Strawberry love

      Чёрный чай, заваренный, кажется, уже целую вечность назад стоит на поцарапанной тумбочке рядом с незаправленной кроватью. В комнате бардак, творческий беспорядок, повсюду валяются скомканные листы, пустые банки из-под энергетиков, несколько исписанных ручек и стружка от карандаша. Красные от недосыпа глаза пробегаются по строчкам блокнота и почти слипаются, останавливаясь на слове «Облака». Чанбин задевает локтем стопку книг и та валится на пол, издав неприятный звук для ушей, привыкших к тишине. Тихое «блять» слетает с языка, отскакивая от стен, словно попрыгунчик. Чанбин, потягиваясь, разминает затёкшие кости и мышцы. Писать конспекты она так и не села, хотя думала, что в двенадцать сядет, вот в двенадцать тридцать точно. Полседьмого — Со вставать через час, за окном непроглядная тьма, словно рассвет и не собирается наступать. Остаётся только закинуться всевозможными таблетками, список побочек которых длиннее, чем её конспекты раза в два, пшикнуть риностопом (это не реклама, от него может быть зависимость) в нос и пойти готовить себе завтрак, чтобы не дай бог не свалиться в обморок на паре при одногруппниках.       Почему-то именно сегодня все решили доебаться до внешнего вида и указать на милипиздричискую (вот честно) дырочку на плече худи. Голова болит, как будто у Со в голове концерт чечётки, хочется просто по-человечески проблеваться, оставляя это состояние далеко позади.       Она распускает волосы, что чёрным водопадом опускаются на плечи, чтобы уже через мгновение собрать хвост заново, без петухов, чтобы идеально. Длинные волосы настолько мешают, будут они короче, и жизнь станет в разы легче, хотя бы с утра. В немытом зеркале отражается помещение с зелёной плиткой, его фоне лицо выглядит совсем уж болезненно. Чанбин трёт свои и без того красные глаза, кажется, капилляры лопнули. Хочется кому-то врезать, а кроме себя и собственной тени тут никого нет. И вообще все эти ваши снотворные и «выпей чашку молока на ночь» — херня полная. Бессонница — дело опасное, и рано или поздно приходящее к каждому студенту, Чанбин хотя бы старается проводить это время с пользой, записывая очередные рифмы.       Она пересчитывает мелочь, на проезд должно хватить. Можно сколько угодно бузить на жизнь, обвинять кого угодно в своих проблемах, но легче не станет. На душе все ещё хуёво, не плохо, именно хуёво, и как это состояние из себя вытащить, она не знает. Кажется, они уже срослись в единое целое. Жизнь состоит из чёрных и белых полос. Счастье и несчастье сопровождают нас на протяжении всего дня.       Отражение в витрине магазина даёт понять, что она сама как чёрная полоса: чёрная кепка, худи, — хотя стоило надеть что-то потеплее и, возможно, завтра Со проснётся с температурой под тридцать девять, — чёрные джинсы, даже колготки чёрные и ботинки тоже, мачеха бы сказала говнодавы. Конечно, в универе полно говна, но наступить на них нельзя, не этично, видите ли. От этого только сильнее тошнит.       Когда изображение начинает плыть, Чанбин останавливается, пытаясь хвататься за реальность, но уже становится поздно, когда в глазах темнеет, а тело неопределённо оказывается в воздухе.       Со нужна парочка секунд (минут, а лучше часов) чтобы подняться с кровати и понять, где она находится. В голове настолько пусто, что там даже не летают вечно жужжащие мысли. Даже не так противно и мерзко.       Лёгкие заполняет противный запах медикаментов, хочется открыть окно. Снова больница, белая палата.       — Ох, ты очнулась? Как самочувствие?       Блондинка сидит на противоположной койке с её толстовской в руках, та, наверное, грязная и оставит на одежде следы.       — Сейчас… — хочет она задать вопрос, но понимает, что в горле пересохло. Незнакомка спешит подать стакан воды, который находится на тумбочке.       — Я увидела тебя у магазина с гитарами и вызвала скорую, — она мнёт в своих руках худи Со.       — Мгм. Спасибо, — многословный ответ слетает с её губ раньше, чем Чанбин успевает подумать. Девушка качает головой.       — Знаешь, у тебя вид как у очередного злодея из Скуби-Ду, — та прикладывает указательный палец к губам, Чанбин не особо понимает, поэтому девушка продолжает, — мерзкий, — Со строит кислую рожицу, отчего девушка прикрыват рот ладонью, улыбаясь, — я имею в виду, что ты очень бледная и тебе бы отлежаться.       — Дорогая, а ты за меня волнуешься? — она шутливо пробегается по лицу незнакомки глазами, сама не знает зачем, запоминая черты.       — Ещё чего, — на чужих щеках виден небольшой румянец, — раз уж ты шутишь в такой ситуации, значит, всё и вправду хорошо, — худи остаётся лежать возле владелицы, а блондинка останавливается в дверях.       — Спасибо, — говорит не то чтобы громко, но в коридоре должны услышать, — а зовут-то тебя как?       — Хёнджин, — развернувшись, она вежливо поклонилась и покинула палату, по настоянию вошедшей медсестры. Что ж, их диалог, видимо, окончен.       Она понимает, что была права, потому что лежит безвылазно уже третий день в кровати, температура тридцать семь и восемь, это, конечно, не критично, но желание встать с кровати больше не становится. Вокруг валяются салфетки, вся тумбочка завалена блистарами от таблеток и вибрирующий телефон не даёт прийти в себя. Охота только спать, спать, спать так, чтобы никогда не проснуться. Голова, словно старый деревенский телевизор, не может поймать сигнал, а только шипит и показывает «метель». Мешающуюся влажную чёлку она убирает со лба. Надо поесть и принять лекарства.       Вот они, прелести взрослой жизни, к которым она так рвалась из родного города, оставляя всё позади (по правде, это всё ещё лучше, чем было). Всё вышло немного скомканно: ей исполнилось девятнадцать, когда новая пассия отца вышвырнула за двери, как какую-то собачонку, иди, мол, куда хочешь, только перед глазами не мельтеши. Учебу всё ещё оплачивает отец, поэтому получать плохие оценки сродни смерти, которая, как оказалось, уже дышит в затылок. Город сам по себе небольшой, но в нём много переулков, в которых легко запутаться. Она часто путается и, кажется, вот та точка, когда запутаннее уже некуда. В конце концов, для чего это?       Чайник кипит на кухне, означая, что нужно вылезать из-под пушистого, тёплого и мягкого одеяла прямо сейчас.       Пять дней отдыха, которые она себе обещала, растягиваются в неделю, а потом в месяц, который грозится перекатить во второй. Она почти чувствует себя нормально (если убрать постоянный страх поднять телефон и поговорить с отцом), даже пританцовывает под нелепую песню, пока готовит омлет. Мысли бегут сплошной строкой, а не сбиваясь в кучки, досаждая, как обычно, бессонница, потихоньку отступает и кажется, что начинается белая полоса, скоро всё окончательно наладится, а с неба упадёт миллион долларов — такой расклад не удивил бы девушку. Она становится намного активнее — последствия болезни? О, может быть. По утрам надевает любимый спортивный костюм с нашивками, включает любимый трек и бежит несколько километров. Учитывая то, насколько она раньше не тяготела к знакомствам, и как сейчас, смело сжав лямку сумки, подходит к однокурснику, наверное, оно становится для неё важнейшим открытием в жизни, потому что, оказывается, есть люди, которые согласны с ней дружить просто так, не ради какой-то призрачной выгоды. Феликс немного (много) любит обниматься, часто звонит, спрашивая, как настроение, суёт нос в чужие дела. Как будто заполняет лучиком света её жизнь настолько, насколько позволено. Он увлекается музыкой и фанатеет по гёрл-группам — ну не парень, а мечта, согласитесь. Так и вышло, что Феликс вечно торчит на подработке у Чанбин в небольшом магазинчике с гитарами, сочиняя рифмы и тексты вместе. Она была рада, когда ей подвернулась эта работа в прошлом семестре, потому обожает музыку и гитары, играть, правда, не умеет. Ещё лет в шестнадцать мачеха ломает гитару из-за того, что это отнимает слишком много времени и всё внимание должно уделяться учебе. Скандал удаляется быстро покупкой нового телефона с её стороны и «я могу тебя выгнать из дома прямо сейчас».       Феликс иногда бывает слишком неугомонным, таскает её по магазинам и кафешкам, пробуя на вкус новые блюда (будь проклят тот перец из китайского ресторана), остаётся у неё на ночёвках с просмотром мультиков дисней. И просто невозможно не сдаться этим глазам и «пожалуйста, нуна». Его внешность и голос настолько противоположны, но вместе с тем этот парень имеет непонятный шарм притягивающий взгляд.       Феликс сползает с прилавка, шипя, когда Со бьёт его рукой по бедру, ибо нечего. Ну что за ребенок?       — Ты опоздаешь на автобус, — бурчит Чанбин, недовольство и усталость отображается на её лице.       — Если я опоздаю, то нуне придётся приютить меня.       — Нет, ты будешь спать на улице.       — Жестоко.       — Справедливо.       Феликс улыбается своим мыслям, подхватывая рюкзак, машет старшей на прощание и выбегает из магазина. В прогнозе говорилось, что будет дождь. «Зонтики для лохов» — думала Со утром, поэтому не взяла. Её рабочий день подходит практически к концу, и…       Звон колокольчика оповещает, что нет. Чанбин с дежурной улыбкой поворачивается и застывает, как и девушка перед ней. Несколько секунд слышно только спокойную музыку включенную на фоне.       В голове на повторе крутится «Хёнджин» высоким голосом. Чанбин, рассматривая девушку, подмечает новое окрашивание с красными прядями волос. На самом деле Со ни раз вспоминала девушку, только вот признаться в этом не могла не то что кому-то другому, а даже самой себе, словно что-то из разряда вон выходящее. После их встречи осталось чувство незаконченности, незавершённости.       — Хёнджин? — хотя девушка уверена, что это та самая, которая зачем-то поехала с ней, а после ждала в больнице, пока Со проснётся, всё же решает уточнить.       — Чанбин, — она произносит это так просто, и Со непонимающе косится, пока та не указывает на её бейдж, — смотрю, ты уже чувствуешь себя получше? — у неё даже улыбка милая.       — Не так уж и плохо.       — Приятно познакомиться?       — Даже очень.       Это «приятно познакомится?» с запахом ванили в блёстках, и Чанбин всё ещё немного недоверчиво глядит на девушку, пришедшую в магазин.       Точно, магазин, губы складываются в тонкую линию и:       — Ты же зачем-то пришла, так?       — Ох, точно, тебя увидела и всё из головы вылетело, — она много жестикулирует и улыбается, — мне нужны струны для гитары.       Ночное знакомство перетекает в ночную прогулку после закрытия магазина. Пока все прохожие бегут домой, спасаясь от внезапно начавшегося дождя, они стоят пару минут под козырьком какого-то круглосуточного.       Чанбин покупает одно клубничное, одно шоколадное молоко и пакетик желейных мишек, откуда все зелёные достаются ей («кто их вообще любит» — возмущается Хёнджин). На улице включены фонари, капли дождя бьются об асфальт, изредка мимо них проезжают машины. Только сейчас девушка замечает их разницу в росте, наверное, она смотрится как гном рядом с ней.       Хёнджин всего на год младше неё самой, как оказалось, тоже приехала в город, сбегая от родителей, с поступлением провалилась и ждёт следующего года — у неё и правда жизнь не малина и ни чуточки не сладкая, но она так ярко улыбается, когда говорит, что это мелочи. Касается запястья с разноцветными браслетами. Чанбин впервые видит кого-то настолько яркого в этом городе.       — Если так пойдёт, — она смотрит на идущий дождь, выставляя руку, ловит капли на ладонь и, смешно морщась, вытирает руку о юбку, — домой мы не попадём.       В магазине все зонтики уже разобрали. «Домой идти далеко» — думает Со, стукая носком кед асфальт. Хёнджин щёлкает пальцами.       — Есть один вариантик, но придётся слегка пробежаться, готова? — Со кивает, не раздумывая, и чужая рука хватает её собственную. По телу пробегается непонятное тепло.       Одежда намокает быстро, пока они бегут, шлёпая по лужам, она запоминает, что пробегает квартала три, останавливаясь у многоэтажки. Одежду хоть выжимай. Дождь, кажется, не собирается останавливаться. Домофон пару раз пищит, и они заходят внутрь. Можно выдыхать. Мокрые носки чувствуются неприятно.       — Пять этажей вверх и мы на месте, — положив руки на коленки, она пытается отдышаться.       Со морщится. Она бегает по утрам, но такой марафон её сердцу противопоказан так же, как и пары физ-ры, которые она с удовольствием пропускает.       — Только ты, это, будь аккуратнее, — предупреждает Хван, и Чанбин остаётся только неопределённо сглотнуть и пойти наверх.       Ступеньки — это новый уровень ада.       — Пароль? — раздаётся за дверью, когда они останавливаются на нужном этаже. Чанбин неопределённо моргает. Краска отлупилась, стены в надписях.       Хёнджин закатывает глаза.       — Пароль.       Некоторое время стоит полная тишина, а потом раздаётся щелчок и высовывается голова девушки с двумя хвостиками. Большие глаза с недовольством бегают по Хван, щёки в наклейках и сама она уже одета в пижаму. Розовую пижаму с крылышками на плечах, напоминая фею или русалочий хвост, на ногах тапки с ушами кролика. Почему-то эта картина заставляет улыбаться.       — Как ты угадала? — спрашивает она, пока Хван входит по-хозяйски в квартиру, подзывая Со, — А это?       — Я угадала? — Хван расшнуровывает кроссовки, — Ты могла не впускать меня, даже если бы назвала правильный вариант, в любом случае я не знала правильный ответ. А это Чанбин, — девушка кивает, будто «а это Чанбин» многое объясняет.       — О, умно — эта девочка с хвостиками чешет затылок и сама затаскивает Чанбин внутрь, Со кажется, что в настоящий мир она больше не вернётся, — Джисон, кстати.       Когда Хёнджин возвращается из ванны, то застаёт чудеснейшую картину: две девочки в розовых пижамах с разноцветными резинками и наклейками на щеках сидят и смотрят мультик. Одежда повешена на сушилку, а Чанбин дают розовую пижаму с уточками.       — Она заперла свою сестру на луне?       — Да.       — Ахуеть.       — Да.       Хёнджин тыкает в сердечко на чужой щеке и видит в глазах мольбы о спасении, но увы и ах, это случается со всеми, кто знает Джисон, ей остаётся только пожать плечами и засунуть в рот зефиренку из тарелки, приклеить на щёки розового единорога.       — Пойдём взрывать сосиски в микроволновке? — девушка смотрит горящими глазами на Чанбин.       — Джисон, ради Селестии, кушай зефир, — Хёнджин уже снимает тапочек в виде утки, готовая кинуть в подругу, та с недовольной болтовнёй садится на место.       Хёнджин забегает в магазинчик к Со по выходным и иногда по средам в перерыв, занося кофе или упаковку разноцветных скитлз.       Чанбин грозятся зарплату убавить, если так часто будет отвлекаться, девушка только неловко улыбается, ведёт плечом и просит подождать конца смены.       Не то чтобы они часто видятся, но если у обеих есть свободное время, то кино, парк или кафе становятся их планом на вечер, если Со пытается отказаться, то Хёнджин дует губы, закатывает глаза и театрально хватается за сердце. Как ребёнок, которому не купили игрушку в магазине. И отказать ей невозможно (это так, для справки). Хёнджин играет с подростковых времён на гитаре, потому что в детстве увидела по телевизору Битлз, которые стали для неё кумирами (и являются до сих пор), в старшей школе познакомилась с Джисон, которая играет на барабанах, и позже, через объявления и знакомых, отыскалась Крис. В таком составе они уже практически год, как узнаёт старшая. Хёнджин напоминает парк аттракционов: всё яркое, мигает, еда не очень, но зато очень захватывающе и весело. Когда девушка берёт в руки гитару, то словно преображается. Её обычный образ, несмотря на крашенные волосы и несколько серёжек в ушах, смотрится довольно мило за счёт лёгкого платья или светлых джинс. Сценический же образ — это тот, на который хочется молиться, встать на колени, ну правда: макияж подчёркивающий глаза, юбка с оборками, колготки в сетку, губы в красной помаде. Но кое-что остаётся неизменным всегда — Хван Хёнджин прекрасна в любом образе, потому что она чёртово искусство, родинка под глазом, морщинки, появляющиеся, когда она улыбается, неизменный запах клубники или ванили. Чанбин рада, что может смотреть на неё во время репетиции. Когда она начнёт играть, душа Со покинет бренное тело, отправляясь в путешествие. Потому что музыка у девочек и вправду потрясающая и необычная, как и они сами.       Где-то в начале августа Со понимает, что скучает, но у младшей сейчас проблем по горло, поступление, выступление в баре с группой и вечные вопросы от родителей. Они видятся слишком редко, что выбивает Чанбин, привыкшей проводить время с младшей из колеи, чтобы она под боком, чтобы рассказывала и громко смеялась с собственных шуток, закатывала глаза и морщила лоб, когда злилась на неправильно составленную строчку песни.       Чанбин окидывает комнату взглядом. Бардак. Смятые листы опять заполнили помещение, все строчки в них перечёркнуты. Нужных мыслей в голове нет совсем, пора танцевать с бубном, чтобы их призвать. Она так давно не писала ничего стоящего. Зато Феликс, как настоящий друг рядом, готовит рамён или печёт брауни, рассказывает все последние новости, пока Чанбин пережёвывает и запивает чаем, пытаясь вежливо улыбаться. Он всё понимает и не давит.       Хёнджин остаётся проигнорированной пару раз, затем ещё несколько, и Чанбин становится неловко набирать чужой номер или отвечать на сообщения. Как разбить скорлупу, за которой прячется Чанбин, не разбив её саму? Задачка. А у Хёнджин с точными науками не лады ещё со школы, но это не значит, что она опустит руки.       В середине осени Чанбин оказывается у Хёнджин в квартире. Играет расслабленная музыка и атмосфера, в принципе, какая-то наводящая на разговор. Перед её лицом чашка ароматного ягодного чая, а напротив родное лицо со знакомой улыбкой. Когда она появилась на пороге, то думала, что прогонят и к чёрту все эти поздравления с поступлением, а её тепло обняли, она чуть не расплакалась, если уж быть совсем откровенными. Хёнджин перед ней всё та же: пахнет ванилью и немного клубникой, одета в огромную домашнюю футболку и спортивные штаны, корни волос отросли разве что. Хёнджин в объятиях прижимает к себе ближе и кажется, что воздух вот-вот закончится.       — Сырость не разводи, — лепечет она, Чанбин замечает в уголках глаз кристаллики слез, — я тоже скучала.       В комнате Хван куча мягких игрушек, почти идеально заправленная кровать и полка, заполненная книгами, стены украшают виниловые пластинки и плакаты, на которых она узнаёт Битлз, романсов, плакаты с к-поп группами и несколько неизвестных ей артистов и огромный плакат с премьеры недавнего фильма. Тут и там валяются исписанные листы и несколько рисунков приклеены к стене над рабочим столом, косметика так же валяется то тут, то там, Чанбин будто и не вылезала из своего дома.              Они сидят на кровати младшей, переговариваясь о всех произошедших событиях, которых оказывается не так уж и много: Крис сломала ногу и теперь восстанавливается, а Джисон купила билеты на концерт желанной группы. Её зовут на ближайший концерт (как их басистка поправится) и укладываются на колени, потому что «у тебя такие удобные ляшечки, онни», Чанбин краснеет и отводит взгляд.       Со невольно запускает руку в волосы младшей, оттягивая пряди и зачёсывая их назад, когда они говорят про покраску и осветление. Румянец расползя поперёк лица, только Чанбин смотрит на её губы в бальзаме, кажется, крыша начинает медленно, но верно отьезжать.       — Я уже год как хочу свои волосы отрезать, — признаётся она, проводя рукой вдоль хвоста, — мачеха говорила, что ничего красивее волос во мне всё равно нет.       — Ты вся красивая, — Хёнджин, поднимаясь с нечитаемым выражением лица, подходит к подоконнику, разгребает весь творящийся там ужас и достаёт расчёску с парикмахерскими ножницами, — если ты не против, — говорит, прикусив губу, не то чтобы Чанбин против, просто это немного неожиданно. — У меня ещё есть осветитель и краска, синяя, — добавляет.       — Давай, — только и остаётся сказать Со, поднимаясь с кровати.             Почему бы и нет?       Чанбин в голове крутит, что вблизи лицо Хёнджин очень красивое, пальцы длинные и мягкие, касаются её подбородка. В воздухе всё ещё летает запах химии, волосы остаются чуть мокрые, а чёрное полотенце летит прямо на голову. Десять из десяти за бросок, все трибуны в восторге.             Со настолько волнует то, что их лица так близко? Должно ли?       — Ну и что ты дёргаешься? — возмущается, смотря в чужие глаза.       — Да так. Пахнет вкусно.             Хёнджин улыбается.       — Это блеск для губ, ухватила по скидке, — и на автомате облизывает губы, — с клубничным вкусом.             Пиздец.       — Прямо-таки со вкусом? — нервно.       — А что? Попробовать хочешь? — Хван убирает полотенце, поправляя волосы пальцами, короткие пряди ощущаются непривычно легко. Руки старшей на плечах испорченной ткани футболки не позволяли вертеться на стуле.       Да, очень хочет на самом деле.       Хёнджин однозначно не привыкла ощущать на своих губах чужие.       Чанбин не привыкла чувствать блеск с клубничным вкусом на своих.       Футболка комкается под чужими ладошками, потому что Со притягивает ближе, и Хёнджин думает, что к такому можно запросто привыкнуть.       Когда этот невинный поцелуй разрывается, обе девушки смотрят друг на друга с покрасневшими щеками.       — Ещё раз, — непонятно от кого прозвучало первее.       Руки Чанбин сцепляются в замок на чужой шее. Хёнджин берёт все под контроль, направляя Со в поцелуе, иногда кусаясь, наверное, за потраченное время. Она ёрзает на стуле и улыбается в поцелуй, наслаждаясь сладкими полустонами сверху.       Голова начинает кружиться от нехватки кислорода, они понимают что придётся отстраняться друг от друга. Чанбин, вдыхая, не отводит своих глаз от лица, находящегося настолько близко, что хочется поцеловать вновь. Она не может противиться этому чувству, целуя чужой нос и щёки.       — Надеюсь, теперь ты в моей квартире станешь частым гостем, — Хван ласково перебирает пряди чужих волос в своих пальцах.