Как Мастер и Маргарита

С момента исчезновения Левы прошло два месяца, три дня и восемь часов

Шура смотрит, как стакан выскальзывает из ослабевших пальцев и будто в замедленной съемке летит на кафельный пол кухни. Он видит, как стекло разбивается на мелкие осколки, как они разлетаются по кухне, оставляя за собой веер блестящих в свете лампы брызг. Он думает, а возможно ли человеку разбиться также, разлететься тысячью осколков и больше не быть? И если да, что может привести к этому? Шура склоняет голову и как-то совсем рассеянно переводит взгляд со своих пальцев, из которых выскользнул стакан, на осколки на полу. Он сам — уже разбился или еще держится? Да нет, видимо держится еще, но прекрасно знает, что разобьет его. Точнее, добьет окончательно уже и так треснувшее стекло. Из меланхоличных раздумий о бытие человеческом, осколках стекла и стаканах его выводит тихое поскуливание. Шура вздергивает голову, резким движением заправляет за ухо прядь волос и смотрит на пса, замершего в кухонном дверном проеме. — Стой там, — хрипло приказывает он. — А то порежешься. Бутч покорно садится в дверях и внимательно смотрит, чуть склонив голову. Шуре иногда кажется, что пес понимает куда больше всех окружающих его людей вместе взятых, слишком уж умный и осознанный у него взгляд. Шуре жаль, что Лева не видит, как его собака выросла. От мыслей о Леве по рукам снова проходит дрожь, как это бывает обычно, когда такие размышления выходят на первый план. То есть, Лева в его голове присутствует постоянно, перманентно и никуда не девается, но Шура добился того, что большую часть времени это происходит больше фоном. Есть, но не передергивает и не мешает дышать. А иногда бывает так — одна короткая мысль вытаскивает вперед все остальные. Это как с фоново работающим телевизором — ты можешь не смотреть, что там происходит, и не слушать, но стоит разуму зацепиться за одно слово, и все, ты уже оказываешься втянут в то, что говорят с экрана. «Отлично, — думает Шура, убирая стекло с пола. — Если забивать голову всякими тупыми сравнениями, определенно становится лучше» Профессионально врать Шура научился еще в детстве, правда, другим людям, а вот вранье самому себе довел до профессионализма, когда пропал Левчик. Возможно, так действительно становилось лучше, потому что, если думать о всякой бессвязной невнятной херне, самая главная мысль оказывается погребена под этим мусором. Ну, это как лежать с переломом ноги. Пока ты лежишь на кровати ровно и не шевелишься, боль в пострадавшей конечности затихает, но стоит только пошевелиться… Ну, вот. Нужно еще больше сравнений. Мусор в голове забивает всю боль от осознания. Шура убирает все осколки с пола, проверяет кафель ладонью. Даже не за себя беспокоится, за себя он давно не беспокоится, главное, чтобы собака не порезалась. Никогда ведь не хотел заводить такое крупногабаритное домашнее животное, но обстоятельства сложились так, как сложились. Он садится на пол, приваливается спиной к кухонному гарнитуру и легко похлопывает ладонью по своей коленке. Бутч подходит медленно, будто вальяжно, и устраивается рядом, прижимаясь теплым боком к бедру и устраивая морду на колене. Шура закуривает. — Между прочим, твой хозяин бы меня прибил за то, что я курю прямо тебе в морду, — говорит он. Бутч скулит, будто это не он не выпускает Шуру курить на балкон, сразу изводится весь, царапает дверь и всем своим видом показывает, что ему не нравится, что Шура так делает. И на самом балконе ему тоже не нравится. Шура тушит сигарету в чашке с водой, слушает шипение и отстраненно думает, что в этой квартире уже так давно так тихо, что он слышит, как тухнет от воды сигарета, как на улице ездят машины, как стучит собачье сердце. Можно было еще сказать, что он слышит и свое сердце, да только вот Шура не уверен, что оно бьется. В этот момент в голове всплывают строчки одного из хитов Саши Васильева, ну там, где про то любой обманчив звук, страшнее тишина… Когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина. И черный кабинет, и ждет в стволе патрон, Так тихо, что я слышу, как идет на глубине вагон метро. На площади полки, темно в конце строки, И в телефонной трубке эти много лет спустя одни гудки. — Только Саши Васильева в голове мне для полного счастья не хватало, — вслух говорит Шура. Бутч согласно ворчит. Только Саши Васильева им для полного счастья тут не хватало. Справедливости ради, даже просто для счастья им не хватает только Левы. Только бы он вернулся, а больше ничего, по сути, оказывается и не нужно. С момента его исчезновения прошло одновременно так много и так мало, в полиции ничего толком не сообщают, и Шура подозревает, что они находятся в тупике. Никаких зацепок, никаких версий, абсолютно полный ноль без палочки. Он сам часто сидит и думает, перебирает варианты, понять пытается, что могло произойти. Это было похищение? Так зачем, почему никто до сих пор не предъявил никаких требований? Похищение не с целью выкупа? Тогда опять же кто? И почему в самом начале в квартире было так, будто Лева просто исчез? Никаких следов сопротивления, не мог же он уйти с ними, кем бы они ни были, просто так? Или мог? Что вообще произошло в тот злополучный день, почему Лева отказался от услуг водителя? Не мог же он сбежать, правильно? У Шуры слишком вопросов, на которые он не может дать ответа, и это его бесит. Хотя, отчасти, где-то в глубине души он боится узнать на них ответы, потому что реальность может оказаться суровой сукой. А так у него все еще есть надежда, огромная, больная, безумная, что Лева вернется. Шура не знает как, когда, просто однажды его лучший друг перешагнет порог своей собственной квартиры, и все будет как раньше. Как раньше, конечно, ничего не будет, но верить в это ему никто не запрещает. Ася за все это время приезжала лишь единожды. Тогда Шурику пришлось покинуть квартиру, в которой он весьма прочно обосновался, и уехать к себе, потрепав за ушами Бутча. Впрочем, без пса он пробыл не долго, уже буквально через пару часов ему позвонила Ася и со слезами в голосе потребовала сделать хоть что-нибудь — Бутч, лишившись человека, с которым делил боль от утраты хозяина, не принимал никого больше и скулил, практически сам плакал. Оставить и пса, и жену друга в таком положении Шура не мог, поэтому в скором времени собака оказалась дома уже у него. Смысла в приезде Аси Шура не видел. Ничем следствию она помочь не могла, только всхлипывала постоянно, утирала глаза платком и тяжело вздыхала, то и дело переставляя вещи в квартире. В этом Шура, кстати, тоже смысла не видел, по его размышлениям лучше бы все осталось так, как было. Но все же именно Ася была хозяйкой квартиры, поэтому перечить женщине он не стал. Единственным плюсом могло бы быть их совместное обращение и на телевидение, и на радио, но даже это не принесло никаких плодов — Лева будто бы действительно провалился сквозь землю. Испарился из своей собственной квартиры. Ася уехала через неделю обратно к детям в Испанию, а Шура вместе с Бутчем перебрался обратно. Так было спокойнее, и взгляд Лизы не чувствовался. С одной стороны, Шура прекрасно понимал, что супруга его жалеет, а с другой, чувствовал, что ее вся эта ситуация начинает потихоньку раздражать. Конфликтов с Лизой не хотелось совершенно. И вот сейчас Шура поднимается с пола, наливает Бутчу в миску свежей воды и снова закуривает. Возможно, стоило жить дальше. Или хотя бы пытаться, но дело заключается в том, что он понятия не имел, как это делать. Они шли бок о бок больше тридцати пяти лет, и даже когда между ними лежал океан и свистели израильские пули, они оба знали, что есть друг у друга. Что жизнь не кончится завтра, что она у них будет длинной, что однажды они все равно встретятся. Они встретились. И жизнь все эти годы была практически одна на двоих. Точнее, может быть, эта формулировка не была верной — жизни были разными, разными — отчасти — были компании, семьи, но при этом были они — Шура и Лева, и по отдельности ни они сами, ни кто-либо еще их представить не могли. И вот теперь Шуре нужно пытаться как-то быть дальше без Левы. Научиться жить, а он не знает как. Да и не хочется, если признаться честно, строить какую-то новую жизнь, если в ней нет такого очевидно важного пазла. Это как пытаться нарисовать картину, не имея в своей палитре какого-то важного, базового цвета. К примеру, белого. И опять сравнения, которыми можно заглушить важнейший итог этих размышлений — без Левы не получится. Да, течение жизни не прекратится, но будет ли это та жизнь, жизнь Шуры? Очевидно, что нет. Впрочем, таким мыслям Шура поддается слишком редко, потому что вера в нем еще сильна. Лева вернется, прошло не так уж много времени, и нет, он не собирается вспоминать статистку, которую ему однажды привели следователи — если человека не смогли найти в течение первых нескольких дней, то вероятность того, что он окажется живым, когда — если — его найдут, резко сокращается. Плевать ему на эту статистику. Его Лева жив, и его Лева вернется. Иначе и быть не может. Иначе это все не имеет никакого смысла. Ему сейчас вся жизнь кажется одним сплошным кошмаром, долгим, липким, не страшным в прямом понимании этого слова — без монстров, без падений с высоты, пауков, змей, больше психоделическим, который никак не заканчивается, и проснуться Шура не может. Точнее, он засыпает и просыпается каждый раз в этом кошмаре, где его лучший друг просто растворился из своей квартиры, оставив недопитый чай, сигареты, собаку и ни одного ответа на интересующие всех вопросы. Сигарета неприятно обжигает пальцы, Бутч тыкается лбом в коленку, Шура выходит обратно из своих мыслей. Тошно. Голова гудит противно, ему бы поспать нормально, да только вот не выходит ничерта. Все прошедшее время сон обрывистый, поверхностный, вязкий при этом — ни уснуть нормально, ни проснуться. Это порождает неясные сновидения, ни одного сюжетного, только тени, едва слышный шепот, в котором не разобрать слов — будто лес шумит. Что-то осознанное приходит только на исходе первого месяца, когда Шуре кажется, что он проваливается наконец куда-то глубже. Ему снится Лева. Левка чуть похудевший, заросший щетиной, с синяками по всему лицу и разбитой губой, только глаза у него такие же яркие, и смотрит он на Шурика как раньше. — Я так много не успел тебе сказать, — шепчет Лева, протягивая к нему руку. Шура пытается дотянуться, но не может, и сделать шаг тоже, а до ладони Левки остаются лишь какие-то считанные сантиметры. — Левушка, — зовет он его. — Возвращайся? Мы так тебя ждем… Лева лишь улыбается так грустно-грустно и отступает назад, качает головой. У Шуры разрывается сердце, потому что он теряет его, теряет часть своей души, когда Левка медленно отступает назад, позволяя туману окутывать себя все сильней. Он кричит, пытается его остановить, но все бесполезно и так больно… … Шура просыпается и осознает, что по лицу впервые за все эти долгие дни катятся слезы. Он даже не пытается их стереть, позволяя влаге медленно течь по щекам и вискам, пропитывать подушку. Бутч под боком лишь тихо скулит и будто тоже плачет. В эту ночь заснуть Шура так и не может, крутится на диване, ему то холодно, то жарко, то почему-то дико, мучительно страшно, и квартира будто бы наполняется какими-то неясными тенями, в чьем шепоте угадывается его имя. Или Шуре только кажется. Снится. На утро, когда блеклое солнце освещает комнату, он решает, что это было лишь продолжением сна, а сам он находился в полудреме. Лева не снится ему недели четыре. За это время Шура успевает пережить тот самый приезд Аси, визит в морг на якобы опознание, очередную порцию седых волос в бороде и осознание, что он начал вслух разговаривать с Бутчем. Когда, в один таких моментов, Шура ловит себя на том, что вполне серьезно что-то говорит псу, он даже пугается и опять же вслух спрашивает, а не признак ли этого того, что ему пора наведаться к мозгоправу. Бутч не отвечает, только лбом его под коленку пихает, мол, не придумывай глупостей, с кем тебе еще разговаривать, если ты сейчас практически ни с кем не общаешься? Впрочем, Бутча Шура считает весьма разумным и умным, а разговоры вслух помогают окончательно не зарыться в себя. И справедливости ради, общаться действительно ни с кем не хочется. Перед сном они выходят прогуляться. Ветер прохладный, задувает под пальто, и Шура выше поднимает воротник. На улице уже царят сумерки, и Бутч ведет его в свой любимый парк, где они так часто гуляли с Левой, пока тот… Пока тот. Шура отпускает лабрадора побегать, а сам устраивается на скамейке. В одном ухе у него привычно закреплен наушник, песни в плейлисте сменяют одна другую, там что-то до боли знакомое и родное, новое сейчас он не воспринимает вообще. Фонари еще не зажглись, и парковая дорожка погружается в полутьму. Шура слышит, как совсем рядом возится Бутч, а сам смотрит вперед, между деревьев. Взгляд медленно начинает расплываться. Он залипает вперед, рассеянно водит глазами. И внезапно цепляется за неясные тени, которые будто танцуют вокруг деревьев и между ними. Это выглядит странно, он даже не может определить тени чего это, просто более темные сгустки воздуха. Это непонятно, сейчас нет никаких источников освещения, способных создать подобное, но это не кажется Шуре волнующим. В голове все снова плывет, и слова очередной песни сливаются в единый гул, становятся тише вместе с музыкой, превращаясь вновь в шепот и треск. В этот момент он будто просыпается, вздрагивает всем телом и трет глаза. Тени исчезают. Песня возвращается в норму. Шура рассеянно пару раз открывает и закрывает глаза, хлопает себя по карманам и достает сигареты. — Спать надо больше нормально, — бурчит он сам себе, а после поднимается с лавочки. — Бутч? Бутч, ты где? Пойдем домой. Пес выныривает из ближайших кустарников с палкой, зажатой в пасти, но весьма культурно оставляет ее рядом со скамейкой. Он тихо поскуливает, лижет шурины пальцы. Домой — это хорошо. Дома всегда тепло и должен кто-то ждать. У них все совершенно наоборот. Только в этот раз странно, Бутч будто бы видит что-то в тех самых деревьях, куда до этого смотрел Шура, не идет следом за ним, а припадает к земле на передние лапы и рычит, хвост напряжен. Шуре приходится вернуться и присесть рядом с псом, всматриваясь туда снова. Естественно, он ничего не видит, а в этот момент включаются уличные фонари, освещающие дорожку. Среди деревьев ничего нет. Никого. — Ну, ты чего? — он треплет лабрадора за холку и цепляет поводок к ошейнику. — Нет там ничего. Пойдем домой, говорю. Бутч смотрит куда-то туда еще несколько секунд, рычит, но потом отфыркивается совсем по-человечески и тянет Шуру подальше от этого места. Оба напоследок невольно оборачиваются. На дорожке и рядом с ней в кустах все еще ничего нет. И никого тоже. Дома Шура моет Бутчу лапы, пьет свой традиционный вечерний чай и пытается работать. Это никто не отменял, и даже если абсолютно вся деятельность группы Би-2 сейчас свернута по понятным причинам, у него все еще есть чем заняться. В какой-то степени это помогает разгрузить голову одним и загрузить другим, поэтому Шура почти мгновенно забывает об инциденте в парке. Ничего по сути ведь не произошло, просто показалось от хронического недосыпа, слегка поехал разум, бывает. Не страшно. Он заканчивает уже ближе к двум часам ночи, потягивает затекшую спину, гладит уснувшего рядом Бутча и тоже устраивается спать. Шура принципиально не занимает хозяйскую кровать, хотя там у Левки ортопедический матрас, и он подозревает, что проблема со сном может вытекать как раз-таки из не самого удобного дивана, на котором он ютится уже больше двух месяцев минус та неделя, когда здесь была Ася. Но занять кровать Левы для него кажется чем-то совсем неправильным, будто ты вторгаешься в хозяйские владения без ведома их хозяина. И нет, то, что он живет в этой квартире уже больше восьми недель, не считается. Это другое. Сон укутывает в свои объятия практически сразу же, только вот долгожданного отдыха разум и тело не получают. Шура распахивает глаза, но оказывается вовсе не в левкиной квартире с Бутчем под боком, а том самом месте, которое он видел в своем первом сне, когда ему явился Лева. Те же какие-то полуразрушенные развалины, только сейчас он видит все четче и ощущает все гораздо четче. Он бы сказал, что это больше похоже на какой-то старый, разрушенный каменный дом, у которого остался фундамент да чудом уцелевшие части стен. Впрочем, Шуре сложно судить, ему не видно всего, но с одной стороны сквозь поврежденную каменную кладку пробивается какая-то зелень, кусты, а по самим стенам растет склизкий мох. Стекол в окнах нет, и ветер протяжно завывает где-то под крышей, и холод пробирает до костей. Шура ежится, прячет руки в карманы. — Лева? — тихо, на пробу зовет он. — Левчик? Сначала ничего не происходит, Шура оборачивается, но когда смотрит вперед снова, то Лева оказывается метрах в трех от него. От неожиданности он вздрагивает. Считанные секунды, а Шура не слышал ни шагов, ничего. Друг выглядит еще хуже, чем было с месяц назад, на лице все та же щетина, только вот кровоподтеков стало больше — от иссиня-фиолетового до уже желтого, а на чуть синеватых губах свежие трещинки, одна из которых кровоточит. — Шурик, — произносит тот и едва улыбается. — Ты пришел, Шурик. Только вот глаза Лева прячет. Шуре никак не удается в них заглянуть. — Левчик, — выдыхает он. — Левушка. Для сна все происходящее — слишком реально. Шуре кажется, что он наконец-то сумел пробудиться от того кошмара, в котором существовал два месяца. Холод начинает сковывать кончики пальцев. — Где мы? — тихо спрашивает он. — Что происходит, Левчик? Друг склоняет голову на бок, но отвечать не торопится. Он все еще отводит глаза, прячет их таким образом, что Шуре никак не удается увидеть бесконечно родной взгляд. Это… пугает. — Не знаю, — наконец произносит он Лева спустя несколько томительных минут молчания. — Я не знаю, где мы. Я не знаю, где я. Но мне холодно, Шур. — Левка. Он пытается сделать шаг вперед, протягивает руку, чтобы коснуться, но расстояние между ними будто бы не меняется совершенно. Шура шагает еще и еще, но остается на том же месте. Извечная проблема снов — как бы быстро ты не бежал, ты никогда не догонишь. Или не убежишь. — Мне очень холодно, Шур, — повторяет Лева и обнимает себя руками. Только сейчас Шура обращает внимание, что друг стоит на каменной крошке босиком, в домашних штанах и тонкой футболке. — Здесь очень холодно. — Где здесь, Лев? — голос изменяет внезапно, выходит сиплым и очень тихим. — Я не знаю. Лева резко вздергивает голову, и вот тут Шура пугается по-настоящему — глаза лучшего друга пустые, словно мертвые, словно он ослеп резко. Он ахает потрясенно и делает шаг назад, не опуская при этом руку. Моргать страшно, доля секунды, и левино лицо искажается в гримасе какой-то невероятно сильной боли, он оказывается на расстоянии вытянутых рук, и всего лишь на пару мгновений его ледяные пальцы касаются шуриных. Шура просыпается с бешено бьющимся сердцем, стирает резким движением с лица слезы вперемешку с потом и ошалело пялится в потолок, не осознавая, что Бутч вылизывает его пальцы, которыми он во сне сумел коснуться левиных.