Часть первая. Влечение. Глава первая. Красота
1 февраля 2022 г., 21:04
Да ты — чурбан, коли Афин не видывал,
Осел — коли, увидев, не пришел в восторг;
Верблюд — коли покинул их, не жалуясь.
(Лисипп, отрывок из комедии)
На заре Анита разбудил грохот, скрип, ржание лошадей, вой мулов, пение птиц, далекие и близкие голоса людей — высокие и низкие, радостные и проклинающие. Морской ветер разметал занавески на окне и смешал царившие в комнате запахи пота, вина и ароматных масел с запахом морской соли. Анит потянулся. По телу прокатился отголосок чувственного удовольствия. Перед глазами возник рисунок на коже гетеры. Вчера он притягивал взгляд, сегодня вызывал улыбку. Замысловатые узоры заменяли гетере волосы на теле и, как сказал новый знакомый Анита, Гермипп, напоминали тайные письмена. Новый друг Анита назвался поэтом. Что-то пропел из своих сочинений, отстукивая по бедру гетеры ритм длинными пальцами. Анит не запомнил ни его слов, ни почему решил разделить гетеру с Гермиппом. Зато запомнил его длинные пальцы, одинаково проворно скользящие по телу женщины и внутри него.
Анит чихнул и усмехнулся. Едва ли не в каждый венок вчера в доме гетер были вплетены фиалки. С детства боги его шутками преследовали и перышками невидимыми в носу щекотали, стоило появиться фиалкам рядом. Не носить ему фиалковый венок, не стать фиалковенчанным героем лирических стихов.
Взяв чистый хитон, Анит вышел в сад. Умылся у колодца и натерся маслом, чтобы защитить кожу от песка, пота и солнца. Пчелы бились о натянутый около кухни навес, день обещал быть жарким. В тени расселись два пожилых фракийца. Они снимали комнаты на втором этаже дома отца Анита. В Пирее каждый разумный и предприимчивый человек сдавал комнаты, телеги и лошадей многочисленным приезжим. От фракийцев пахло кислым молоком, они пили его вместо разбавленного вина во время своего раннего варварского завтрака.
Кожевенная мастерская отца Анита, Антемиона, располагалась около дома. В просторном дворе триста рабов перемешивали жир в деревянных чанах, смазывали кожу и растягивали ее на опорах для сушки. Песок под ногами потемнел от пятен жира.
Анит нашел отца около алтаря в обществе прорицателя. Маленький сгорбленный гадатель кутался в дырявый плащ-гиматий. Антемион, отец Анита, был одет как обычно в короткий хитон с открытым правым плечом. Одежда подчеркивала его мощное, закаленное тяжелым физическим трудом телосложение. А привычка просто одеваться выдавала в нем бывшего бедняка. В юности, еще до рождения Анита, Антемион был батраком.
Анит подошел к алтарю, когда огонь добрался до петушиных внутренностей: лопнуло маленькое сердце, брызнула желчью печень.
— Плохой знак, — прокаркал прорицатель.
— Приходи вечером, на закате, — кивнул Антемион, вкладывая в руку прорицателя монету с изображением совы. – Надеюсь, после захода солнца боги будут ко мне благосклонны и одобрят мое начинание.
— Возможно, тебе стоит умилостивить богов жертвой покрупнее, — морща и без того похожее на высушенную сливу лицо, прорицатель проворно запихнул остатки петуха в свой мешок. — Принести на алтарь овцу? Или козу? У крупного животного и сердце крупнее, и печень больше.
— Полагаю, всевидящие боги не станут требовать от меня больше, чем я могу дать, и не ждут, что я потрачусь на овцу и оставлю без платы того, кто прочитает послание богов по ее внутренностям.
— Мудрые слова ты сказал, Антемион. Боги всё знают, видят и понимают, — затараторил прорицатель.
Покидая мастерскую, прорицатель засунул палец сначала в чан с жиром, а потом в рот, пробуя на вкус, какой жир использует Антемион для изготовления сыромятной кожи.
Привычка во всем советоваться с гадателями появилась у Антемиона пять лет назад после череды семейных несчастий. Сначала от болезни умерла его первая жена, мать Анита, затем новая жена выкинула ребенка.
Вот уже пять дней гаданием Антемион испрашивал у богов разрешения поднять цены на кожу, которую он продавал в башмачные мастерские Афин. Требование о поднятии цен исходило от Клеона и объединения кожевников Пирея под его началом. Каждый месяц Антемион платил в общую кассу три мины, с расчетом в случае нужды получить из фонда ссуду на закрытие долга, покупку рабов или новой партии кожи. Причина, по которой Клеон хотел поднять цены, была простой и понятной — один из фракийских кораблей, возивших кожу и древесину в Афины, затонул. Если Антемион, отец Анита, откажется поднимать цены, его изгонят из объединения кожевников Пирея и он не сможет в будущем рассчитывать на его поддержку. Хорошо зная отца, Анит понимал, что тот будет гадать три раза в день, оттягивать решение сколько можно, а потом согласится.
— Не лучше ли нам принести овцу и венки на алтарь Артемиды Мунихии, — очередной раз безуспешно попробовал убедить отца Анит, — сделать так, как поступает любой в Пирее, вместо того чтобы кормить прорицателя-проходимца?
Антемион посмотрел на возвышающийся над Пиреем холм Мунихии с храмом Артемиды и вздохнул, как вздыхал, когда в детстве Анит просил купить ему лошадь.
Некоторое время, пока солнце висело неподвижно, отец и сын спорили о прорицателе. Откуда пришел, где родился, и имеет ли он вообще право называться свободным гражданином. Как всегда, отец остался тверд в своих убеждениях.
После завтрака в ворота мастерской постучал Гермипп. Анит забыл, что пригласил его. Но у него хватило гордости не показать своей забывчивости. В свете дня Гермипп выглядел старше, бледнее и худее, чем показался Аниту вчера. Не затуманенный вином разум также отметил поношенные сандалии, отделанный золотом, но потертый плащ-гиматий. По внешнему виду Гермиппа нельзя было подумать, что он способен просадить на гетер сто мин, как он сделал это вчера.
— Так, значит, ты поэт? И где же я мог слышать твои стихи? – спросил Анит, когда они с Гермиппом направились к таверне в порту. – Может, ты был одним из поэтов, состязавшихся на Больших Дионисиях весной? В этом году? В прошлом? Или ты читал свои стихи на Ленеях? На Малых Дионисиях перед приходом бурь? Может, ты выиграл венок на Великих Панафинеях? Воспел красоту и добродетель победителя в состязаниях бегунов или борцов? Или написал дифирамб мужеству и ловкости победителя гонок на колесницах? Может, ты добываешь себе пропитание написанием надгробных эпитафий? Свадебных песен?
По широким улицам Пирея сновали одинаково одетые рабы, бедняки и метеки. Уступая дорогу телеге, груженной глиняными горшками, Анит едва не перевернул прилавок торговца венками для пиров и алтарей богов. Сезонные цветы и травы, яркие ленты. Анит чихнул.
— Пару раз я выступал на Ленеях. — Гермипп крутил головой, будто разыскивал знакомого.
— Так, значит, ты комический поэт?
Около дома ростовщика колбасник с лотком нахваливал свой товар.
— О да, мой отец познакомился с моей матерью, когда ходил с пьяными песнями по деревням. Можно сказать, я зачат во время комедии, и оттого на роду мне написано сочинять бражные песни для народных гуляний, — смеясь, Гермипп наморщил нос.
Море впереди блестело, как стекло — редкий камешек, который привозят торговцы с ионийского побережья, а врачи используют его, чтобы поймать солнечный луч и развести огонь.
Около таверны крутилась собака. Обвислые уши, длинные лапы. Владел таверной метек-великан, цепляющий макушкой потолок. Славился он в Пирее тем, что продавал вина, привезенные со всей Эллады. Гермипп заказал ароматическое хиосское. Анит выбрал черное крепленое с Лесбоса. Они устроились на подушках и первый глоток традиционно плеснули богам, совершив возлияние на и без того пропитанные вином доски веранды.
С веранды открывался прекрасный вид на все три гавани Пирея: торговую, военную и заполненное рыбацкими лодками мелководье. За гаванями тянулись ощетинившиеся недостроенными триерами государственные верфи. Стук молотков сливался с шумом волн и криками чаек. Ветер принес запах смолы, которой пропитывали корабельные доски. До старой Фалерской гавани и дальше прибрежную полосу заняли перевернутые для просушки вверх дном корабли. Десятки кораблей покачивались на волнах вдоль береговой линии Пирея. Остроносые боевые, круглые и квадратные грузовики.
— И для кого ты сочиняешь теперь? – спросил Анит. Лесбосское вино приятно пощипывало язык.
— Теперь я выступаю в народном суде-гелиее.
— Так ты… — Анит сглотнул и икнул. – Ты доносчик-сикофант?
Гермипп засмеялся и закатил глаза.
— Сколько у твоего отца рабов? Сколько у него домов? Как часто он обманывает покупателей? Как часто обирает привозящих ему кожу иностранцев или глупую деревенщину?
— При чем здесь мой отец?
— Доносчиком меня называют те, кто нечестен на руку и боится народного суда.
— А кем ты сам себя считаешь?
— Я считаю, что мое занятие гораздо полезнее и прекраснее, чем ужимки любого, даже самого известного, поэта на сцене. — Гермипп осушил свою чашу. – Прекрасно, потому что я служу городу и справедливости и вывожу обманщиков и преступников на чистую воду. Полезно, потому что приносит мне больше денег, чем принесли бы выступления два раза в году на Ленеях и Дионисиях.
— И ты не боишься, что тебя оштрафуют, если тех, на кого ты подал иск, оправдают?
— Еще ни разу меня не штрафовали. Для этого я слишком хороший поэт.
Они прервали разговор: торговцы с Родоса затеяли громкий спор со сборщиками налогов. Когда сборщик налогов достал палку, на веранду поднялся коренастый мужчина. Морщины на его загоревшей шее напоминали кольца на срезе старого платана. За его спиной позвякивала браслетами на руках и щиколотках молодая женщина.
— Мирон и Саламбкхо, я ждал вас, — Гермипп пожал гостям руки и расцеловал лица. — Познакомьтесь с моим другом, Анитом. У его отца больше трех сотен рабов и два дома: в Пирее и в верхнем городе.
Неужели Анит так вчера напился, что описал Гермиппу имущество отца и забыл об этом? После слов Гермиппа Саламбкхо перехватила взгляд Анита и придвинулась ближе. Это умение ловить мужские взгляды отличало ее от свободных женщин Афин, покидающих женскую половину дома только по праздникам, и сближало с гетерами.
— Когда твой отец пригласит на обед друзей, посоветуй ему позвать нас, — Мирон широко улыбнулся. – Мы развлечем его гостей так, что они навсегда запомнят вечер в вашем доме и будут рассказывать о вашем гостеприимстве такие легенды, что у вас отбоя не будет от новых друзей.
— О да, Мирон — лучший глотатель огня во всей Элладе, — подтвердил Гермипп. — А Саламбкхо единственная во всей Элладе может танцевать, крутя тридцать обручей. Правители Сиракуз и Леонтин, увидев красоту ее искусства, сошли с ума и развязали войну между городами за право обладать Саламбкхо. Вот почему Саламбкхо и ее отцу пришлось бежать из Сицилии в Афины.
Анит улыбнулся. Несмотря на то, что он не верил ни единому слову Гермиппа, ему нравилась Саламбкхо. Он находил особое очарование в ее неправильных чертах: узкие глаза, курносый нос, опущенные уголки губ, делающие рот похожим на изогнутый лук.
— А Гомера вы тоже читать умеете? – пошутил Анит.
— Гомера мы оставляем рапсодам, бродящим от города к городу и кричащим на площадях, — посмеялся Мирон.
Гермипп заказал еще вина, карасей и фруктов. От внимания Анита не ускользнуло, что поэт, зарабатывающий в суде-гелиэйе, легко уговорил метека-великана, хозяина таверны, записать угощения на его счет. Похоже, Гермипп часто здесь бывал, его знали и уважали в Пирее.
Глядя, как ласточка устраивает гнездо под крышей соседнего дома, Анит спросил Саламбкхо об Италии. Сколько же девчонке лет? Восемнадцать? Двадцать? Она младше Анита, а уже повидала дальние земли. Он в свои двадцать шесть не выезжал из Аттики, где в ясный день с каждой равнины и горы можно было увидеть на горизонте Акрополь, а в пасмурный — сияющее копье Афины Паллады, возвышающейся на нем. Общение с Саламбкхо всколыхнуло в Аните детские мечты стать торговцем и самостоятельно поплыть закупать лошадей и лес во Фракию, шелка и украшения — в Милет, зерно — в Понт, Египет и Сицилию.
— Тому, кто выступал перед сиракузской знатью, остается только мечтать выступить перед Олимпийцем, — Гермипп подмигнул Мирону.
— Пройдет немного времени, и ему будет принадлежать вся Эллада, Италия, Ливия и Персия.
Не сразу Анит сообразил, что говорят они вовсе не о Зевсе, а о Перикле.
Вот уже семь лет афинский народ каждый год выбирал Перикла на должность стратега-главнокомандующего. Безземельные крестьяне любили его за то, что он раздавал им земли в колониях и на завоеванных территориях. Беднота — за то, что выдавал деньги на посещение театра и праздников. Со всех уголков Эллады в Афины ехали скульпторы, каменщики и резчики по дереву, чтобы наняться на великую стройку, которую затеял Перикл на Акрополе. Иностранцы признавали возведенные по приказу Перикла храмы и статуи самыми прекрасными в мире. Афинские вдовы и сироты боготворили Перикла за то, что он назначил им содержание из казны. Шесть тысяч народных судей и семьсот чиновников ели ячменную кашу и пили вино на агоре за два обола, которые Перикл платил им за исполнение государственной службы. Аристократы ругали Перикла за то, что он раздает деньги черни и портит народ.
Анит видел Перикла на народных собраниях, праздниках и на агоре. Всегда спокойный, он редко улыбался и никогда не появлялся на людях без шлема, стыдясь своей некрасивой, похожей на луковицу головы.
— И как щедро обещал вам заплатить Олимпиец? Или вы договаривались с Омфалой? — Гермипп бросил рыбьи кости крутившимся около веранды собакам.
— Да благословят боги щедрость Аспасии, — кивнул Мирон.
Анит моргнул, не поспевая за разговором. Омфалой, в честь мифической персидской царицы, из-за любви к которой Геракл утратил волю и готов был целыми днями ходить в женском платье и заниматься женскими делами, комики обозвали милетскую гетеру Аспасию, с которой жил Перикл.
— Благословят боги ее ум и чувство прекрасного, — Гермипп поднял кубок.
— Она сказала, что в мире существует только одно-единственное движение искреннее и сладострастнее моего танца. — Саламбкхо облизала губы.
— Какое же? – Гермипп протянул девушке гроздь винограда.
— Соитие двух влюбленных. — Прежде чем взять ягоду в рот, Саламбкхо коснулась ее кончиком языка.
— Клянусь Зевсом, Аспасия, как никто другой, знает, о чем говорит, — Гермипп засмеялся.
На агоре болтали, что Аспасия — колдунья, знает приворотные зелья, говорили, фессалийская рабыня раз в год ловит для нее редкую птицу для приворотного ритуала, а Аспасия две ночи вращает птицу на колесе и произносит заклинания на Перикла, чтобы укрепить его любовь.
— Аспасия нарисовала этот знак на моей руке. Сказала, когда я покажу его сегодня вечером слугам, они примут меня с уважением и заботой, достойными моего искусства, — Саламбкхо обнажила плечо. Похожая на виноградную лозу роспись убегала под мышку.
Аниту захотелось прикоснуться к узору, но он себе не позволил.
— Преклоняюсь перед чувством юмора Аспасии. — Щеки Гермиппа горели от вина и жары. Глаза сияли, будто его увенчали венком победителя на великих Панафинеях.
Похожий рисунок охрой был на теле гетеры, которую они вчера раздевали в четыре руки. Дом гетер принадлежит Аспасии? На это намекает многозначительная всезнающая самодовольная улыбка Гермиппа? В Аните проснулся дух соревнования, он почувствовал себя мальчишкой, играющим в бабки с приятелями. Вчера он показал Гермиппу свою мужскую силу и неугомонность в удовольствиях, сегодня не обойдет его в сплетнях и разговорах.
— Я слышал, Перикл каждый раз целует Аспасию перед тем, как выйти из дома, и после того, как возвращается, — усмехнулся Анит. Где это видано, чтобы женщине оказывали столько внимания и почестей? Будто она не женщина вовсе, а богиня домашнего очага, которой каждый день приносят жертвы. — Говорят, что, когда в дом приходят гости, Аспасия не прячется от мужчин на женской половине и не только принимает участие в обедах и попойках, но и высказывается на них свободно, как мужчина, нарушая все традиции и правила поведения, предписанные целомудренной свободной женщине.
Гермипп опустил взгляд, будто признавая за Анитом победу в споре. А может, он просто потерял интерес к пересказу сплетен?
— Давно Перикл не устраивал пиров, — обратился он к Мирону.
Солнце опустилось на крышу портика для хранения зерна. К веранде приблизились две девушки в голубых пеплосах. Саламбкхо спустилась к ним.
— Перикл устраивает пир для своего друга Фидия в честь победы его возлюбленного на Олимпиаде в борьбе среди мальчиков.
Как и все в Пирее, несколько дней назад Анит наблюдал возвращение афинского посольства из Олимпии. Роскошней всего, с венками, хорами, дифирамбами и плясками, встречали Мегакла из рода Алкмеонидов. Его колесница победила в конном состязании.
— И в честь Мегакла, наверное, ведь он родня Перикла, — со знанием дела добавил Анит.
— Ни в коем случае. Своим знатным родственникам Перикл предпочитает друзей, — разочаровал его Гермипп. — Ремесленников вроде Фидия, гетер и метеков-иностранцев.
Все в Афинах знали Фидия, он руководил стройкой на Акрополе.
Эфебом Анит часто дежурил у еще не законченного тогда храма Афины-Девы, Парфенона. Восемьдесят больших шагов в длину, пятьдесят в ширину, колонны в пять раз выше самого высокого атлета. Храм из паросского белого мрамора стоял на высоком постаменте, повернувшись к входу на Акрополь углом, представал перед паломниками сразу во всем своем величии, выставляя на показ восемь колонн центрального и шестнадцать колонн бокового фасадов, как женщина-щеголиха выставляет свои украшения. Аниту повезло нести почетный караул, когда казну Афинского союза перевезли в Парфенон. Он видел, как Фидий расхаживал по храму, делал замеры и вычисления для своей новой статуи Афины. Наблюдать за ее постройкой и установкой Аниту не довелось, потому что он закончил свою эфебию. Тем сильнее было его потрясение и восхищение, когда он увидел готовую статую на Великие Панафинеи. Лицо и тело Афины-Девы белели слоновой костью, хитон из золота обнимал стан. Никто и никогда не создавал таких статуй до Фидия. Увидев Афину-Деву, устроители олимпийский игр упросили Фидия создать в той же технике статую Зевса в Олимпии.
Мирон плеснул последний глоток вина на доски веранды и встал. Саламбкхо расцеловала девушек и обнажила знак Аспасии на плече одной из них. В сумках рабов девушек Анит угадал очертания кифар.
— Где вы оставили мула? – спросил Гермипп.
Мирон провел их на конюшню, на стенах здесь висели амулеты Афины Гигии, Целительницы. Во дворе около жертвенника Гестии, хранительницы домашнего очага, ждали акробаты: похожий на пятидесятилетний крепкий дуб отец и его мелкий гибкий сын. В говоре их слышались ленивые ионийские интонации. Девушки-кифаристки растягивали гласные, как делали это торговцы из Фив. Все артисты, которых наняла Аспасия, были метеками-иностранцами.
В порту раскричались чайки. Моряки вытаскивали корабли на берег для просушки дна. Торговцы закрывали лавки. Низкое солнце покачивалось на волнах красных облаков. На улицах Пирея собирались компании, громко обсуждающие, как провести вечер.
Путь в Афины лежал между Длинных стен. Коридор длиной в пять стадий соединял гавань с верхним городом. На стенах стояли деревянные сторожевые башни и разгуливали легковооруженные эфебы. Отец Анита рассказывал, что, когда он был мальчиком, добираясь из Пирея в Афины, невозможно было не промочить ноги и не перепачкаться в болоте. Болота между портом и главным городом высушил великий полководец Фемистокл. Коридор из стен начал строить полководец Кимон, сын Мильтиада, закончил строительство полководец Перикл. Три великих полководца сделали Афины непобедимыми. Соединенный с портом город мог выдержать любую осаду. Сколько бы лет враг ни стоял под стенами Афин, афиняне продолжат есть хлеб и пить лучшее вино, привезенное кораблями со всей Эллады.
В сумерках, когда рынки пустели и движение телег и стад между Афинами и Пиреем затихало, мальчишки из богатых семей устраивали между стенами скачки, пугали и теснили поздних прохожих. Четверо тонконогих всадников с перепачканными пылью лицами и руками стрелой промчались мимо Анита. Глядя им вслед, он вспомнил свое детство. Мальчиком он больше всего на свете мечтал иметь лошадь. К тому времени его отец уже разбогател, поднялся от батрака до всадника, вполне мог себе позволить купить три, а то и четыре лошади. Но Антемион предпочитал ставить статуи лошадей в храм, и так никогда не усвоил, что всадник от фета отличается не только количеством денег, но манерами и тем, на что он эти деньги тратит. Анит мечтал о благородных состязаниях на конях и колесницах, винил отца в узколобости. Впрочем, эти мечты прожили недолго. Вскоре Анит послушал на агоре Геродота и стал грезить о персидских сатрапиях, ионийских городах, Трое-Сесте, Сицилии, Олимпии, Коринфе, Пелопоннесе и Фракии. Со временем мечты о дальних и не очень землях поблекли на фоне разнообразия плотских удовольствий Пирея. Здесь можно было провести ночь и с фракийской принцессой, и с персидским мальчиком, испробовать египетские поцелуи, поиграть с милетскими деревянными фаллосами и кожаными пальчиками.
Ворота в Афины караулило новое поколение эфебов. Тучи накрыли Акрополь. На опустевшей рыночной площади-агоре жгли костры и готовили ужин государственные рабы-скифы, присматривающие за порядком в городе. Ни один свободный афинянин не хотел ходить среди сограждан с дубинкой и наживать себе врагов, лупцуя соседей, пусть они и провинились перед законом. Как и ни один свободный эллин не стал бы носить уродливые смешные штаны и шапки, в какие рядились скифы.
***
Дом Перикла окружала стена, увитая виноградной лозой. За воротами хлопали ветками пальмы. Улыбчивая полная рабыня с походкой гусыни провела артистов через внешний двор с жертвенниками по углам во внутренний. Свет четырех факелов раскрасил желтым мрамор фонтана, воду и изогнутую шею белого лебедя, покачивающегося на ней. Слева всхрапывали в конюшне лошади, справа остывала печь для хлеба. Из дома доносились голоса, смех и звон посуды. По коридорам метались тени. Анит уселся на ступени, снял сандалии и опустил распухшие от жары и ходьбы ноги в миску с прохладной водой. Для девушек и мальчика рабы Перикла соорудили шерстяную ширму, принесли тазы. Когда они ополоснулись, по двору разнесся запах розового масла. Об умащениях и нарядах артистов Аспасия тоже подумала. Певиц завернули в прозрачные плиссированные египетские туники. Наготу танцовщицы и мальчика украсили красными лентами: на талии, кистях и щиколотках. Чтобы артисты не скучали, пока хозяин и его гости не закончат обед и не позовут их, рабы принесли подносы с ячменными лепешками и оливками. Разбавили вино водой в кратере на ступенях. Покачивая чашу в ладони и улыбаясь, Гермипп расспросил молодого раба с круглыми, как у хомяка, щеками о гостях. Медленно и важно щекастый раб перечислил имена. Анит знал лишь стратегов Гагнона, Формиона и поэта Софокла. Похожий на хомяка раб жестом обозначил, что великий Софокл стал еще более великим. — Живот отрастил или задницу? – подмигнул Мирон рабу. — Уж не нервное ли это обжорство? – Гермипп толкнул Мирона локтем. — С чего бы Софоклу нервничать? Его стратегом выбрали, — мощный, как дуб, акробат поднялся со ступеней и начал разминать мышцы. Его худосочный сын присоединился к нему. Стоя рядом и выполняя синхронно простые упражнения, они выглядели как великан и карлик. — Так потому и нервничает, — усмехнулся Гермипп, — что привык врагов на сцене бить, а не на поле боя. — Ах! — девушка-кифаристка заломила руки и запела: — Без друзей, без песни брачной. Меня, несчастную, уводят в последний подневольный путь. Ее подруга вскочила на ноги и вспомнила другие строки Софокла: — На смерть — до брака, до веселья свадьбы. Не дав изведать мне ни сладких уз супружества, ни неги материнства. Едва ли не все свободные граждане Афин видели «Антигону» Софокла на сцене. Спасибо Периклу, введшему закон, согласно которому беднякам не только платили за военную службу, участие в суде и народном собрании, но и выдавали деньги на посещение театра. Анит не раз слышал, как слова поэта цитируют и на базаре, и в таверне за чашей вина. Мирон откинулся на локти и развалился на ступенях, как на ложе. — И за эти стишки Софокла выбрали стратегом? — Скорее, за финал. Человеку осознание долга всегда — благоденствия первый и высший залог. Не дерзайте ж заветы богов преступать! – Гермипп наклонился к Аниту и дыхнул на него винными парами. — Я слышал мнение, что эти слова — намек на проклятие рода Перикла. Килонова скверна. Двести лет назад Алкмеониды нарушили закон богов и убили просивших милосердия у алтарей мятежников. Это проклятие прорицатели особенно часто вспоминали зимой, когда заморозки убивали виноград и маслины, а морские штормы парализовывали торговлю и цены на хлеб росли. — Если бы Софокл пел о проклятии Алкмеонидов, Перикл не стал бы его приглашать на свой пир. — А может быть, он пригласил поэта, чтобы порадовать Аспасию? — Гермипп потер ладони. — Говорят, она любит поэтов и философов. Девушки-кифаристки поправили прически друг друга, достали из мешков кифары. Их рабы разлеглись на траве и заложили руки за головы. Рабы же Перикла забегали, убирая зал после обеда: выносили столики и блюда, выметали косточки с пола. Первым к гостям пригласили акробатов. Потом кифаристок. Перебор струн заглушил песни цикад в саду. Голоса у девчонок оказались нежными и тихими. За певицами гостей развлекали Мирон и Саламбкхо. Падающая звезда пересекла небо с запада на восток. За воротами прошла, распевая военные гимны, пьяная компания. Прилетели и улетели крикливые ночные птицы. Миновала половина ночи. Рабы певиц захрапели. Раскрасневшиеся, разгоряченные вином и едой гости вышли из дома в одних хитонах. Все разменяли пятый десяток и вошли в тот возраст, когда ум мужчины расцветает для государственных дел, а от его молодости и красоты не остается и следа. Из гостей Перикла лишь двое сохранили волосы на голове и не отрастили животов. Один из них, худой и костлявый, с заплетенными в косы гривой и бородой, остановился у колодца. Посмотрел на небо и замер. Его приятели по попойке успели ополоснуть головы, поругаться и упасть в фонтан, а он всё смотрел на звезды. Аниту стало интересно, что же старик там видит. Он встал рядом и тоже поднял лицо к небу. Ночь выдалась безоблачной, звезды сияли, как камешки на мелководье в солнечный день. — Даже если жизнь тяжела и несчастна, стоило бы родиться и прожить ее только ради того, чтобы увидеть звезды, — старик улыбнулся Аниту. Потемневшее от старческих пятен лицо, сияющие, как у юнца, глаза и зубы. — Часто ли тебе приходилось наблюдать падающую звезду? Не хотелось ли пойти за ней и посмотреть, где и как она упадет? Анит покачал головой с сожалением. Раньше он и не догадывался, что хотел сделать это. — Впервые я пошел за падающей звездой в родных Клазоменах. Потом в Аттике. В Беотии. У подножия Парнаса. И каждый раз, исследуя путь падающей звезды, я находил обуглившийся камень в яме выжженной земли. Чем больше был камень, тем больше была яма. Тебе ведь приходилось играть в камешки на берегу? Анит кивнул, зачарованный хитрым прищуром старика, его чистым и мягким юным голосом. — Знаешь, что ямка, которую оставляет в песке камень, зависит от его размера и от высоты, с какой он падает? — Я также знаю, — оживился Анит, – что, если два человека встанут на песок, следы того, кто тяжелее, будут глубже. — У тебя наблюдательный и быстрый ум, — рассмеялся старик, – а значит, ты быстрее других догадаешься, почему, следуя за падающей звездой, я находил огромные обугленные камни в ямах. — Потому что звезды — это огромные камни? – изумился Анит. — Да. Ты ведь заметил, что наше зрение обманывает нас? Чем дальше корабль отплывает от берега, тем меньше он кажется тем, кто наблюдает за ним из гавани. А когда ты идешь по дороге в Элевсин, ты видишь, как храм увеличивается по мере того, как ты к нему приближаешься. Точно так же дело обстоит со звездами. — Да, — выдохнул Анит. Он привык к исчезающим на горизонте кораблям, но не думал, что между звездами и кораблями может быть что-то общее. Однако стоило старику озвучить свой вывод, он стал казаться естественным и правильным. Они одновременно повернули лица к небу и некоторое время всматривались в звезды молча. — Если звезды — огромные камни, то и солнце… — прошептал Анит. — …самый большой камень на небосклоне. Размером с целый полуостров Пелопоннес. Анит никогда не был на Пелопоннесе. Но слышал, что чтобы обойти его, потребуется не один день. — Значит, есть звезды размером с Парнас, — он двигался наугад, наощупь, как моток шерсти разворачивал логику, подаренную стариком с юными глазами. — Наверняка. Размером с Парнас и размером с Афины. Пирей. Размером с остров Саламин. — И все они могут упасть? – у Анита дух захватывало от нового знания. — Упадут, если остановят свое движение. — Почему? — А почему человек ходит на ногах, а не на голове? Почему, когда мы спотыкаемся, мы падаем на землю, а не улетаем в небо? Почему мы делаем стрелы из дерева, а мечи из меди? – улыбнулся старик. – Почему солнце, будучи раскаленным камнем, не сжигает нас, а греет на расстоянии? — Почему? — Почему день сменяет ночь? Почему люди рождаются и умирают? Почему зимой море волнуется, а летом успокаивается, освобождая путь кораблям? — Почему? — Почему всё имеет именно такой порядок, а не другой? Посмотри на наши Длинные стены. Ты ведь знаешь, как они возникли? Сначала были лишь неподвижные камни, в беспорядке разбросанные по земле. Человеческий разум придумал для этих камней смысл и форму, передвинул, уложил один на другой и превратил в важное и полезное стратегическое сооружение. Я думаю, прекрасный космос, который мы знаем, тоже начался с неподвижного хаоса. Как и камни Длинных стен, хаос неподвижности нуждался в импульсе, который приведет его в движение, придаст ему форму и смысл. Этот импульс должен был нести в себе представление о красоте и порядке, мере и равновесии. Этим импульсом мог быть только разум. Вечное разумное начало, заключающее в себе идеи красоты, меры, порядка и равновесия. Летучая мышь сорвалась из-под крыши дома, расправила крылья, закрывая звезды, и завизжала. Старик отмахнулся от нее рукой. Анит отскочил в сторону. — Однажды, когда я был ребенком, летучая мышь запуталась в моих волосах и я обмочился от страха, — рассмеялся старик. Анит тоже рассмеялся. Они вместе вошли в зал для пиров. Росписи на стенах изображали праздничное религиозное шествие Больших Панафиней с его строгой иерархией. Впереди несли дары к алтарям богов самые богатые граждане, за ними выступали всадники — граждане, которые могли позволить себе содержать лошадь, следом — земледельцы, дохода которых хватало на покупку гоплитских доспехов, за ними — малоимущие феты-батраки, игравшие на войне роль лучников и гребцов, замыкали шествие иностранцы-метеки с кувшинами на головах — знаком их бесправного положения в гражданской афинской общине. Никто из гостей не взглянул в сторону Анита, кроме Аспасии. Она была еще прекрасней, чем приписывала ей молва. Круглое, как у ребенка, нежное лицо. Тонкая шея. Покатые плечи. Плавные, перетекающие одно в другое непрерывные движения. Едва заметно она кивнула Аниту, когда он усаживался у стены на подушки около Гермиппа, и велела рабам принести им венки и чаши. Гости лежали на низких ложах. Хитоны смяты, камни-пуговицы съехали с плеч на грудь или руки, а то и вовсе потерялись. Под ложами валялись перевернутые кубки. В чаши светильников рабы часто добавляли ароматические масла, чтобы перебить запах пота и вина. Перикл вытянулся на ложе рядом с Аспасией и клевал носом, подперев рукою подбородок. На праздниках и народных собраниях он неизменно появлялся в шлеме. Теперь Анит увидел, что под шлемом Перикл скрывал короткие курчавые волосы. По правую руку от Перикла на ложе ворочался коротконогий жилистый Фидий. У его ног сидел, сложив руки на коленях и глядя в пол, как и полагается воспитанному мальчику в компании взрослых мужей, Пантарк, олимпийский победитель. В память о недавних схватках на его руках и шее алели царапины. Вьющиеся черные волосы прикрывали раскрасневшиеся от жары, выпивки и похвал щеки. То один, то другой гость предлагал выпить за красоту мальчика, его первую, но не последнюю победу, за здоровье его покровителя, за бесплатные обеды, лучшие места в театре и на праздничных процессиях, которые дарит город победителям всеэллинских спортивных состязаний. — Воспользуйся моментом, дорогой Пантарк. Пока ты молод и красив и в тебя влюблен величайший скульптор Эллады, попроси влюбленного Фидия поставить твою статую в Олимпийском храме Зевса, — сказал крепкий молодой мужчина. Его хитон на плечах скрепляли пуговицы из янтаря. Янтарные вставки сияли на широком шелковом поясе. — В прошлом году я заплатил ему двадцать талантов серебра за то, что он создаст статую в честь моей победы на Немейских играх в состязании колесниц. А она до сих пор не готова. — Если статуя и не готова, дорогой Демократ, то только из-за твоих капризов. То тебе постамент кажется низким, то колесница маленькой, то лошади смотрят не в ту сторону. — Фидий поднял кубок. — А моему возлюбленному не нужно меня ни о чем просить. Счастливее всех те влюбленные, которые умеют не только угадывать желания друг друга, но и исполнять самые смелые фантазии своих возлюбленных. У нас с Пантарком с первой встречи установилось единодушие. Потому для него я придумал кое-что особенное. Статуи олимпиоников перед храмом Зевса могут разрушить землетрясения и войны. Имя прекрасного Пантарка люди будут помнить, пока не падет сам храм. Я написал имя моего возлюбленного на большом пальце статуи Зевса, строительство которой я как раз заканчиваю в Олимпии. — Говорят, Зевс Олимпийский выше нашей Афины… — Климат в Олимпии отличается от афинского. Думаю, и уход за слоновой костью нужен иной, чем в Афинах, — старик-звездочет вынул крошку из своей заплетенной в косу бороды. — Совершенно точно, мой друг Анаксагор. Афины стоят на возвышении, оттого климат здесь сухой и слоновую кость надо часто омывать водой. А Олимпия лежит в низине, рядом с Элидскими болотами. Чтобы слоновая кость статуи не растрескалась, нужно умащать ее маслом. — Недавно послы из Мегары и Коринфа поспорили и едва не подрались на Акрополе из-за слоновой кости. Мегарцы кричали, что бивни, которые эллинам продают персы, — это зубы слона. Коринфяне твердили, что рога. — Стратег Формион почесал шрам на подбородке. Он рассекал бороду на две части, как ручей лужайку. — Зубами бивни слона называют только потому, что они растут во рту. Но люди, видевшие нильского носорога, у которого рог растет на носу, не удивятся тому, что рога растут во рту, — пожал плечами Фидий. — А впрочем, меня всегда больше интересовало не то, как слоны пользуются своими бивнями, а то, как их лучше размягчить, чтобы не ломались и не крошились. Похожий на дуб великан-отец присел, а его мелкий сын, наступая на его колени и локти, поднялся к нему на плечи и прыгнул, совершил кувырок в воздухе и приземлился на ноги. Когда акробаты закончили прыжки и поддержки, Аспасия надела обоим на головы венки из алых длинных лент. — Помню, когда я только приехала в Афины, я была очень одинока. Женщине, да еще иностранке, было запрещено посещать театр. Тогда на базаре я услышала отрывок из драмы Софокла. В этих словах было столько силы и страсти, что они навсегда поселились в моем сердце, стали моим утешением и вдохновением. Могла ли я мечтать, что когда-нибудь буду принимать великого Софокла в своем доме? Мужа благородного, чье знание жизни и людей заставляет меня трепетать. — Аспасия прикрыла глаза и глубоко вздохнула. – Иногда мне кажется, что в его словах больше жизни, чем в созданиях богов, в чьих жилах течет кровь. Аспасия улыбнулась и пожала плечами, отчего стала похожа на маленькую девочку-проказницу, которая сама не знает, что говорит. — Разве не потому народ выбрал Софокла своим стратегом-полководцем, что его слова вдохновляют на великий подвиг и великое самопожертвование? — Аспасия прервалась, чтобы заглянуть каждому из присутствующих в глаза. Даже с Анитом встретилась взглядом, отчего он почувствовал себя важным, значимым и желанным. Он заметил, что Перикл перестал клевать носом и с полуулыбкой смотрел на свою женщину. — А иногда мне кажется, что слова Софокла способны ввергнуть человека в безумие. — Аспасия протянула руку. Саламбкхо медленно поднялась ей навстречу. Тонкая туника прилипла к разгоряченному танцами телу. Через прозрачную ткань четко обозначились соски и треугольник в паху. — Твой пламень сердца душу леденит, — Аспасия погладила раскрасневшуюся щеку Саламбкхо. — Ты вся дрожишь… — Саламбкхо коснулась грудью груди Аспасии. — Уж не прошу тебя я ни о чем, — прошептала Аспасия Саламбкхо в губы. — Храни же ум свой для себя. — О, дерзкая. Несбыточны твои мечты! – Саламбкхо вцепилась в плечи Аспасии и вжалась лбом в ее лоб. Анит узнал сцену из «Антигоны». Кровь прилила к щекам, вряд ли Софокл, когда писал диалог двух сестер, Антигоны и Исмены, о похоронах брата, мог предположить такое сексуальное его прочтение. Никто не мог предположить. Но теперь, глядя на Аспасию и Саламбкхо, Анит верил, что эти откровенность и исступление и были сутью противостояния сестер. Они страдали не из-за мертвеца, а из-за нереализованного запретного желания. — Оставь меня, — Аспасия дернулась и попыталась вырваться. — Любовь не словом дорога, а делом. — О, не отталкивай меня! – Саламбкхо обняла ее за талию. — Какая жизнь мне без тебя? Умрем мы вместе. В зале стало тихо, было слышно лишь тяжелое дыхание и пощелкивание масла в лампадах. Фидий рассмеялся первым, звонко и заливисто, как ребенок. Гермипп рядом с Анитом закрыл лицо руками и задрожал от смеха. — О, Афродита, — простонал аристократ, хитон его давно скатился с плеч, обнажив волосатый торс. Мирон недвусмысленно накрыл рукой пах. Еще несколько мужчин завозились на ложах. — Надо же, я думал, что выпил так много, что ни за что не смогу возбудиться. — Что может быть возвышеннее и чище влечения, порожденного созерцанием? — И крепче? — Разве не так людей волнуют и искушают боги? Одним лишь своим видом и словом? — Надеюсь, ты простишь мне мою импровизацию, — Аспасия упала перед ложем Софокла на колени. Не опуская взгляда, надела ему венок на голову. Ленты, плющ и тополиные листья полностью скрыли лысину мудреца-поэта. – Не воспримешь мою откровенность как обиду. В своей мудрости и великодушии поймешь, что созданные тобой слова и образы родили в моей душе бурю чувств. И я не в силах совладать с этими чувствами. — Я должен благодарить тебя, Аспасия, — Софокл растянул толстые губы в улыбке и наморщил вспотевший лоб. — Боги наделили тебя прекрасным лицом, которым могут восхищаться все. Подарили тебе прекрасное тело, которым могут наслаждаться избранные тобой счастливцы. Я же благодарю тебя за то, что сегодня ты обнажила для нас свою душу. Слепяще-яркую, пошлую и развратную, мысленно закончил за поэта Анит. Голова под венком из плюща зачесалась. Пока он ерошил вспотевшие волосы, кифары снова затянули песню. Густую и тягучую, как мед, который рабы подали с ореховым печеньем. Во время этой песни Перикл вышел из зала. Вино гостям разносили три мальчика. Было им лет по двенадцать-тринадцать. Одеты в короткие голубые хитоны. Голубые ленты замысловато вплетены в спадающие на плечи локоны. Чем дольше Анит наблюдал за мальчиками, тем четче осознавал: эти мальчики не могли быть рабами. Их осанка и жесты дышали достоинством свободных. Дети Перикла? Но если Анит правильно запомнил сплетни, сыну Аспасии не больше пяти лет. Еще у Перикла было двое сыновей от предыдущей жены. О любовных похождениях Перикла много судачили. Ему приписывали даже связь с сестрой его политического противника Кимона. Говорили, жену, родившую ему двух сыновей, он увел у друга-аристократа, а встретив Аспасию, выдал надоевшую жену замуж за другого аристократа-приятеля. Мальчики, преисполненные гордости и самоуважения, двигались бесшумно, держались в тени. Лишь когда они наполняли чаши гостям, у Анита появлялась возможность рассмотреть их. У одного были короткие пальцы и обкусанные ногти. Второй всегда держал приоткрытым рот. Когда Анит взглянул в лицо третьего мальчика, у него перехватило дыхание. Щеки вспыхнули то ли от вина, то ли от осознания, что никого прекраснее он в жизни не видел и никогда не увидит. Двенадцатилетний мальчишка казался ожившим богом. Стройное, еще не сформировавшееся тело, лишенное явных женских и мужских черт. Лицо нежнее, чем у девушек, которых Анит когда-либо целовал. В этом мальчике дивным образом сочеталось всё, что Анит считал прекрасным, — удлиненные брови, как у гетеры, которая учила его любви. Черные глаза и светлые волосы, как у самой расточительной покупки Анита — девчонки-девственницы из далекой северной страны. А волосы мальчика были заправлены за одно ухо так, как у гетеры, которую Анит разделил вчера с Гермиппом. Мальчик пробудил в Аните самые сладострастные воспоминания. В нем даже было что-то из снов Анита, размытых, нечетких, оставляющих после себя влагу на бедрах и чувство тоски и потери. Все это, явное и неявное, понятное и непонятное, слилось в виночерпии Перикла, и одновременно он казался ярче и реальнее всех воспоминаний, мечтаний и надежд Анита. Саламбкхо закружилась в танце, подхватывала с земли обручи один за другим. От сияния вращающихся медных кругов у Анита запекло глаза, и он зажмурился. Почувствовал, как рядом завозился Гермипп. Услышал бормотание мужчин на ложах. Смех Аспасии. Прекрасный мальчик склонился над чашей Фидия. Старый скульптор улыбнулся Дионису-виночерпию, как близкому другу. Когда мальчик наполнил чашу Софокла и собирался уходить, Софокл окликнул его. — Посмотри, в вине крошка, — расслышал Анит тихий голос поэта. Дионис-виночерпий заглянул в чашу. — Поставь кувшин и убери ее. Только не лезь в вино пальцами, — наставлял Софокл. — Сдуй ее. Виночерпий неуверенно замер, потом приблизил лицо к чаше и набрал полную грудь воздуха. Софокл обнял мальчика за шею и поцеловал в губы. Чтобы не упасть, мальчишке пришлось опереться на живот поэта. Поцелуй длился миг. Анит расплескал свое вино. Фидий приоткрыл рот. Мальчишка-виночерпий вырвался, лицо его пылало. Против воли Анит признал, что румянец делает мальчика еще прекрасней. Вытерев губы рукой, виночерпий повернулся к двери. — Прошу, прости мою маленькую хитрость, — посмеялся Софокл. — Перикл всегда говорит, что я хороший поэт, но плохой стратег. Вот я и решил потренироваться в обманных маневрах и военных хитростях. Формион расхохотался, Гагнон звонко хлопнул себя по ляжке. Сын-акробат положил голову на плечо отцу. Дионис-виночерпий расправил плечи и вернулся к Софоклу. — Позволь, я объясню тебе, что такое удачная военная хитлость. — Мальчишка прищурился, будто хотел укусить, но вместо этого вдруг опустился Софоклу на колени. Удивленный его наглостью, Софокл беспомощно развел руки в стороны, не смея мальчика ни обнять, ни прогнать. — Когда Кимон вместе с лакедемонянами победил мидян и настало влемя делить добычу… Что он лепечет, подумал Анит. Неужели Дионис картавит? Мальчишка задумался, явно подбирая слова, чтобы скрыть свой дефект речи: — …Кимон велел отдельно поставить пленных, отдельно сложить на земле одежду, мечи и щиты. Формион хмыкнул — наверняка он знал эту историю. Мальчик-виночерпий сидел на коленях у Софокла — расстояние между их лицами было не больше двух ладоней — и без стеснения смотрел Софоклу в глаза. Невиданно наглое распутное поведение, позор для воспитанного мальчика. Но до чего же он был красив, пунцовый от стыда, с прямой спиной и высоко вздернутым подбородком. Как бы Анит хотел, чтобы этот совершенный, идеальный мальчишка так же сидел у него на коленях, так же смотрел ему в глаза. Совершенный? Нет, уже не идеальный, он не выговаривает букву «р». Но от этой неидеальности он стал еще более желанным. Анит был готов на всё, чтобы заполучить этого мальчика, которого он даже не знал, как зовут. — Кимон сказал лакедемонянам, что они могут взять, что захотят. Афиняне же довольствуются тем, что останется. Ясное дело, мы возьмем одежду и мечи, ответили лакедемоняне. Они ликовали, что удачно поделили добычу. Ведь им достались золотые наплечники, цепочки, щиты, мечи и шелка, а афинянам только голые пленные. Но миновало полгода, и в Афины со всей Азии стали съезжаться длузья и лодственники пленных и выкупать их за большие деньги. Софокл не выдержал взгляда мальчика и отвернулся. Одержав победу, похожий на Диониса виночерпий позволил себе легкую, едва заметную улыбку и вышел из зала. Анит моргнул и заметил, что Демократ, победитель Немейских игр в состязании колесниц, задумчиво смотрит мальчику вслед. За столом зашептались. Анит подался вперед, надеясь выловить из разговоров имя мальчика. Но Аспасия не позволила гостям обсудить возмутительное, непристойное поведение мальчишки-виночерпия, перевела разговор на другую тему. Задавала вопросы, затеяла игру. Велела принести гончарный круг, а Саламбкхо исполнила пару трюков на нем, соблазнительно виляя бедрами. Кто был этот прекрасный гордый картавящий мальчик? Отсчитав пятьдесят ударов сердца, Анит вышел во двор. Неужели один из сыновей Перикла? Может, кто-то из родственников? Гермипп болтал с толстой рабыней и кормил лебедя с руки. — Скажи мне, — Анит достал обол и вложил его в руку рабыни, — что за мальчики прислуживали за столом? — Старшие сыновья Перикла и старший сын Клиния. Рабыня не видела вероломного поцелуя Софокла и сладкой мальчишеской мести. Как Аниту узнать, кто именно поставил Софокла на место? Он подумал о старике-звездочете и Фидии. Они наверняка знали имя мальчика. Анит был готов вернуться в дом, расспросить Фидия или саму Аспасию, но Гермипп ему не позволил. — Пора идти. Мирон и Саламбкхо не обидятся за то, что мы их покинули. Мне не терпится посмотреть городской дом твоего отца. Он же не будет против, если ты пригласишь переночевать в нем друга? — Гермипп повис на Аните, подтолкнул его к воротам, распахнул створки. На улице Анит столкнулся бедром с льнувшим к нему Гермиппом и почувствовал кошель у него на поясе. — Что это? Гермипп смеялся и уворачивался, но в конце концов сам захотел показать Аниту свою добычу. — Да тут около ста драхм! – присвистнул Анит. Под ногами промчалась мышь. В конце пустой и темной улицы завыла собака. За ней другая. Гермипп веселился, подвывая за собаками и вытягивая шею. — Откуда деньги? — Анит взвесил на руке кошель и вспомнил, как Гермипп вышел за Периклом. — Перикл дал? Но за что? — В голове всплыли истории о сикофантах-доносчиках. Они ходили по базарам и расспрашивали о зажиточных людях торговцев, рабов и батраков. Собирали сплетни и слухи. Прознав о нечестных сделках, супружеской неверности, нарушении традиций, бежали с жалобой в суд. — Ты шантажировал его? — И да, и нет. — Гермипп закусил губу, сдерживая усмешку. – Мы с Периклом стали близкими друзьями. Я знаю его тайну, он знает, что я буду хранить ее, как свою. Дом отца Анита стоял у северного склона Акрополя. Рядом с заброшенным бездонным колодцем, недалеко от храма Диониса и улицы Треножников. Афиняне и гости города любили прогуливаться между треножниками и читать на них имена богачей, получивших награду, оплачивая народные гуляния. Впереди мерцали факелами сторожевые башни Длинных стен, позади мигал вечный огонь в храме Гестии на агоре. Анит постучал в ворота и ждал целую вечность, пока рабы проснутся. В отсутствие хозяев за домом Антемиона присматривала семья рабов из Эвбеи. Старуха-кухарка, старик-садовник и мальчик. То ли их сын, то ли племянник. Он и вышел к двери, протирая сонные глаза и кутая голое тело в одеяло. — Господин Анит. — Ветер кинул светлые волосы в лицо мальчика. – Сейчас я разбужу Маи. Вы, наверное, голодны, наверное, хотите выпить. — Не нужно никого будить, просто зажги факел. Мальчишка, не привыкший принимать гостей, засуетился. — И выпить принеси, — Гермипп хихикнул. Он и так был пьян, начал клевать носом после первого кубка. Анит помог ему добраться до приготовленной рабом кровати. Улегся сам в соседней комнате. На улице стучала веткой о ветку старая яблоня и мешала заснуть. Вкус вина, приправленного и терпкого, пощипывал язык. Хотелось спуститься и напиться. А еще ополоснуть холодной водой вспотевшее тело: жара, пот и песок липли на коже, как болотная грязь. Анит ворочался, перед глазами метались, вспыхивали воспоминания. Блестящие обручи Саламбкхо. Ее возбуждающие объятия с Аспасией. Мальчишка-виночерпий с голубой лентой в волосах. Вспомнив, как он опустился к Софоклу на колени, Анит вскочил с постели. По небу быстро плыли тучи, то забирали звезды, то отпускали. Сколько Анит ни пил, ему не удавалось утолить жажду. — Господин желает чего-нибудь? Принести еще вина? Мяса? Мега убил вечером жирного голубя. — Иди сюда. — Анит сам не узнал свой голос. Он хотел потрогать волосы мальчика. Слишком длинные они для раба. И такие светлые. Даже в темноте блестят. Анит положил руку на голову раба, ощутил под пальцами шелк спутанных прядей и представил, что гладит макушку другого мальчика. Вытягивает голубые ленты из волос, прикасается к шее. Какая нежная кожа, какие тонкие ключицы. Анит надавил рабу на плечи. После недолгого сопротивления мальчишка опустился на колени. Когда Анит толкнулся пахом ему в лицо, мальчик инстинктивно отстранился, но потом велел себе подчиниться и услужить хозяину, сунул руку под хитон Анита и обхватил его напряженный фаллос. Но этого Аниту было мало. Он погладил раба по волосам, ощутил тоску и желание, представил себя на месте Софокла. Растерялся бы он или посмел обнять севшего ему на колени прекрасного виночерпия? Сейчас Анит верил, что стиснул бы мальчишку так крепко, что он не смог бы вдохнуть и слова сказать. Анит сжал кулак в светлых волосах раба и толкнул член ему в горло.
