Как Мастер и Маргарита

С момента исчезновения Левы прошло четыре месяца, четырнадцать дней и пятнадцать часов

Время давно перевалило за полночь. Шура располагается на излюбленном диване, гладит Бутча, развалившегося у него под боком, и смотрит на Макса Шишкина. Тот сидит напротив в кресле и крутит в руках бокал, на дне которого плескается янтарный коньяк. Подтаявший лед с тихим звоном бьется о стенки. — Знаешь, как определяют оптимистов и пессимистов? — произносит Макс. — Стакан наполовину пуст или наполовину полон? — В стакан можно долить, мне кажется, это главное в нем, — отзывается Шура. Его бокал уже пуст, в голове тихо шумит от выпитого. С Максом комфортно, он — один из немногих, кто не смотрит с жалостью, не заглядывает в глаза и не задает вопрос «как ты?». Видит, что херово, и не видит смысла озвучивать это вслух. Макс всегда видел поразительно больше, чем все остальные. Возможно, именно это помогает ему снимать такие пронзительные работы. Шура мельком заценил парочку новых клипов его авторства. А ведь когда-то Шура в шутку ворчал Леве во время съемок их клипов с Шишкиным, мол, он что, тебя кадрит? Левка только смеялся в ответ, пихал плечом в плечо и игриво подмигивал, советуя не ревновать, ведь он от Шурика никуда не денется. Кажется, что это было так давно, словно в жизни другой, беззаботной и счастливой, когда его Левка был рядом. Да только соврал вот — делся, не остался рядом. — Ну, справедливо, конечно, — соглашается Макс. — Но все же, пуст или полон? — Не знаю, — честно признается Шура. — Но тебе я больше не налью, а то дальше ты углубишься в философию о смысле жизни. Шишкин смотрит на него внезапно практически трезвым взглядом, очень серьезным, и неважно, что перед этим они на двоих практически уговорили бутылку коньяка. Макс ставит бокал на стол, подается вперед, упираясь локтями в колени и дергает себя за прядку, выбившуюся из хвоста. — Тебе больно и страшно слышать о смысле жизни, потому что твоего смысла жизни сейчас нет, — говорит он. — И не говори, что я не прав. Иначе бы я здесь не сидел. Шура молчит, откинув голову на спинку дивана. Люстра как-то угрожающе покачивается. Он моргает пару раз, и она прекращает так делать. — Суть не в том, что мне страшно из-за того, что его нет сейчас, — произносит Шура, с трудом возвращаясь в вертикальное положение. — Суть в том, что мне страшно, что он не вернется. Оба замолкают. Макс склоняет голову еще сильнее, смотрит внимательнее, а в пьяном разуме идет борьба за понимание: он — это смысл или все-таки Лева? И то, и другое подходит. Или же речь идет о том, что для Шуры смысл и Лева сливаются воедино, поскольку Лева и есть его смысл? Насколько вообще смыслом для одного человека может быть другой человек? Нет, здесь можно было бы развить мысль, что Лева — смысл Шуры, потому что у них есть дело всей их жизни, но Макс для этого слишком все-таки пьяный. — Знаешь, мама мне в детстве говорила, что если ты сильно во что-то веришь, то рано или поздно это произойдет. — Мама мне тоже такое говорила. Только пока этого, кажется, не хватает, — Шура криво улыбается. — Может, для веры нужно время? — Четыре с половиной месяца, Макс. Четыре с половиной. Знаешь, сколько людей по истечении такого срока находят живыми? Макс не знает. И знать, честно говоря, совсем не хочет, поэтому он поднимается со своего места и садится на корточки перед Шурой. Центр тяжести от алкоголя чуть смещается, Шишкин покачивается, чуть было не утыкается носом в пах друга и для удержания равновесия цепляется за его коленку. — Ты, блять, верь, Шур. Потому что если не ты, то кто? Помнишь, у Симонова, кажется, было — жди меня, и я вернусь, только очень жди?.. Тебе больше ничего не остается. Ждать и верить, тем более, ты не один. Макс треплет по холке Бутча, который тут же сонно поднимает голову. Шура отводит взгляд в сторону, быстро моргая. В глазах противно щиплет. Он-то может быть и не один. Как минимум, рядом с ним Бутч, как максимум — люди, которых он может назвать близкими. Семья, жена и дети, родители, его и левкина мать, которая его пропажу переживает весьма стойко, группа, друзья. Видеть по большей части никого не хочется, но это вторичный вопрос. А Лева? Что сейчас с Левой? Как сильно ему больно и страшно? Верит ли он сам, что когда-нибудь вернется домой? Может ли он еще верить? Домой Макса Шура выпроваживает весьма скоро, вызывает ему такси. У Шишкина дома у самого все сложно, у него есть Эльза и Вова, и все так складывается, что там тоже неясно — стакан наполовину пуст или все-таки полон. Но у Шуры сейчас никаких сил решать чужие проблемы, они там все взрослые детки и сами разберутся с тем, как жить дальше. Как он может что-то советовать, если не знает, как ему жить дальше самому? Часы бьют три часа ночи ровно. Шура садится на пол около дивана. Раньше алкоголь помогал ему расслабиться, выкинуть все лишнее из головы, но теперь все совсем наоборот. Теперь мысли в голове жалят больно, он крутит слова Макса про ожидание и веру и думает про Леву. В груди зреет та самая отвратительная беспомощная ярость, которую не выплеснуть никак, только орать в поле. Но никакого поля в три часа ночи он тут не найдет, конечно. Верить. Ему, блять, остается только верить, слепо, в то, что может никогда и не произойти, цепляться за призрачную надежду. Ему в какой-то момент начало казаться, что он действительно сходит с ума от этого, от бесконечного ожидания, бесплотного, когда каждый день — день сурка, а ты сам дергаешься от каждого звонка в безумной надежде — а вдруг? Шуре страшно признаться даже самому себе, но ему хочется, чтобы это закончилось. Хоть как-то закончилось. Но ожидание терзает его день за днем, минута за минутой, не отпуская даже во сне. С того сна, второго, когда он впервые увидел Леву с пустыми глазами, друг снился ему еще несколько раз. И раз за разом они будто добивались большего вместе, их диалоги стали более осмысленными, правда, глаза свои Левчик все еще от него прятал. Но Шуре и этого было достаточно, хоть так прикоснуться к Леве, услышать его голос. В этот раз он думает, что сниться ему ничего не будет. Алкоголь достаточно сильно затуманил его разум, голова неприятно кружится, и Шура вытягивается на диване, по привычке откидывая плед, давая Бутчу устроиться у себя под боком. Лабрадор невнятно ворчит. — Ну, прости, дружище, я помню, что ты не любишь запах алкоголя, больше не буду, — Шура даже посмеивается, чмокает пса в лоб. Тот фыркает и сучит хвостом по шуриной ноге. Так и устраиваются. В том месте, Шура не называет его иначе, всегда холодно. Неважно, что на улице, какой месяц, и какую погоду показывает термометр, в этом месте всегда холод пробирает до мурашек, до заледенения пальцев. И вот сейчас, в Москве во всю цветет лето, жарко, чуть ли не асфальт под ногами плавится, а здесь все также — холодно, сумрачно и сыро. Левка всегда появляется вторым. Шура успевает осмотреться, попытаться выглянуть в окно, чтобы хоть как-то опознать местность. В нем сидит какая-то дурная мысль, что ему снится реальное место, где Леву держат, и если он поймет, где это, то сможет его найти. И эта мысль борется с внутренним скептиком, который мало-мальски представляет, откуда берутся сны, почему каждый человек видит что-то определенное… За окном — ничего. Ну, точнее постоянная непроглядная тьма, непонятно откуда берущиеся кустарники, часть которых заползает внутрь разрушенного дома. Шура даже понять не может, откуда здесь полутьма, ведь никаких источников света нет и в помине. Ему странно, что Лева практически не меняется. Щетина остается практически той же длины, только отрастает немного, те же пижамные штаны и футболка, только синяки на лице появляются все новые да губы кровоточат, будто друга систематически избивают. Шуре страшно думать, что так может происходить не только в его снах, но и реальности. От таких мыслей всегда становится хуже, чем всегда, и даже нелогично стыдно — казалось бы, он не виноват, что сидит в тепле и безопасности (безопасности ли?) квартиры, а Левка где-то там, но все же… Они виделись, если эти свидания во снах так можно назвать, неделю назад, и вот теперь Шура видит, как на правой скуле расцветает новый фиолетово-красный синяк. Он привычно хочет сделать шаг вперед, чтобы коснуться, приподнять голову друга за подбородок и внимательно рассмотреть, чтобы понять, какую помощь оказывать. Они так делали с начала знакомства — Левка ввязывался в драки, Шура потом залечивал ссадины. Сейчас — не получается. От этого тоже больно. Лева на эту попытку только улыбается горько, отводит взгляд в сторону, чтобы не смотреть на Шуру. — Не нужно, это бесполезно, ты же знаешь. Шура знает. Преодолеть это расстояние получается только у Левы, когда его сон начинает таять и реальность размывается понемногу. Только у Левы получается сделать этот нужный шаг вперед и коснуться пальцами пальцев. Шуре интересно другое, почему после пробуждения Бутч, который просыпается вместе с ним, всегда лижет пальцы именно той руки, которой коснулся Лева. — Как он? — спрашивает Левчик, будто бы прочитав его мысли. — Вырос совсем. Совсем большой стал, на диване мы вместе уже еле помещаемся, — Шура чуть молчит, Лева улыбается. — Он скучает очень, Лев. И я скучаю. Мы оба скучаем очень сильно. Шура не уверен, но ему кажется, что по щеке друга стекает крошечная слезинка. — Я знаю. Я тоже, — едва слышно шепчет он. — Есть ли какой-то шанс?.. — Шура не заканчивает. Даже во сне он понимает, насколько странно задавать этот вопрос, потому что его разум, проецирующий ему эти сны, даст ему тот ответ, который ему хочется услышать. Лева на этих словах выпрямляется, поводит плечами и оглядывается, будто высматривает там что-то. А потом — поворачивается к другу снова и внезапно смотрит прямо, не пряча от него своего пустого взгляда. Шуру дергает, и ему приходится приложить усилия, чтобы не отвести глаза самому. Смотреть, чего бы это ни стоило, как бы жутко в этот момент ни было. — Настанет день, и я приду с первым лучом солнца. «Очень пафосно, — думает Шурик. — Прямо в стиле Бортника» Только вслух он спрашивает совсем другое: — А когда этот день настанет? Лева не отвечает, и реальность медленно начинает расплываться. Шура вздергивает руку, но в этот раз коснуться друг друга им не удается. Когда только он распахивает глаза, то чувствует себя будто обманутым. Бутч возится рядом, тычется носом в руку, а после удивленно скулит. Шура рассеянно гладит пса по морде, прокручивая в голове их диалог. С первым лучом солнца, ну, конечно. Как назло, просыпается он на заре, за окном раздражающе поют птицы, а часы показывают без шести минут пять утра. Вечером того же дня они с Бутчем тащатся в парк. Туда они всегда ходят по вечерам, если погода позволяет и нет на улице каких-то катаклизмов в виде сильного дождя с ветром. И вот сейчас уже по привычке Шура цепляет в одно ухо наушник и запускает музыку. Уже пару недель как — не свои привычные плейлисты, которые когда-то составлял, а их репертуар, Би-2. Он повадился это делать с того момента, как ему показалось, что в реальности — не во снах — он стал будто бы забывать голос лучшего друга. От этого стало страшно. Страшно было в какой-то момент проснуться и осознать, что он не особо хорошо помнит, как звучит голос Левы. Поэтому дрожащими руками Шура сначала включил первое попавшееся их интервью, а на прогулках в парке теперь стали звучать их песни. Причем он выбирает именно концертные записи, они кажутся более живыми, не такими идеально вылизанными как студийные версии. И вот сейчас он запускает столь полюбившийся почему-то новогодний концерт, который они устроили в ту эпоху, когда из дома было не выйти, и их выступления отменялись раз за разом. Дурачились тогда, как дети, даже косячили, на моменте с песней «Виски» Шура каждый раз улыбается, вспоминая шокированный левин взгляд на моменте с небрежным будто бы поцелуем в макушку. Тогда было смешно и грустно одновременно — впереди был долгий, двухмесячный отпуск, но прощаться, пусть и на время, оба не любили. Впрочем, тем ценнее встреча. Шура невольно это перекладывает на сложившиеся сейчас обстоятельства. Может, его вера строится как раз-таки именно на этом — на знании, что сколько бы они не прощались, по каким бы причинам не разъезжались, за этим всегда следовало воссоединение. Как аксиома — между ними может лежать хоть океан, однажды они все равно встретятся. Наверно, отчасти неправильно было бы сравнивать разлуку Австралии с разлукой из-за отпусков, но что-то схожее все равно было. Шура неспешно бредет по дорожке, уже хоженой и исхоженной, Бутч, отпущенный с поводка, носится рядом. Казалось бы, трудно нарушить размеренность этого вечера — одурманивающе пахнет нагретой за теплый день листвой, уходящее солнце медленно погружает парк в полутьму, одним ухом Шура слушает возню лабрадора, а другим — сливающееся воедино звучание голоса Левы с игрой инструментов. Чарующе. Чарующе до того момента, как музыка вновь не начинает превращаться в какой-то треск, а родной голос не искажается шипением. Такое случается не впервые, и в первый раз произошло тоже в парке. Но раньше Шура в такие моменты уходил в себя и принимал подобное за игру фантазии, потому что стоило пару раз встряхнуть головой, и все приходило в норму. Однако сейчас! Сейчас он пусть и был погружен в свои мысли, но не настолько сильно. Шура встряхивает головой, однако шипение в наушнике не прекращается. Снова будто бы шумит лес, и из игр ветра в листве странным образом складывается его имя. Он останавливается посередине дорожки и пару раз осторожно стучит по наушнику, полагая, что это может быть вызвано его неисправностью. Однако это не помогает. Шипение и треск в наушнике становятся будто бы громче, Шура пытается регулировать звук на телефоне, но, во-первых, это не помогает, во-вторых, он замечает странную вещь — песня в открытом плеере поставлена на паузу. Он вытаскивает наушник и удивленно на него смотрит, будто бы белый пластик способен дать ответ на вопрос «что это за херня такая». Внезапно рядом с ним оказывается Бутч. Пес нервно вертится вокруг ног, то рычит, то поскуливает, царапает лапами землю. — Кто-то здесь определенно сходит с ума, — тихо бурчит себе под нос Шура. — Что-то мне подсказывает, что этот кто-то — я. Ну тихо, чего ты? Он садится рядом с псом, гладит его по холке, только тот, вопреки всему, успокаивается не хочет. Даже пару раз гавкает, смотря Шуре за плечо. Тот вынужденно оборачивается и замечает мужчину. Непривлекательного на первый взгляд, он идет в темной толстовке, глубоко надвинув на глаза капюшон и спрятав руки в карманы. Шуре внезапно становится холодно. Совсем как во сне, когда он никак не может избавиться от этого противно окутывающего холода, который первым делом выстужает кончики пальцев. Вот и теперь ему кажется, будто в теплый летний вечер температура резко падает как минимум на десяток градусов. Шура будто завороженный смотрит на то, как неизвестный приближается. Стоило бы напрячься, мало ли что, мало ли какие мысли у разных людей в парках по вечерам, но он собрать себя не может, только руку держит на ошейнике Бутча, который к его ногам жмется, но продолжает рычать. Ему кажется, что псу страшно. Мужчина идет спокойно, не дергается, не шатается. Просто случайный прохожий, пытается убедить себя Шура, да только получается слабо. Холод все еще окутывает, пробирается под тонкую джинсовку, заставляет неметь уже всю кисть. В шуме листвы ему вновь чудится шепот, тихий, неясный, но что-то говорящий. Шура убеждается, что с ума тут сходит все-таки он. С каждым шагом незнакомца шепот становится все громче, но не отчетливее, разобрать его невозможно. Как только мужчина равняется с ними, Бутч почти подрывается — он лает громко, припадает на передние лапы. Пес будто бы готов напасть — или защитить, Шура до конца не понимает. Только перехватывает его за ошейник и тянет чуть назад, к себе, чтобы он не мешал мужчине пройти. — Простите, — зачем-то говорит он. — Бутч обычно спокойный, не знаю, что на него нашло. Мужчина, уже прошедший их, останавливается и медленно оборачивается, также медленно поднимая голову. Руками он отводит капюшон с лица. Первое, что видит Шура, это ухмылка, искажающая четко очерченные губы. Второе — абсолютно пустые глаза. Точно такие же, как у Левки из снов. — Я знаю, не стоит беспокоиться, — ровно говорит незнакомец. — Все в порядке. Я его не боюсь. Мужчина также медленно опускает капюшон, отворачивается и продолжает свой путь. Шура, замерший пораженно, смотрит ему вслед, пока тот не скрывается за поворотом, который делает тропинка. И как только незнакомец пропадает из виду, все резко приходит в норму — прекращается шепот, температура становится привычной. Из динамика наушника вновь слышится песня, хотя Шура уверен, что не делал ничего такого, чтобы переключить с паузы на воспроизведение. Бутч приваливается к его ноге, ложится и устраивает морду на лапах, будто эта внезапная вспышка агрессии забрала у него все силы. Шура чувствует противную слабость в коленях, он проходит пару десятков метров до ближайшей лавочки и плюхается на нее, растерянно рассматривая свои руки. Это что сейчас было? Все остальные разы он очевидно мог списать на то, что ему показалось. Что он слишком сильно ушел в себя, что мозг просто выдал какой-то белый шум, но сейчас? Не привиделся же ему этот странный мужчина, не привиделся сбой в работе наушника, непонятно откуда взявшаяся агрессия всегда спокойного и добродушного Бутча… Пес медленно подходит к нему и тыкается мордой в ладони. В парке зажигают фонари.