно учится. Он показывает ей, как поставить на предохранитель и как снять. Как разобрать и как собрать обратно — без магазина все еще. Даже как ноги расставить — и то показывает. И ведь подумать никогда не мог, что придется снова кого-то чему-то учить. В последний раз педагогическая практика была в универе, когда ему нужно было аспирантуру закончить. Но Юма и правда схватывает. Дергается только, будто током ударенная, когда он вставляет магазин в пистолет и тот щелкает. — Ну что, поиграем? Он щерится почти как кот, но у нее даже уголок губ не вздрагивает. — И что теперь? — Как что? Теперь стреляй. Ты же не думала, что будешь просто стоять красивая со стволом в руках? Она мнется. Скашивает на него взгляд, но стрелять не торопится. — Куда-то конкретно? Вадим осматривается в поисках подходящей мишени, но ничего сносного не находится. — Не в дерево и не в здание только. А так — вообще посрать. Она прикрывает один глаз, старается унять нервозность — но руки не дрожат, а это уже хорошо. Он, честно говоря, и не помнит свой первый выстрел. Ни из тренировочного, ни из боевого. Облажался, наверное, как и все. Но ей же не по мишеням стрелять. Ей вообще, может, и стрелять не придется. Выстрел. Отдача. Ее руки почти не подкидывает. Он не знает, но почему-то уголок губ чуть приподнимает и довольно кивает, когда она поворачивает к нему голову. — Давай еще пару раз, чтобы с отдачей свыкнуться. Юма отворачивается, губы облизывает. Вадим почему-то ловит себя на том, что эта девчонка еще им всем покажет — и деду, и клану. Да и ему, чем черт ни шутит. С таким-то стержнем, как у нее, им всем еще несладко придется. — Промахнулась, — глухо произносит она после второго выстрела. — Да ты и не целилась толком, — хмыкает он, доставая пачку сигарет из кармана, и прикуривает. — Мишеней-то нет, вот и целить некуда. Вот если бы по мишеням пострелять, хотя бы в каком-нибудь клубе… — А мне дашь? — Сигарету? — насмешливо спрашивает он, поворачивая к ней открытую пачку, и выпускает дым в сторону. — Нет, по мишеням пострелять. И снова он ищет хоть какой-то намек на шутку, но Юма протягивает ему пистолет, поправляет выбившуюся от ветра тонкую прядь волос, которую никак в хвост не убрать, и смотрит совершенно серьезно. — Уверен, твой дед наймет тебе учителя получше, если решит, что тебе это нужно, — хмыкает он, зажимает сигарету зубами и принимается менять магазины. — Я хочу с тобой. Не нытьем, не капризами. Она говорит это так, будто имеет на него какие-то права. Им всем еще так, блядь, от нее достанется, думает Вадим, возвращая ей пистолет с пустым магазином, и докуривает. — Посмотрим, принцесса. Как вести себя будешь. — Я бы лучше посоветовала тебе хорошо себя вести, — хмыкает она, окидывая его оценивающим взглядом. — А то ведь знаешь, как оно бывает? — И как же? Просвети меня. — Не хотелось бы строить наше сотрудничество на одном шантаже, — уклончиво отвечает Юма. И он не удерживается — сначала усмехается, а потом нагло смеется прямо ей в лицо. Кидает окурок себе под ноги, даже не заботится о том, чтобы раздавить. — Если ты решила, что посадишь меня на короткий поводок своими угрозами, то советую пересмотреть свои решения. Может быть, кого-то тебе и удавалось продавливать под себя, принцесса, но меня так просто прибрать к рукам не получится. Он подмигивает ей перед тем, как вернуться на дорожку, ведущую к дому. И слышит ведь, что она не идет за ним, но от того еще больше почему-то хочется обернуться. Проверить, дожал или не дожал. Ему же полная пизда, если она и правда нажалуется деду. Его по частям закопают так, что даже собаки не найдут. Посягнуть на единственную внучку Баатара — это подписать себе долгую и мучительную смерть; и она прекрасно это понимает. Надо быть конченным, чтобы не понимать, чем может грозить немилость этой девчонки. И все же почему-то прекрасную историю своего почти-что-изнасилования она деду не скармливает. То ли избавляться от него не планирует, то ли что-то получше придумывает. Но обращать на нее внимание он начинает намного чаще. Вадим так и не понимает, что в этом и был весь план.