Неистовство влюбленных

Боги обращают на пользу афинянам их собственное безрассудство. Старое афинское поверье.       Утром, не дожидаясь, пока Гермипп проснется, Анит отправился в Ликей. Последний раз он был там, когда проходил воинскую подготовку эфеба. Учился метать копье и дротик. В жару и холод бегал в полном доспехе. А рядом кувыркались, боролись, прыгали и купались обнаженные мальчишки из знатных семей. В тени портиков и деревьев отдыхали их воспитатели-рабы и вели беседы богатые бездельники, охочие до юношеской красоты.       Где еще, как не в Ликее, обучаться детям Перикла? Прекрасный мальчик с уродливой речью не выходил у Анита из головы. Ни сон, ни отдых, ни выпивка, ни плотское наслаждение не способны были его оттуда изгнать.       Гимнасий Аполлона Ликейского лежал за городскими стенами около похожего на огромный камень холма Ликабетт. Самый короткий путь в Ликей проходил через Диохаровы ворота, но днём там было не протолкнуться из-за идущих на рынок крестьян с телегами и скотом. Аниту пришлось воспользоваться Фриасийскими воротами. Путешественники любили их за просторный двор между внутренними и внешними створками, служивший отправным пунктом всех афинских праздничных процессий. За двойными Фриасийскими воротами начиналась Священная дорога в Элевсин. Вдоль нее тянулись курганы гробниц знати, медные и каменные памятники героям, общие могилы афинян, погибших в битвах на суше и на море. Свернув со Священной дороги к Ликею, Анит увидел отдыхающих в рощах стариков и молодых людей. Шумные сборища вчерашних эфебов — ровесников Анита — разложили на траве угощение, передавали по кругу кувшины с вином и болтали о любви и политике. Уединенно беседовали пары, грея на солнце вытянутые ноги. Мужчины с мальчиками сжигали травы и венки на жертвенниках Артемиды и Афины перед Ликеем. Длинней всего очередь выстроилась к жертвеннику Эрота. Мужчина с коротко остриженной бородой и слезящимися от дыма глазами рассказывал стоявшему рядом с ним мальчику поучительную историю:       — Недалеко от моего дома есть жертвенник Эроту, который поставили друзья Тимагора. Знаешь ли ты, что случилось с этим Тимагором? Он был влюблен в прекрасного мальчика Мелеса. Но Мелес относился к нему с пренебрежением и велел влюбленному взойти на самую вершину скалы и броситься с нее вниз. Так как Тимагор не щадил своей жизни и во всём всегда хотел делать приятное юноше, что бы тот ни приказывал, то и на этот раз он послушался и бросился со скалы. Когда Мелес увидел Тимагора мертвым, его охватило такое раскаяние, что он кинулся с той же скалы вниз и разбился насмерть.       Насколько всё было бы проще, если бы внимание Анита привлек мальчишка из Пирея. Пусть он раньше больше интересовался гетерами, но не раз слышал, как поступали его приятели, воспылавшие страстью к мальчику. Дарили подарки. Предлагали сделку. Если мальчишка из бедной семьи — триста мин, и ты живешь в моем доме и делишь со мной ложе. Если из семьи побогаче — триста мин каждый месяц, и ты позволяешь мне иногда снимать с тебя хитон. Писандр, хозяин канатной мастерской, говорил, что ему редко отказывают, мальчишки соглашаются, если не из-за денег, то из любопытства.       Златокудрый сын Перикла был намного красивее всех мальчиков Писандра. Да и что ему можно подарить, если у него есть всё? И благовония, и драгоценности, и лошади. Целыми днями вокруг него вьются воспитатели: учат грамматике, игре на флейте и кифаре, читают Гомера. Он — сын Перикла, и этим всё сказано. В доме его отца бывают лучшие люди Афин. Мужи, командующие войском, строящие храмы и рассуждающие о звездах. Чем Анит сможет его увлечь и удивить?       О боги, неужели он унаследовал от отца робость перед аристократами? Или это до сих пор неведомая ему робость перед красотой?       Издали Ликей блестел белым мрамором храма Аполлона. В парке прогуливались мужчины. Многих Анит видел на праздниках: организаторы пиров, хоров и театральных действ, морских регат и конных ристалищ. Других встречал на агоре: смотрители за рынками, казначеи, стратеги, ораторы, учителя музыки, атлеты, пританы, секретари. Среди беседующих даже затесался человек из Коллегии одиннадцати. Каратель, выбранный на год. Афиняне не любили Коллегию одиннадцати, называли ее членов палачами. Но признавали необходимость их существования. Наказывать своих, а не врагов, — грязная работа. От выбранного в Коллегию одиннадцати нередко отворачивались друзья.       Яблони цвели белым. В конце аллеи близко посаженных деревьев мальчишка с венком из роз на голове играл на флейте. В купальнях раздавались звуки кифары и смех.       Но громче всего были крики, свист и визг на стадионе. Сбившись в стаю, мальчишки с высокими, ещё не сломавшимися голосами подбадривали бегущих по дорожке приятелей. Длинноногие и загорелые, они летели, едва касаясь земли. На поворотах сталкивались локтями. Стоило одному из бегунов упасть, вопли и свист усиливались. Учителя в коротких хитонах, все сплошь мускулистые атлеты, порыкивали приказы, привлекали к себе внимание гримасами и взмахами рук. Воспитатели-рабы с полотенцами и венками встречали у купален мальчишек, закончивших тренировку.       Анит обошел парк и стадион, но нигде не нашел златокудрого виночерпия из дома Перикла. Глотнув воды из фонтана, устроился рядом с другими мужчинами на лавке в портике. Под колоннами сновали ящерицы. Мужчины охлаждались разбавленным вином, промокали вспотевшие лбы гиматиями и обсуждали мальчиков.       — У сына Гагнона, Ферамена, слишком короткие ноги. Ему никогда не стать хорошим бегуном.       Стратег Гагнон тоже не отличался красивым телосложением, на пиру у Перикла Анит заметил, что стопы у него маленькие, как у женщины. Анит вытянул шею, но не разобрался, о ком из финишировавших в беге на стадию мальчиках говорят.       — А это не Мелессий, сын Фукидида, среди эфебов? — старик с редкими зубами взмахнул посохом, будто собаку отгонял. — У кого еще могут быть такие широкие плечи?       — Всё, что меньше или больше меры, плохо, — вздохнул мужчина в нарядном зеленом плаще.       — Учитель гимнастики должен заставлять Мелессия больше бегать, чтобы тело развивалось равномерно. — Седой муж сгибал и разгибал кулак, отчего серебряные перстни на пальцах сталкивались, щелкали и скрипели. — Отец Мелессия, Фукидид, был великим борцом. Мальчиком и юношей побеждал на Олимпийских, Немейских и Пифийских играх. Мужчиной радовал афинян своей борьбой на Великих Панафинеях и часто добывал победу своей филе.       — Если бы Перикл не изгнал Фукидида из Афин, он бы и своего сына сделал прекрасным борцом, — редкозубый старик воткнул посох в землю.       — Кто этот мальчик, что плохо прыгнул? — Зеленый Плащ подтянул ремни сандалий, убрал застрявшую между пальцами травинку.       — Калий, сын Гиппоника. — Серебряные Перстни икнул.       Анит невольно повернул голову. Все знали Гиппоника, жреца-дадурха Элевсинского храма, как самого богатого человека в Афинах. Его сыну Каллию было лет тринадцать или четырнадцать, он выглядел сонным и рассеянным, смотрел мимо учителя на разминающихся после забега бегунов.       — Второй сын Гиппоника, Гермократ, хорошо играет на флейте и поет. — Зеленый Плащ осмотрел свои руки, подцепил ногтем мизинца ноготь большого, вычищая грязь. — Я видел его в хоре мальчиков на прошлых Дионисиях.       Мужчина слева от Анита чихнул и вытер плащом нос.       Перед лавкой на траву упали двое мужчин. Раскрасневшиеся, в венках и набедренных повязках после купания. Не только мальчики и эфебы приходили в Ликей тренироваться. Судя по красным полосам и мелким царапинам на шее, груди и пояснице, эти двое недавно боролись. На вид им было лет по тридцать. Один притягивал взгляд прекрасным телом атлета с длинными, четко очерченными мышцами. Другой во всем был его полной противоположностью — коренастый, широкий в кости, с мышцами, похожими на загнанные под кожу мячи. Учителя Анита по военной подготовке говорили, что счастлив воин, который окажется с таким гоплитом в одной фаланге. Подобные крепыши выдержат любой натиск, их даже конница не опрокинет и не сдвинет с места, при условии, что они не струсят и не побросают щиты.       Мужчины на траве шептались и смеялись, как подростки. Атлет завалился на спину, крепыш поднес к глазам его пятку и достал занозу.       Анит увидел своего Диониса, виночерпия Перикла, около поля для борьбы. В огороженном канатами круге обнаженные подростки с тонкими руками и ногами сжимали, гнули и бросали друг друга, мелькая в воздухе пятками размером с ладонь Анита.       Учитель гимнастики с огромными руками, готовя мальчика Перикла к состязанию, смазал маслом его спину и бедра. Анит готов был отказаться на день от воды и на пять от еды, лишь бы оказаться на месте учителя гимнастики. Внимательно следя за дерущимися, виночерпий Перикла скользнул масляными ладонями себе по низу живота и между ног. Масло не только защищало тело от солнца и грязи, но и усложняло противнику исполнение захватов. Как только первый бой закончился, виночерпий Перикла прыгнул в круг. Опередил соперника и занял центр. Учитель гимнастики поймал за плечи проигравшего мальчика с кровоточащим носом и начал наставлять новых бойцов. Но они его не слушались, сцепились, пошатнулись, покатились по земле. Противником виночерпия Перикла был мальчишка с иссеченной плетьми спиной.       Вчера Анит толком не рассмотрел тела мальчишки Перикла. Сегодня потел и задерживал дыхание, касаясь, гладя, впиваясь и облизывая взглядом хрупкие, как сливочные косточки, локти и щиколотки. На бедре у виночерпия Перикла была родинка, при поворотах и бросках его тонкая кожа натягивалась на ребрах. Его ягодицы поместились бы у Анита в ладонях. Мошонка выглядела крупной, но легкой, Анит мог бы сдвинуть ее языком. Мысль и желание настолько непривычные, что у Анита зашумело в ушах.       Мальчишки в круге скалились и рычали. То один одерживал верх, то другой. Когда виночерпий Перикла оседлал соперника и попытался зафиксировать, на его изогнутой спине проступили тонкие, как рыбьи плавники, лопатки. Полетев на землю, он раскинул колени и позволил противнику втиснуться между ними. Мальчишки катались в грязи, переплетая руки и ноги. Вокруг Анита зудели старики:       — …если мальчик возбуждается во время борьбы, из него получится хороший воин.       — Если мальчик легко возбуждается, у него будет сильное и здоровое потомство.       — А вон Парал, сын Перикла, вышел метать копье, — старец с мешками под глазами кивнул на обнаженного мальчишку с синей лентой в черных волосах.       Вчера, когда он подливал вино гостям, Анит заметил у него обкусанные ногти. Подняв копье над головой, Парал разбежался и бросил. Не двигался, пока копье не вонзилось в землю рядом с другим. Встал на носочки, оценив расстояние между копьями, решил, что победил, и вскинул вверх руки.       — А вот и Ксантипп. Сейчас начнет высмеивать брата. На месте Перикла я бы высек обоих, чтобы наконец научились не грызться на людях. Братья, которые дерутся, как собаки, друг с другом, позорят не только себя, но и отца.       Мальчик, которого назвали Ксантиппом, высокий, с вытянутым лицом и приоткрытым ртом, тоже был вчера на пиру.       — Это сыновья Перикла? — не сдержался Анит.       — Да, Ксантипп и Парал. Не похожи на мудреца, слова которого надолго западают людям в душу? Правду говорят, мудрости нельзя научить. Иначе бы дети великих отцов не вырастали так часто никчемными. Вспомните: Фемистокл, отличавшийся многими талантами и сделавший для Афин много полезного, сыну своему сумел привить только умение управлять лошадьми. И Аристид Справедливый был мудрым политиком, а сын его не прославился ничем. И сыновья Кимона Филаида, великого полководца, победителя Олимпийских игр и приятнейшего человека, уже достигли тридцатилетнего возраста, но пока не показали доблести ни на войне, ни в государственных делах.       — А кто этот мальчик? — Анит протянул руки к своему Дионису. Иссеченная Спина вжал его лицом в песок.       Пытаясь освободиться, Дионис Анита дергал пятками и подкидывал вверх задницу.       — Феак. — Старик с редкими зубами ударил посохом по земле, будто тюфяк выколачивал. — Я служил в коннице под командованием его отца во время похода Толмида в Беотию.       — Феак? — повторил Анит.       — А под Феаком Алкивиад, сын Клиния. — Пятидесятилетний мужчина с травинкой в бороде потер шею. — Его отец погиб при Коронее восемь лет назад, и Перикл взял мальчика в свой дом.       — Значит, Клиний был родственником Перикла? — спросил Анит.       — Нет, Перикл — родня Диномахи, матери Алкивиада, — фыркнул Серебряные Перстни. — Уж не знаю, чем он подкупил Аксиоха, брата Клиния, чтобы отдал ему детей.       По закону опекунами осиротевших детей становились родственники отца. Анит слышал о судебных разбирательствах, когда опеки над детьми через суд добивалась родня матери. Во всех этих спорах речь шла о наследстве. Клиний оставил Алкивиаду большое наследство? Если бы Перикл жил в Пирее, Анит решил бы, что он добился опеки над детьми Клиния, чтобы управлять их наследством.       — Детей? Ты сказал, Перикл получил опеку не над сыном Клиния, а над сыновьями? — Анит повернулся к Серебряным Кольцам.       — У Алкивиада есть брат, младше его на три года.       — Помню, незадолго до своей гибели прекрасный Клиний пел в хоре от своей филы на Панафинеях. Мой троюродный брат оплачивал репетиции, и я часто приходил послушать прекрасный голос Клиния и насладиться его красотой, — вздохнул старец с мешками под глазами.       Феак сдавил шею Алкивиада, Алкивиад укусил его руку. Учитель гимнастики засвистел, дернул Алкивиада за плечо и вытащил из круга. Следующие борцы, ожидая своей очереди, почесывали смазанные маслом бедра и руки и подбадривали друг друга оскорблениями.       Учитель гимнастики развернул Алкивиада к себе спиной и принялся костяным скребком отчищать его тело от масла и песка. Кожа мальчишки мгновенно покраснела.        — Иногда человеку так мало надо для счастья, — крепыш на земле говорил со своим сложенным, как мифический герой, другом, у которого недавно достал занозу, но смотрел на Анита смеющимися глазами. — Иногда, чтобы почувствовать себя счастливым, достаточно просто взглянуть на нечто прекрасное.       — Да, — ляпнул Анит.       — Ну, а что может быть прекраснее красивого мальчика?       Вход в купальни был справа от портика. Перед тем как скрыться в купальнях, Алкивиад остановился поговорить с другим мальчиком. Анит наконец получил возможность рассмотреть его вблизи. Всего и полностью. От кончиков медных волос, прилипших кольцами к вспотевшим вискам и шее, до комариного укуса на голени и ямочек на пояснице. Тонкой, как у женщины, длинной, как только может быть у мальчика.       — Сын Клиния прекрасен и лицом, и телом, — крепыш на траве вздохнул, повторяя мысли Анита. Когда их взгляды встретились, добавил: — Когда видишь его без одежды, внутри вспыхивает огонь желания. Здесь у него много поклонников. Мальчик не только красив, но происходит из известного благородного рода. Алкмеониды знамениты по всей Элладе. Такой возлюбленный, как Алкивиад, польстит самолюбию любого мужчины, каким бы знатным он сам ни был, какими бы богатствами ни обладал.       Анит вздрогнул, почувствовал жжение в голени. По ноге взбирался рыжий муравей. В конце лета все насекомые сходят с ума. Пчелы и муравьи жалятся особенно больно. Поймав муравья, Анит растер его между пальцами.       — Я видел, как многие заговаривали с сыном Клиния. Но он ко всем оставался холоден и равнодушен. Ни к одному он не проявил благосклонности.       Анит убил еще одного желтого муравья, половинка тела застряла под ногтем.       — Я думаю, все поклонники Алкивиада совершали одну и ту же ошибку. Они не знали, как правильно подступиться к мальчику. Пели оды его красоте. Вспоминали подвиги его предков. Пророчили ему великое будущее. А месяц назад один знатный человек — Фессал, сын Кимона, из древнего славного рода Филаидов, — даже сочинил для Алкивиада, сына Клиния, стихи.       — Ох, перестань, Сократ. — Прекрасный атлет, приятель крепыша, перевернулся со спины на бок, красивым жестом убрал волосы со лба. — Из Фессала такой же поэт, как из лягушки.       — Разве это были не стихи? Прекрасный сын Клиния, как колесницей коней, нам суждено вместе править всей Элладой? Если это не стихи, подражающие Гомеру, мой дорогой Эврипид, то я ничего не понимаю в поэзии.       Эврипид хохотнул и снова подставил живот без капли жира солнцу.       — Так о чем это я? Никогда не стать мне хорошим оратором, ведь я часто отвлекаюсь и забываю, о чем говорил.       Эврипид растянул губы в улыбке.       — Мы ведь говорили о мальчиках? О том, как правильно мужчине заговорить с мальчиком? Не так ли?       Анит стряхнул и растоптал еще одного кусучего муравья.       — Да, ты говорил об этом.       — А также о том, как трудно увлечь мальчика из богатого знатного рода. Особенно красивого мальчика, который привык к вниманию мужчин. Привык к поклонникам и комплиментам. Привык слышать искусные речи и разумные рассуждения лучших людей в Афинах.       Муравьи больше не трогали Анита, и он следил, как они лазают по пальцам Сократа. На большом, мясистом и коротком пальце у него не хватало ногтя. Из-за этого палец выглядел приплюснутым. Анит поднял взгляд: таким же приплюснутым, расширяющимся на конце выглядел нос Сократа. Этот человек с носом, похожим на большой палец ноги, только что угадал тайные опасения Анита и продолжал угадывать дальше:       — Разве можно увлечь подарками мальчика, у которого всё есть? Разве можно его удивить рассказами о войнах и сражениях, если его опекун — стратег и водит дружбу с другими полководцами? Разве можно удивить такого мальчика разговорами об искусстве, если друзья его опекуна — скульпторы и художники? — Впервые за время разговора Сократ отвел взгляд от Анита.       Анит повернул голову вместе с ним. Из купален вышел Алкивиад. В коротком хитоне, с венком из ромашек на мокрых расчесанных блестящих волосах.       — Хочешь, я научу тебя, как мужчина должен говорить с мальчиком, чтобы прочно приковать к себе его внимание?       Сократ поднялся. Аниту ничего не оставалось, как пойти вместе с ним навстречу Алкивиаду. Присматривать за своим воспитанником Перикл приставил огромного старого раба-фракийца. На руках и груди у него росли такие же густые волосы, как на макушке и лице.       — Скажи, мальчик, знаешь ли ты Навсикида из Холарга? — начал Сократ.        — Да, это мой учитель гимнастики, — Алкивиад остановился.       Вчера в скудном свете лампад его лицо казалось Аниту лицом юного бога, далекого и недоступного. Но яркое солнце всё изменило. Кожа больше не казалась бледной, а светилась. Ресницы не отбрасывали теней на щеки, потеряли в длине, но поражали своей яркой и острой чернотой. Огромные глаза и женственная мягкость губ сочетались с острыми скулами и четко очерченной линией подбородка.       — Навсикид прекрасный атлет. Мальчиком он побеждал на состязаниях в Олимпии и в Дельфах. Он и Пантарка, олимпийского победителя и возлюбленного Фидия, тренировал. Скажи мне: Навсикид, наверное, составил для тебя программу тренировок, чтобы твое тело равномерно развивалось?        — Да, это так.       — А дает ли он тебе советы по питанию?       — Да, точно. — Алкивиад взглянул на Анита внимательно и с интересом.       Анит решил, что уловил логику Сократа: разговаривай с мальчиком не о его великих предках, а о нем самом.       — Ты ведь сын Клиния и живешь в доме Перикла?       — Да.       — И Перикл нанял для тебя лучшего учителя гимнастики?       — Да, это верно.       — И догадываюсь, что не только лучшего учителя гимнастики, но хорошего учителя грамматики?       — Да, так и есть.       — А скажи мне, кто учит тебя музыке? Не сам ли победитель Панафинейских музыкальных состязаний, Андрон из Афиндны?       — Да, Андрон.       — По всему выходит, что Перикл заботится о твоем образовании и хочет, чтобы ты вырос достойным человеком.       — Без сомнений.       — Думаю, он также следит, чтобы в его доме ты ни в чем не нуждался.       — Да.       — Похоже, хоть ты ему и не родной сын, Перикл заботится о тебе так же хорошо, как о своих сыновьях.       — Так и есть.       — Но подозреваю, Парал и Ксантипп не всегда довольны таким положением дел?       — Думаю, не всегда.        Раб Алкивиада почесал волосатую грудь, переступил с ноги на ногу.       — Наверное, Парал и Ксантипп считают, что они заслуживают больше любви Перикла, потому что он их отец.       — Что-то похожее, — Алкивиад усмехнулся.       — Наверное, иногда они хотели бы, чтобы ты прислуживал им и исполнял их приказы как слуга или раб?       — Очень даже может быть.       — Но Перикл не позволяет им с тобой так обращаться?       — Ни за что.       — Почему же? Неужели он не любит своих сыновей? Не хочет сделать их счастливыми, исполняя их желания? Может, Перикл никогда никого не слушает и никому не доверяет? Или он слушает Фидия и доверяет ему больше всех афинян, когда Фидий говорит о том, сколько денег, золота и слоновой кости понадобится для новой статуи? Сколько камней, мрамора и рабочих понадобится для постройки нового храма?       — Слушает.       — Не потому ли, что Фидий разбирается в том, о чем говорит?       — Без сомнения.       — Возможно, Перикл также слушается врача, который говорит ему, что нужно есть меньше жирного мяса, чтобы избавиться от тяжести в желудке?       — Очень часто слушается.       — Потому что врач понимает во врачевании. Понимает, что хорошо и что плохо для человеческого тела.       — Именно так.       — И не только Перикл его слушается. Другие мужчины тоже слушаются врачей? И женщины?       — Да, все слушаются.       — Не потому ли, что их советы полезны?       — Ясно, что так.       — Вот так, стало быть, обстоит дело, милый Алкивиад. Люди доверяют людям, когда они приносят пользу. И эллины, и варвары, и мужчины, и женщины.       — Похоже, так.       — А бесполезному человеку никто не станет доверять. Бесполезного человека не будет любить ни родной отец, ни опекун, ни друзья, ни поклонники.       Алкивиад прижал локти к бокам и расставил ноги на ширину плеч, словно собирался защищаться.       — Киви! Киви! — к Алкивиаду подбежал мальчик лет пяти и обнял его за пояс.        Настороженно глянув на Сократа и Анита, Алкивиад поднял малыша на руки.       — Пеликл, откуда ты здесь? С кем?       Малыш стянул с головы Алкивиада венок и надел на свою. Венок был великоват, ромашки попали в глаза. И Перикл-младший начал тереть их кулаками. То, что это сын Перикла и Аспасии, Анит догадался, увидев прогуливающихся по аллее Перикла и Фидия.       — Это всего лишь цветы, — улыбаясь, Алкивиад убрал травинки из уголков глаз Перикла.       — Киви, Киви, отец сказал, мы поедем посмотреть колабли! — малыш частил, глотал слога и искажал слова. Неудивительно, что и имя Алкивиада он не умел целиком выговорить. Возможно, Перикл-младший избавится от дефектов речи, когда подрастет. А вот речь Алкивиада, скорей всего, уже не исправить. Он так навсегда и останется красавцем с изъяном.       — А ты кто? — избавившись от сора в глазах, Перикл посмотрел на Сократа. — Поклонник Киви? Мама говорит, что у тебя больше поклонников, чем у Парала и Ксантиппа, потому что ты красивей их!       — Я Сократ, друг твоей мамы, — Сократ поклонился маленькому Периклу.       Анит назвал свое имя. Алкивиад наградил Анита и Сократа недоверчивым взглядом.       — Твоя мама, как всегда, права, Алкивиад очень красив. А еще, поговорив с ним, я убедился, что он умен.       Алкивиад не выглядел довольным комплиментом. Анит тоже чувствовал себя не на своем месте. Похоже, только Сократ искренне наслаждался случившимся разговором.       — Вот теперь ты понимаешь, как должен говорить мужчина с мальчиком? — заявил он, после того как Алкивиад ушел, унося на руках Перикла-младшего. — Не хвалить его, не расслаблять его лестью, чтобы не мнил о себе лишнего и не стал заносчивым. Наоборот, его нужно унижать и подавлять.       Новость о дружбе Сократа с Аспасией заставила Анита по-новому взглянуть на языкатого тридцатилетнего крепыша с носом, похожим на большой палец на ноге. Аспасия любила роскошь и влиятельных мужчин, разбиралась в людях и знала всё об удовольствиях. Что общего у нее с Сократом?       — Ты выглядишь недовольным, дорогой Анит.       — С чего бы мне быть недовольным? — в тон ему насмешливо ответил Анит.       — Наверное, ты думаешь, что вместо того, чтобы помочь тебе сблизиться с мальчиком, которого ты желаешь, я, наоборот, отпугнул его? Но я искренне стараюсь уберечь тебя от ошибки, которую часто совершают влюбленные.       — И о какой же ошибке ты говоришь?       — Человек, подчиняющийся влечению, — раб наслаждения. Он думает только о своем удовольствии и может навредить своему любимцу.       Анит закатил глаза. Он тоже слышал истории о развратных мальчиках, которые уступили домоганиям и позволили пользоваться собой как женщиной. Неужели Сократ думает, что, когда Алкивиад доверит Аниту свое тело, он будет позорить его и распускать слухи на потеху сластолюбцам и народу? Нет, Анит никогда ни с кем не будет болтать о том, что у них произошло на ложе. Он отлично понимал, что они не в Персии, где любовники хвастаются тем, что прокалывают соски своим мальчикам. Не в Беотии и не в Коринфе, где мальчики, не таясь, живут в домах своих любовников.       — Перестань кривиться, Анит. Лучше подумай, какую любовь ты желаешь подарить этому мальчику. Без сомнений, прекрасному и достойному всего самого лучшего.       Анит усмехнулся. Он хотел увидеть, как Алкивиад засыпает, просыпается, чихает, мочится, узнать, какие на вкус его кожа и слюна, погладить его по голове, груди, везде. Разве передашь это томление словами?       — Человек, думающий постоянно о наслаждении, непременно делает своего любимца таким, каким он будет ему приятнее всего.       — И что в этом плохого?       — То, что любой человек любит, чтобы ему подчинялись, и не любит тех, кто сильнее его. Наверняка среди твоих знакомых есть такие любители мальчиков, которые сначала восхищаются красотой и готовы на всё, лишь бы мальчик им уступил, а потом становятся одержимы жаждой власти и обладания. Требуют, чтобы мальчик был всегда рядом, хотят, чтобы он зависел от них, а без них чувствовал себя беспомощным. Изводят мальчиков ревностью, контролируют во всем, запрещают общаться с друзьями и родителями. Ты же знаешь, как это бывает?       — Знаю. Но я не такой.       — Да? Насколько ты старше Алкивиада?       — Э…       — Тебе двадцать пять?       — Двадцать шесть.       — А ему едва исполнилось двенадцать. Разве ты не знаешь поговорки: сверстник радует сверстника? Равенство возраста ведет к равным удовольствиям, сходство порождает дружбу. А между влюбленным мужчиной и любимым мальчиком несходство огромно. Когда они вместе, старшему не хочется покидать младшего ни днем, ни ночью, его подстрекает неотступный яростный овод вожделения, суля всё время наслаждения его зрению, слуху, осязанию. А что получает взамен мальчик? Мальчик ведь не женщина и не получит от соития удовольствия. Любимого мальчика постоянно стерегут от всех, влюбленный то хвалит своего возлюбленного мальчика, то упрекает его. Упреки трезвого возлюбленного для мальчика невыносимы и обидны, а от пьяного — унизительны и постыдны из-за излишней и неприкрытой откровенности. И чем эти отношения заканчиваются? Пока мужчина влюблен, он надоедлив, навязчив, а когда влюбленность пройдет — становится вероломным. Надавав мальчику обещаний и клятв, влюбленный, разлюбив, начинает избегать его. Нет, дружба влюбленного возникает не от доброжелательства, но словно ради насыщения пищей. Как волки ягнят, любят влюбленные мужчины мальчиков.       — Я слышал и другие истории. Например, о том, что Фемистокл и Аристид были влюблены в одного и того же мальчика. И чтобы завоевать его, стали во всем соревноваться, заниматься политикой и общественными делами, стремясь превзойти друг друга, и в результате сделали много хорошего для города.       — Прекрасная история. Ты прав. Нередко случается, что любовь пробуждает в мужчине амбиции, будит тщеславие и честолюбие. Думаю, в этом я могу понять тебя. Глядя на прекрасного Алкивиада, сына Клиния, я тоже хочу стать лучше, чем я есть. Но скажи мне, кто вспомнит сейчас имя мальчика, которого любили Фемистокл и Аристид?       Анит пожал плечами, в кроне дерева над головой затеяли драку голуби.       — И ты хотел бы, чтобы имя Алкивиада люди забыли так же, как имя мальчика Фемистокла и Аристида, или чтобы о нем слагали песни, как о Гармодие?       Анит почесал бедро, поковырял пальцем большой ноги песок.       — Наверное, чтобы о нем пели песни.       Новые медные статуи юного Гармодия и его старшего бородатого любовника Аристогонта недавно появились на агоре по приказу Перикла. Одной из любых афинских застольных песен была песня о том, как Гармодий и Аристогонт пожертвовали своими жизнями, освобождая Афины от тирании. На агоре говорили, что на самом деле Гармодий и Аристогонт убили не тирана, а его брата. И на убийство их толкнули не жажда свободы и ненависть к тирании, а личная обида. Снедаемый страстью к прекрасному мальчику Гармодию и разгневанный его отказом, тиран нанес оскорбление семье Гармодия, ударил по гордости и тщеславию аристократов, забрав у них почетное место на праздничной процессии.       — Но чтобы об Алкивиаде пели песни, он должен совершить подвиг, как Гармодий? Ты поможешь ему совершить этот подвиг?       Анит закусил губу, посмотрел на стадион. Новая группа обнаженных мальчишек состязалась в беге. Одни толкались локтями, другие наступали на пятки, третьи пользовались всем телом, чтобы выжить рядом бегущих с дистанции.       — Нет. Я попытаюсь его отговорить. Ведь смерть ужасна, когда умирает такой прекрасный и молодой человек.       — А разве старикам и уродам умирать не так же страшно, как молодым и красивым?       — Наверное, так же страшно.       — Но смерть молодого и красивого юноши всё равно печальнее?       — Да.       — Если ты был в доме Перикла, то, скорей всего, ты встретил Анаксагора. Скажи, удалось ли тебе с ним поговорить? А если удалось, не открыл ли Анаксагор тебе тайну, которой ты раньше не знал? Не услышал ли ты от него нечто восхитительное, удивительное, прекрасное и новое? Разве смерть такого человека, как Анаксагор — пусть он и стар, но своими речами способен зажигать удивлением и любознательностью души других людей, — не будет печальнее смерти красивого юноши?       — Откуда ты знаешь, что я был вчера у Перикла?       Они спустились с холма. Слева пели птицы, справа журчал ручей. В тени редких деревьев смеялись люди. Двое или трое помахали Сократу рукой. Человек с огромными передними зубами подбежал поздороваться.       Солнце добралось до зенита и начало спускаться. Сегодня утром Анит узнал имя Сократа. Как Сократ мог знать, где он вчера пил и ел?       — Я не соврал, когда сказал, что я друг Аспасии, — Сократ прищурился и посмотрел на солнце.       — И что это значит? Она послала к тебе рабов сообщить, кто приходил вчера на пир?       — Сказала, что двое молодых людей из Пирея пришли без приглашения, прокрались в дом под видом артистов. Один шантажировал Перикла и получил деньги. А второй разговаривал с гостями, вынюхивал, высматривал, и непонятно, что ему нужно.       — Так ты проверял меня? Наш разговор не был случайным? Ты следил и наблюдал за мной?       — Я люблю разговаривать с людьми и всегда стараюсь быть полезным друзьям. Ведь в мире нет большего богатства, чем друзья. Однако я не стал бы говорить долго с человеком, который мне неинтересен.       — Значит, я тебе интересен?       — Еще как, милый Анит. Ведь у нас много общего: как и я, ты ценишь красоту. И мы оба влюблены в сына Клиния.       Они остановились у каменной стелы. В кургане под ней лежали павшие в Беотии афиняне. Анит прочитал имя Клиния, отца Алкивиада.

***

      Переступив порог отцовского городского дома, Анит нашел мальчишку-раба, с которым удовлетворил вчера свою похоть.       Как и Алкивиад, он изменился в свете солнца. Стал крепче. Шире в кости. Губы сжаты так плотно, что превратились в белую линию.       — Как тебя зовут?        — Фрасибул.       — Не похоже на имя раба.       — Я такой же свободный, как и ты.       — Тогда почему ты здесь? Где твои родители?       Мальчик опустил голову. Светлые волосы разной длины торчали во все стороны. На шее и плечах краснели расчесанные комариные укусы.       — Мать умерла. Отец нанялся в войско египетского фараона.       Понятно, подумал Анит, мать умерла, а отца он своего никогда не знал. Для мальчишки, выросшего на афинских улицах, дальше Египта только Персия или Сицилия. Анит улыбнулся: и всё-таки почему мальчик придумал, что его отец — воин-наемник? Не гребец? Не купец? Не аристократ, в конце концов?       — Как давно ты оказался на улице, Фрасибул?       Анит представлял, как это бывает. Видел, как никому не нужные дети спят под прилавками на агоре, воруют, убегают, дерутся, умирают от жары, холода и голода.       Фрасибул почесал подбородок, совсем как юноша, у которого пробивается первая борода. Но до этого оставалось еще несколько лет. Он был мальчиком. Мальчиком в расцвете своей привлекательности — не отягощенный мышцами, с длинными членами, узкими бедрами и плечами.       — Думаю, в три-четыре года. Мне повезло. Твоя рабыня подобрала меня и привела сюда. Сначала боялась, что хозяин заметит и выгонит, не захочет кормить лишний рот. Но хозяин Антемион редко появлялся в своем городском доме. Он как будто купил его только для престижа, чтобы показать, что он не хуже других, вроде как статую в храм поставил. А сам предпочитал жить в Пирее.       — А ты умен, — Анит улыбнулся.       Фрасибул, наоборот, посерьезнел. Напряг плечи. Решил, что Анит хочет его выгнать.       — Три года назад старая рабыня умерла. Новым рабам Антемиона я соврал, что был ее сыном, и никто не стал меня выгонять. — Фрасибул сжал челюсти.       — Сколько тебе лет?       — Двенадцать, полагаю.        — Я хотел с тобой поговорить, Фрасибул. — Анит взял кулак мальчика и уставился на похожее на цветок фиалки родимое пятно у него на груди. — И предложить тебе сделку. Я дам тебе свободу, подарю землю, если научишь, как сделать так, чтобы мои ласки были тебе приятны.       — Я родился свободным.       — Тогда я помогу тебе найти твоего отца. Или его родственников. Или родственников твоей матери, — Анит растерялся.       — Я согласен. Только землю оставь себе, мне подари лук, стрелы и легкую кольчугу, чтобы я мог наняться в афинское войско пельтастом совершить подвиг и прославить свое имя.

***

      Отец отправил Анита на рынок занести Евкрату рулон мягкой козьей шкуры. Подарок, который не принято посылать с рабом. Взятка. Чтобы выказать уважение чиновнику, ее должен передать сын.       Дружбой с Евкратом, маленьким и круглым владельцем канатных мастерских, отец Анита очень дорожил. Вот уже в течение десяти лет Евкрат занимал разные государственные должности. Побывав мусорщиком, смотрителем за гаванью, акрополем и рынком, стражем наемного имущества и государственных рабов, налоговым инспектором и секретарем в Пританее, сейчас он служил смотрителем за хлебными торговцами.       Пока хозяин занимался общественными делами и получал за это два обола, четыреста рабов в мастерских Евкрата и днем и ночью вили и смазывали канаты для афинских триер. При Перикле афинский флот вырос до трехсот кораблей, стал самым могущественным в Элладе. Больше кораблей только у финикийцев. Вместе с морской мощью Афин выросло и достояние канатчика Евкрата. В довесок к двум пирейским мастерским недавно он купил сарай в торговом порту, чтобы ремонтировать снасти на кораблях афинских и иностранных купцов.       Командовать рабами может всякий, поучал Евкрат отца Анита, гораздо важнее, полезнее и счастливее чувствует себя человек, который командует свободными. Евкрат утверждал, что, с тех пор как он начал занимать государственные должности, ему перестали досаждать боли в желудке, от которых он промучился всю юность и зрелость.       Анит отыскал Евкрата на рынке у прилавка с персиками.       — Когда надумаешь заняться полисными делами и участвовать в общественной жизни, Анит… — Евкрат взвесил в ладони персик. Торговец замахал руками, не позволяя Евкрату вернуть персик на место и умоляя принять как дар. В представлении Евкрата все хотели заниматься общественными делами. — …подавай свою кандидатуру сразу на несколько должностей. В первую очередь и обязательно — на смотрителя за хлебными торговцами. С тех пор как персы разбили наших доблестных воинов в Египте и запретили нам возить зерно из Египта, цены на хлеб выросли в два раза. Да ты и сам знаешь. Все знают. Эфебом, небось, приходилось сторожить склады с зерном.       Евкрат кивнул на похожие на храмы вытянутые каменные постройки с двух сторон порта. Ночи, проведенные около этих складов во времена эфебии Анита, были самыми насыщенными. Командир постоянно распалял эфебов слухами, сплетнями, доносами, предупреждениями о ворах зерна. Эфебы хорохорились, напрягались, сосредотачивались, мечтали отличиться и поймать вора. В итоге всё сводилось к бурным возбужденным обсуждениям политики. В Аттике всегда было мало плодородной земли. Зерно привозили из Египта и Понта. Больше из Египта, потому что путь в Понт был дольше и опаснее из-за пиратов, промышляющих у берегов Ионии.       — Если повезет и тебе выпадет жребий стать смотрителем за хлебными торговцами, дела твои пойдут в гору. Все будут тебя уважать и взятки нести. Хлебные торговцы все до одного мошенники, лгуны и прощелыги. — Несмотря на возраст и полноту, Евкрат проворно и резво скакал между прилавками и заглядывал под столы. Умудрялся даже ощупывать торговцев и их телеги, будто выбирал самых жирных голубей для жертвоприношений.       — Каждый день одно и то же, — с удовольствием пожаловался Евкрат. — Один завышает цену и продает простофилям из деревни зерно втридорога. Другой с весами жульничает. Третий и вовсе хлеб под прилавком прячет.       Летом на рынке жарко. Под потолками крытых галерей летают мухи. Кричат птицы, мычат ослы и блеют овцы. Пахнет рыбой, колбасами, вином и благовониями. Торговцы с покупателями хвастаются, спорят, дерутся, обнимаются, вместе ловят и бьют воров.       За перекусом — в лавке торговца оливками Евкрата каждый день бесплатно угощали пропитанным маслом хлебом с тмином и изюмом — Евкрат со смехом и довольным хрюканьем вспоминал свою карьеру. Десять лет он, оказывается, мечтал надзирать за хлебными торговцами. Но жребий суров и упрям. Этот главный инструмент демократии не только уравнивал богачей и бедняков, но и усложнял путь к желанной должности.       — Всегда выдвигай свою кандидатуру на пять или шесть должностей. Если боги не позволят тебе стать смотрителем за хлебными торговцами, займешь другую должность и, если подойдешь к своим обязанностям с умом и сноровкой, добьешься уважения, — облизывая пальцы, пояснил Евкрат.       После перекуса у торговца оливками Евкрата бесплатно брил и причесывал брадобрей-метек. От беготни по рынку Анит устал и вспотел. Он мечтал окунуться в холодную воду и выпить неразбавленного вина.       — Хайре, Евкрат! — Писандр появился из лавки ювелира. Красный плащ с золотой каймой, под мышкой сверток.       — Это ты ожерелье заказал? Жене? Любовнице? А может, мальчику? — Евкрат ткнул пальцем в сверток.       — Не угадал. — Писандр — длинный, нескладный и худой — раскинулся на кресле цирюльника напротив и, опустив сверток на колени, доверил руки метеку с камешками для полировки ногтей.       Писандру недавно исполнилось тридцать. Он был немногим старше Анита, но всегда вел себя с ним хвастливо, заносчиво, высокомерно и покровительственно.       — Неужели чужой жене подарок приготовил? — не отставал Евкрат.       Между лавками двух цирюльников прошел быстрым шагом хорошо одетый человек. За ним увязались флейтист и нищий мальчишка.       — Радуйся, Анит! — Писандр пропустил мимо ушей вопрос Евкрата. — Что ты делаешь в такой жаркий день с этим стариком?       — Я рассказывал Аниту о государственной службе. — Евкрат вытер шею куском полотна, поданным цирюльником, и посмотрел на себя в медное зеркало.       — Не слушай старика, он не даст тебе хорошего совета. Для этого он слишком осторожен и привык довольствоваться малым.       — Это я довольствуюсь малым? — Евкрат вскочил и упер руки в бока. — Сколько рабов у меня, а сколько у тебя? А вернее сказать, у твоего отца? Между мной и тобой ведь большая разница! Я всё свое богатство заработал своим умом, хитростью, умениями и сноровкой. А ты получил всё в наследство от отца. Но даже так проигрываешь мне во всем. У меня больше недвижимости. У меня четыре мастерские. Пять домов, которые сдаю в наем. И это не считая мулов, конюшен, которые я тоже сдаю в наем.       — Ну и что с того, — пожал плечами Писандр. — Может, ты и умеешь наживать добро, а я умею лучше добром распоряжаться.       — Лучше добром распоряжается тот, кто получает больше прибыли. И это снова я.       — Одной лишь прибыли мне мало, — Писандр усмехнулся. — Твоя беда, Евкрат, в том, что ты мыслишь узко и мелко. Для счастья тебе достаточно напугать одного торгаша и получить от него взятку. Потому я не советую тебе, Анит, слушать его. Если только ты не хочешь всю жизнь скакать по улицам и ловить мелких нарушителей в надежде, что они развлекут тебя и потешат твое самолюбие мольбами о пощаде.       — Болтун, пустозвон. Транжира, лентяй и бесстыдник! Зевс свидетель, с такими идеями ты не только ничего не наживешь, но и растратишь всё, что осталось тебе от отца. — Жестом Евкрат велел цирюльнику размять его плечи маслом.        — Или однажды стану стратегом. — Писандр прищурился, рассматривая свежий маникюр.       — Стратегом? Насмешил. Ремесленников и торговцев не выбирают стратегами.       — И где это написано? Может, на каменной таблице на агоре? Или на деревянной доске объявлений около Пританея? Знаешь ли ты закон, запрещающий выбрать ремесленника стратегом? Или ты настолько стар, что выжил из ума и потерял память? Позабыл законы Солона? Вот уже двести лет по законам Солона не происхождение, не наследство, а только имущество определяет, к какому классу ты принадлежишь. И если наши с Анитом отцы заработали достаточно, чтобы купить и содержать лошадь, мы принадлежим к классу всадников. Если нас призовут на войну, мы будем служить в кавалерии.       — Не позорься своим скудоумием! Ты знаешь, что я имею в виду! Посмотри на наших стратегов! Перикл — аристократ, принадлежит к древнему роду. Гагнон — аристократ из древнего рода. Формион! Софокл! Есть среди них ремесленники, торговцы, владельцы мастерских?       — Может быть, причина в том, что торговцы, канатчики и владельцы мастерских узколобы, как ты, и не додумались выдвинуть свою кандидатуру?— Писандр подмигнул Аниту.       — Если не выдвинули, то не от глупости, а из мудрости. Не захотели стать посмешищем для знакомых и незнакомых людей. Больше всего афинский народ не любит выскочек. Эй, люди! — Евкрат вскочил с кресла цирюльника так же проворно, как нырял под прилавки. — Послушайте меня, люди, и рассудите наш спор, — он схватил за гиматии двух мужей. У одного трепыхалась курица под мышкой, у второго торчал из-под локтя пучок петрушки. — Если вы придете в народное собрание и притан предложит вам голосовать за стратега, выберете ли вы ремесленника, хозяина мастерских в Пирее?       Муж с курицей засмеялся. Муж с петрушкой пренебрежительно махнул рукой. Цирюльники покачали головами и зацокали языками, хотя их никто не спрашивал, они не были гражданами Афин и не могли голосовать в народном собрании. Из кузницы вышли два вспотевших человека в заляпанных водой хитонах и прислушались к разговору.       — Афинский народ не любит выскочек, но он расчетлив и ловок в делах и никогда не упустит выгоду. Народ не станет голосовать за никому не известного ремесленника. — Писсандр встал со стула и вышел на середину улицы. — Но поддержит ремесленника, который доказал ему свою полезность. Снарядил триеру на свои деньги и управлял ею. Мы привыкли, что так действуют только аристократы, но что мешает мне это сделать? Или Аниту? Ах да, тебе, Анит, может не позволить твой отец, — Писандр усмехнулся. — Мой же отец мертв и оставил мне достаточно денег, чтобы я употребил их на пользу города и себе. И вот представьте себе день, граждане, в народном собрании вас просят выбрать, кому вы отдадите должность стратега. Человеку из Пирея, которого знаете, который одалживал вам деньги, который снаряжал военные корабли для нашего государства и во время походов всегда, как хороший хозяин, следил, чтобы его моряки ни в чем не испытывали недостатка: ни в продовольствии, ни в пресной воде, ни в теплой одежде? Ни во время плавания, ни во время осады, если такая случится. Или аристократу? Который хоть и принадлежит к древнему роду, но всю жизнь только и делал, что писал стихи. За кого вы проголосуете?       — За ремесленника и его боевой корабль! — ухнули разом кузнецы.       — Софокл — мудрейший человек! Если он будет говорить со своими воинами так, как говорил в своей Антигоне о законах предков, они пойдут с ним даже на верную смерть! — сказал мужчина с курицей. Птица у него под плащом забила крыльями.       — Запомни, Анит, больше всего эллины чтят воинов. И если тебе мало богатства и ты хочешь славы, почета, уважения и власти, то только война способна тебе это дать.

***

      Расставшись с Евкратом, Анит заметил Саламбкхо. С непокрытой головой, в шафрановой накидке, она торговалась за мидийский шелк. Топала ножками, махала руками, скручивала тонкие пальчики в непристойные, оскорбительные жесты. Торговец багровел, бледнел и мотал головой как мул. Вокруг собрались зрители: мальчишки разинули рты, старцы нахмурились, воины, сложившие куриные яйца в шлемы, как в корзины, облизывались и почесывались. Ведомый жаждой превосходства, Анит обнял Саламбкхо за талию и зашептал на ухо слова приветствия:       — Веселись, прекрасная дева. Ничто сегодня, завтра — всё.       Смех Саламбкхо — звонкий, ветреный, задорный — взметнулся вверх как ласточка. Сразу несколько мужчин возненавидели Анита из зависти. Воодушевленный успехом и впечатлением, которое производит, Анит помог Саламбкхо расплатиться с торговцем, добавив денег. Сталкиваясь с Саламбкхо руками, локтями, лбом и носом, вдыхая запах розовых масел, что источало ее тело, Анит свернул голубые и зеленые шелка в корзину и вызвался ее отнести.       По пути от рыночного павильона, мимо пустыря, выгребных ям, таверн метеков и гавани, уворачиваясь от телег с рыбой и амфорами, протискиваясь через стадо овец и перепрыгнув через убежавшую от хозяина свинью, Саламбкхо объявила Аниту, что остается в Афинах. Покинула отца — мы с ним всегда грызлись из-за денег, закончила карьеру танцовщицы — ноги собьешь, пока от дома к дому ходить будешь, и по приглашению Аспасии остается в ее доме.       — Чудесное место, прекрасные люди. Наконец-то у меня есть своя комната. Аспасия щедрая хозяйка. Ее девушкам не нужно заботиться о косметике и нарядах, гостях, угощениях, врачах и массажистах. Аспасия не только обеспечит их всем этим, но и наймет учителей танцев и музыки. Никогда прежде я не проводила так много времени в такой хорошей компании.       — Значит, ты теперь живешь в доме Аспасии?       — Да, милый Анит. Прошу тебя, приходи к нам сегодня. Одна из девушек будет прыгать через мечи, другая — ходить по раскаленным углям. Аспасия пригласила многих известных людей в Пирее.       — Аспасия из Милета. Иностранка не может купить дом в Афинах. Дом принадлежит Периклу?       — Нет, что ты, милый. Этот и два других дома гетер Аспасия приобрела до того, как познакомилась с Периклом. Ее недвижимость записана на Лисикла. Он добрейший и скромнейший человек и смотрит на Аспасию, как на богиню.       Анит знал только одного Лисикла, славившегося на весь Пирей своим богатством.       — Лисикл? Торговец овцами?       Саламбкхо кивнула. Из окна дома слева выпал кувшин и разбился, осыпая ноги прохожих черепками.       — Не поранилась? — Анит подхватил потирающую голень Саламбкхо за локоть. Прижал девушку к себе и услышал, как бьется ее сердце.       — Пустяки, досталось камешком. Смотри, даже царапины не останется, — она подняла платье, выставляя на показ тонкую белую ножку, и беззаботно засмеялась.       С Саламбкхо было приятно смеяться, к ней было приятно прикасаться. Анит позволил себе погрузиться в это удовольствие.       — И что же связывает Аспасию с Лисиклом? Почему он владеет ее имуществом? Почему она доверяет ему свои дома? Аспасия изменяет Периклу?       — Что ты говоришь? — в притворном гневе Саламбкхо ударила Анита по губам. — Аспасия слишком умна и ни за что не предаст первого гражданина Афин.        — Первого гражданина? Это ее слова?       — Конечно, милый. Правда, приходи сегодня к нам, сам ее послушаешь. Она говорит много умных и полезных вещей, от которых и дышится свободнее, и хочется большего.        — Ну, один раз я ее слышал. Вернее, видел ваше с ней совместное представление. — Анит погладил Саламбкхо по спине, задержал руку на пояснице.       — О, милый Анит, это была лишь маленькая часть того, на что она способна. На что мы способны вместе. Ее секрет в том, что она заставляет других верить в себя. Верить в то, что они совершат нечто важное и значимое.