Глава сорок четвертая. Рассказ Крития
29 октября 2025 г., 18:37
Отец Крития, Каллесхр, был одним из немногих, кто поддерживал Перикла не из выгоды, а согласно убеждениям. Род Кодридов, к которому принадлежал Критий, славился презрением к богатству, мудростью и самоотверженностью предков. Каллесхр и его сын занимали первые места в афинских праздничных процессиях, потому что были потомками мудреца Солона, которого сто лет назад во время смуты афиняне выбрали архонтом-эсимнетом, и первого мифического царя Аттики Кодра, который пятьсот лет назад вышел в одиночку против спартанского войска, после того как оракул предсказал, что его смерть принесет спасение Аттике. Из историй о великих предках сформировались представления Крития о благородстве и доблести. В доме его отца никогда не было вещей больше, чем необходимо. Отец Крития кормил домашних спартанской черной похлебкой и добавлял вино в воду только по праздникам.
Каллесхр поддерживал псефизмы Перикла, которые последовательно уничтожали влияние аристократических семей. Мистафории, плата беднякам за голосование в народном собрании, закон о гражданстве, лишивший детей Филаидов будущего, создание проксений, клятв дружбы от имени Афин в противовес личным дружеским клятвам аристократов, лишивших Филаидов, Кериков главной роли во внешней политике. Когда началась война, Каллесхр поддержал отказ Перикла защищать аттические поля и виноградники — решение, полностью уничтожившее древнюю богатую земледельческую аристократию.
Критий родился, когда его отец разменял седьмой десяток. Когда Критию исполнилось пять, последний из его выживших старших братьев погиб на Эвбее. Другие погибли, героически защищая интересы Афин во Фракии, Иониии, на Кипре.
Отец Крития придерживался спартанских традиций не только в еде, но и в воспитании. За малейшую провинность он порол сына и оставлял его голодным. Еще до того, как отправиться в Ликей к учителям грамматики, музыки и борьбы, Критий привык вставать на заре и проводить день в трудах, помогая отцовским рабам. К шести годам он научился стирать, плести корзины и ловушки для зайцев, разделывать мясо, чинить крышу, табуреты, уздечки, собирать грибы и мед в аттических предместьях, куда он ездил вместе с рабами отца.
Возвращаясь в город после одной из таких поездок, Критий впервые встретил Алкивиада. Критий сидел на телеге, запряженной мулом, и оберегал от тряски кувшин с медом, прижав его к груди. Правый глаз Крития распух от укуса пчелы. Когда отцовский раб резко остановил телегу, Критий стукнулся подбородком о кувшин и прикусил язык. Присматривающий за Критием в тот день раб Тимей — хотя, возможно, не только раб приглядывал за хозяйским сыном, но и Критий присматривал за ним — отец часто говорил, что все рабы — трусливые воры, и не посмеют красть, когда рядом Критий, — был старым обедневшим аттическим крестьянином с громким басом и грязным языком. Он осыпал виновника задержки проклятиями, назвал сучьим выблядком, грязным бастардом, метеком и обещал покалечить. Но телега все равно не сдвинулась с места. Критий спрыгнул на землю, желая рассмотреть, что это за преграда такая, которую не смогли прогнать вопли Тимея.
Уже в то время Алкивиад превосходил в росте своих сверстников, четверых мальчишек, которые жались к стене. Уже тогда он умел отвечать улыбкой на брань. Алкивиад погладил мула Крития по носу и заявил, что сейчас его очередь бросать черепки и он не уйдет с дороги, пока не сделает бросок, потому что не намерен проигрывать.
— Гляди, как бы я не переломал тебе кости раньше, чем ты бросишь свои черепки, — раб Крития ударил мула вожжами.
— Если ты причинишь мне зло, то мой дядя Пеликл, пелвый гражданин Афин, убьет тебя и конфискует все имущество твоего хозяина.
Маленький Критий не мог допустить, чтобы у его отца конфисковали то немногое, что у него было. Испугавшись, что окажется на улице, будет питаться подаяниями и спать в канаве — отец часто грозился выгнать Крития из дома за непослушание и лень — Критий велел Тимею замолкнуть и ждать. Не моргая, Критий наблюдал, как Алкивиад замахивается, хмурится, щурится, морщит нос и кусает губы. Когда он бросил черепки, крашеная керамическая острака — раньше этот осколок вполне мог быть горлышком прекрасной амфоры — кувыркнулась в воздухе и упала на расстоянии ладони от горки других черепков. Отец не разрешал Критию без дела слоняться по улицам, редкая возможность поиграть с ровесниками выпадала Критию на праздники. Пока отец пировал с родственниками и друзьями, Критий спорил, ссорился и боролся с их сыновьями. Маленький Критий был невысокого мнения о других мальчишках, он не испытывал ни сожаления, ни тоски, ни зависти, глядя на свободно бегающих по афинским улицам мальчишек. Но он был наблюдателен и быстро выучил правила большинства их игр.
Критий понимал, что бросок племянника Перикла не принесет победы.
Совершив свой горе-бросок маленький Алкивиад, покрытый пылью с ног до корней своих золотых волос, и не подумал убраться с дороги. Несмотря на посредственный результат, он издал победный клич.
— Я победил! Кто не признает моей победы, пусть немедленно займет мое место и делом докажет, что способен на большее!
Четверо мальчиков у стены переглянулись. Завидев телегу, они шарахнулись в стороны, и теперь ни один из них не хотел выходить на дорогу и бросать черепки, рискуя получить вожжами по спине или копытами по заднице. Осыпав Алкивиада оскорблениями, ничем не уступавшими сквернословию Тимея, мальчишки скрылись в переулке. Алкивиад не остался в долгу и обругал их как уличный торговец. Крития за такую брань отец оставил бы голодным на три дня. У Тимея закончилось терпение, он слез с телеги, схватил чумазого племянника первого гражданина Афин за плечо и отбросил его на кучу мусора.
Всю дорогу домой Критий тер запухший глаз и гадал о том, правда ли, что маленький наглец, преградивший им дорогу, племянник самого Перикла. А если да, неужели воспитание в доме Перикла так сильно отличается от воспитания Крития?
Вскоре Критий отправился в Ликей, где начал обучаться музыке, грамматике и гимнастике с другими мальчиками. В Ликее он узнал, что не всех юных аристократов воспитывают в строгости, как его. Многие из его сверстников были заносчивы, упрямы и изнеженны. Критий наивно полагал, что завоюет их уважение рассказами о великих предках, своей выносливостью и непритязательностью в еде. Но сыновья Перикла Ксантипп и Парал доказали Критию, что больше всего друзей у того, кто после занятий в Ликее может пригласить приятелей на агору и, потрясая именем своего знаменитого отца, выманить у торговцев вино, рыбу и сладости.
Критий не помнил, когда он придумал легенду об Атлантиде. Возможно, это случилось в первый год его обучения в Ликее, возможно, во второй. Он уже сообразил, что жизнь — это состязание и чтобы добиться уважения и любви окружающих недостаточно преуспевать на уроках грамматики и музыки.
Впервые Критий рассказал о войне, произошедшей девять тысяч лет назад между Афинами и Атлантидой, после урока грамматики. Вначале его фантазии были робкими и полностью подражали эпической традиции, приукрашивающей героическое прошлое. Знаете ли вы, что в древние времена афинский Акрополь простирался до горы Ликабет и был плодородной зеленой долиной? Позже Критий расширил размеры своего легендарного афинского Акрополя до Беотии. Дабы его история имела больший вес и значимость, Критий говорил всем, что придумал Акрополь его дед и великий афинский законодатель, Солон.
Где-то одновременно с увлечением Акрополем в истории Крития в Ликей пришел Алкивиад. Правда ли, что Алкивиад с первого дня стал одним из самых внимательных и пытливых слушателей Крития? Или память Крития обманывает его и подтасовывает факты, чтобы оправдать его стремительно растущую привязанность к Алкивиаду?
Возможно, Критий привязался к Алкивиаду вовсе не за его внимание к своим сказкам, а за то, что, благодаря Алкивиаду, он смог проявить справедливость и силу? Увидев однажды, как Ксантипп с камнем в руке подкрадывается в купальне к Алкивиаду, Критий доказал себе и всем окружающим, что способен защищать других и предотвращать преступления. Никогда прежде Критий так не гордился собой.
Вероятно из-за того, что один из старших братьев Крития погиб в море, создавая свою Атлантиду, Критий сделал ее покровителем Посейдона. Алкивиад, росший в доме Перикла, в котором часто принимали мудрецов и путешественников со всей Эллады, предположил, что Атлантида находится за Геркулесовыми столпами. Когда Ликей стал посещать Анаксагор и рассказывать о падающих с неба камнях, затмениях, землетрясениях, увлеченный этими рассказами Критий придумал три водных кольца, окружающих Акрополь на Атлантиде и разделяющих остров, словно циркулем, на равные полосы земли. Каждую полосу он засадил диковинными деревьями.
После открытия Парфенона на Акрополе, Критий увидел статую Афины Девы работы Фидия. Она настолько его потрясла, что в его Атлантиде появилась статуя Посейдона из золота и слоновой кости. Критий пошел еще дальше, он сделал золотыми все стены и колонны в храмах Атлантиды.
Когда отец узнал, что Критий участвовал в мальчишеских тайных конных состязаниях, и вынудил Крития убить его раненого коня, Критий придумал источник целебной воды и поместил его на Акрополе в Атлантиде. Этот источник мог излечить любую болезнь и рану. На Атлантиде целебным источником пользовались мужчины, женщины и кони.
После гибели коня отец жестоко избил Крития. За участие в подпольных гонках, за кражу и порчу отцовского имущества. Выпорол, как раба. В тринадцать лет Критий решил убежать из дома, присоединиться к наемникам и погибнуть в бою смертью героя. Он сожалел, что его смерть не принесет славы родному городу, но не видел для себя другого выхода. После занятий в Ликее Критий покинул Афины через Фриасийские ворота и поклялся не возвращаться на родину, пока не прославит свое имя на всю Элладу. Алкивиад догнал Крития и спас его от жизни изгнанника.
— Я убегу с тобой, — сказал Алкивиад. — Только давай сначала принесем жертвы на могилу моего отца.
Большой курган павших в Беотии воинов порос колючками. В траве шуршали мыши. Землю разрыхлили кротовые норы.
— Мы не можем отправиться в дорогу без припасов, — сказал Алкивиад. — Мой дядя Арифронт выращивает быков для Элевсинских мистерий. Мы спрячемся на его пастбищах. Никто нас не увидит. Раздобудем еду. Тогда и отправимся в путь.
Пастбища Арифронта раскинулись на холмах на окраине дема Холарг. Днем Критий и Алкивиад прятались в роще и наблюдали, как гоняются друг за другом молодые бычки. Вечером плескались в горном источнике, ловили зайцев и ящериц.
— Давай поймаем быка и уведем его с собой, — предложил Алкивиад.
Критий оценил его идею: если в путешествии у них будет бык, в случае необходимости они смогут его продать, сдать его в наем, подарить за услугу, принести в жертву или съесть. С быком никто не назовет их нищими мальчишками, с быком они будут походить на странствующих героев.
Крадясь в лунном свете по полю, сжимая в руках веревочную петлю, Критий чувствовал себя древним героем. Он испытал великую радость, когда брошенный им аркан обвил шею быка. Чувство горячей благодарности затопило его детскую грудь, когда Алкивиад повис вместе с ним на веревке, помогая удержать добычу. У них не хватило сил. Бык потащил их по земле. Критий и Алкивиад содрали кожу на локтях и коленях, но ни один из них не хотел сдаваться и признавать поражение первым.
— Бесполезно! Отпускай! — прорычал Алкивиад. — Нужно загнать его к деревьям и обмотать веревку вокруг дерева!
У них получилось. Возбужденный победой и восхищенный слаженностью совместных действий, Критий предложил Алкивиаду принести жертвы и скрепить дружбу клятвой. Они разрезали ладони острым камнем и поклялись друг другу в вечной дружбе.
В память об этих счастливых днях Критий добавил в свою историю об Атлантиде новый священный обычай. Цари Атлантиды были братьями. Пять пар близнецов Клейто от Посейдона. Раз в год десять царей Атлантиды собирались вместе, охотились с веревками на быков, приносили друг другу клятвы верности, рассказывали друг другу без утайки о всех своих поступках, судили и прощали друг друга.
После охоты на быка не прошло и трех дней, как Арифронт нашел беглецов и вернул их в Афины. Критий вдруг обнаружил, что наказание не причиняет такой обиды, если ты заешь, что претерпеваешь его вместе с другом.
Благодаря дружбе с Алкивиадом Критий часто возвращался из Ликея в Афины вместе с Алкивиадом и мудрецом Анаксагором, который жил в доме опекуна Алкивиада. Если в двенадцать лет Критий очаровывался рассказами Анаксагора о природных явлениях, в четырнадцать он проникся идеей, что всё в мире — Солнце, Луна, человек, камни и рыбы — состоит из одних и тех же мельчайших частиц. Эти мельчайшие частицы подчиняются единому закону, удерживающему мир в равновесии. Этот закон разумен, необходим и нерушим.
Через всю свою жизнь Критий пронес убеждение, что Анаксагор был самым великим мыслителем. Повзрослев, Критий общался со многими софистами. Но все рассуждения Протагора, Гиппия, Горгия, Антифонта и Сократа о человеческой природе казались ему уличными фокусами по сравнению с речами Анаксагора о мировом разуме.
Когда Анит начал ухаживать за Алкивиадом, Критий злился, расстраивался и тосковал. Стремясь развеять свое одиночество, Критий превратил свое восхищение Анаксагором во влюбленность. Он повсюду ходил за Анаксагором, оставаясь наедине, повторял и записывал его слова. В те дни он вспоминал об Алкивиаде, только когда пересекался с ним в Ликее.
А потом Алкивиад поцеловал Крития, и порядок ушел из его мыслей. Критий больше не мог сосредоточиться на речах Анаксагора. Жизнью его управлял не разум, а ночные семяизвержения, сладострастные сны и несвоевременное подростковое возбуждение. Критий не знал, как справиться с этими животными, рабскими страстями.
Осенью Диопиф обвинил Анаксагора в религиозном нечестии, оскорблении делосских и олимпийских богов. В те дни рано темнело, часто выпадал дождь, и с каждым днем ветер дул все сильнее и сильнее. Анаксагор болел. У Крития все время горели щеки, хоть он и смазывал их маслом по несколько раз в день. Критий не понимал, горит его лицо от жара простуды или потому, что он опять много времени проводил с Алкивиадом. Каждый день они ходили смотреть обвинения Диопифа на Пандионовой колонне, слушали сплетни на агоре и неустанно говорили о надвигающемся судебном процессе над Анаксагором. Они оба надеялись, что Перикл снимет обвинения, и спорили о том, каким именно способом Перикл предотвратит суд. Перикл слыл самым изобретательным и хитрым человеком в Афинах. Человеком, который решал любую проблему в свою пользу.
Но Перикл ничего не делал. Как обычно, он выглядел холодным, сосредоточенным и высокомерным. Он появлялся на людях и вел беседы, не вспоминая об Анаксагоре. Держал себя так, будто ничего не случилось, будто его другу и учителю, который много лет живет у него в доме, не грозит позор, изгнание, а может, даже смерть, если обвинители будут достаточно упорным.
Однажды перед занятиями в Ликее Критий спросил Алкивиада, говорил ли он с Периклом об Анаксагоре.
— Нет, у него никогда нет для меня времени, — вздохнул Алкивиад.
На уроке грамматике он кусал ноготь и смотрел поверх головы учителя, будто что-то обдумывал.
К полудню в Ликее появился Перикл в сопровождении Протагора, Лампона — основателя афинской колонии Фурии в Италии, казначея и двух пританов. Вокруг Перикла сразу собрались люди, желающие испросить у него совета. Перикл рассуждал о законах, обязанностях лидера и отчетах о растратах, которые он регулярно готовит для народного собрания.
— Лучше бы он подумал о том, как не давать никаких отчетов, — прошипел Алкивиад. — Иначе в чем смысл быть первым гражданином Афин?
Перикл услышал его. Любой мужчина на месте Перикла осадил бы мальчишку, пристыдил за то, что он посмел вмешаться в разговоры взрослых. Но Перикл, наоборот, спокойно, без гнева или насмешки, развернулся к племяннику и попросил его уточнить свою мысль.
— Скажи мне, Перикл, мог бы ты объяснить мне, что такое закон?
— Конечно.
— Так объясни, умоляю, — Алкивиад вытянулся в струнку и сжал кулаки. — Когда я слышу, как людей хвалят за уважение к закону, я думаю, что такую похвалу едва ли имеет право получать тот, кто не знает, что такое закон.
— Ты хочешь узнать, Алкивиад, что такое закон? — В голосе и улыбке Перикла не было ни угрозы, ни предупреждения, лишь холод. — Твое желание совсем не трудно исполнить: законы — это все то, что народ в собрании примет и напишет с указанием, что следует делать и чего не следует.
— Какою же мыслью народ при этом руководствуется? Хорошее следует делать или дурное?
— Хорошее, клянусь Зевсом, мой мальчик. Конечно, не дурное.
От клятвы Перикла Критий передернулся. Алкивиад стиснул зубы. Вспомнив Зевса, Перикл дал понять, что догадывается, что Алкивиад собирается защищать безбожника.
— А если не народ, но, как бывает в олигархиях, немногие соберутся и напишут, что следует делать, — что это?
— Всё, что напишут те, кто властвует в государстве, обсудив, что следует делать, называется законом.
— Так если и тиран, властвующий в государстве, напишет гражданам, что следует делать, и это закон?
Вокруг Перикла и Алкивиада собрались учителя грамматики, мальчишки, болтуны, юные и старые бездельники, предпочитавшие проводить первую половину дня в Ликее, выпивая и болтая с друзьями и любуясь обнаженными мальчиками.
— Ну нет, тирания — это зло, — буркнул между глотками вина старик со шрамом на щеке.
— Да, и всё, что напишет тиран, пока власть в его руках, тоже называется законом, — ответил Перикл, поощряя Алкивиада продолжить спор.
— А насилие и беззаконие, — спросил Алкивиад, — что такое, Перикл? Не то ли, когда сильный заставляет слабого не убеждением, а силой делать то, что ему вздумается?
— Мне кажется, да.
— Значит, и все, что тиран пишет, не убеждением, а силой заставляя делать, есть беззаконие? А все, что пишет меньшинство, не убедив большинство, но пользуясь своей властью, — должны ли мы это называть насилием или не должны? — голос Алкивиада недавно сломался и стал низким. Голос мужчины в теле ребенка. Из-за волнения Алкивиад говорил громко, будто выступал перед многотысячной толпой в театре Диониса или на Пниксе. — Значит, и то, что пишет весь народ, пользуясь своей властью над людьми образованными, а не убедив их, будет скорее насилие, чем закон?
— В твоем возрасте, Алкивиад, я тоже часто ставил под сомнение законы и традиции. — Перикл поднялся со скамьи и повернулся к Алкивиаду спиной, показывая, что разговор окончен.
— Хотел бы я знать тебя, Перикл, во времена, когда ты превосходил сам себя.
Критий очень гордился Алкивиадом. Его доводы и полная достоинства поза сделали его похожим на оратора, взрослого мужчину, выступающего на Пниксе или в суде. Но Алкивиад не был взрослым мужчиной, он был мальчиком, которому положено опускать глаза перед старшими. Критию не понравилось, как на Алкивиада смотрят учителя и завсегдатаи Ликея. Критий догадывался, что они скажут: Перикл относится с преступным пренебрежением к воспитанию своих сыновей и вверенных его заботам племянников. Так всегда говорил отец Крития. Вряд ли Алкивиад, затевая спор с Периклом, думал о ком-то и о чем-то, кроме Анаксагора. Но Перикл? Зачем он поощрял Алкивиада?
Через два дня Перикл устроил побег Анаксагора из Афин. Об этом Критию рассказал Алкивиад. Критий не спросил Алкивиада, извинился ли он перед Периклом за свою горячность в Ликее. Вера обоих, и Крития, и Алкивиада, в Перила вернулась и окрепла.
Эта вера снова пошатнулась зимой, когда Фидия, построившего по приказу Перикла Акрополь, обвинили в нечестии и бросили в темницу. Критий не понимал, почему, вместо того чтобы ждать, когда дело решит Перикл, Алкивиад и Пантарк задумали самостоятельно освободить Фидия. Критий изнывал от обиды из-за того, что Алкивиад не попросил его вместе с ним нарушить закон и сразиться с Комиссией Одиннадцати, горевал из-за того, что не мог защитить и поддержать Алкивиада, не страдал от побоев вместе с ним.
Ненависть Крития к Аниту прошла, когда Критий узнал, что Анит спас Алкивиада, когда его избивали Одиннадцать. Критий видел отчаяние Анита, когда Алкивиад пропал. После допроса, который ему учинил Анит, — где ты последний раз видел Алкивиада, о чем вы говорили, был ли он чем-то обижен или расстроен, — Критий плакал в своей комнате. Он понял, что Анит не верит, что Алкивиад жив. А сам Критий верил?
Он каждый день молил богов о том, чтобы Анит ошибся и Алкивиад оказался жив. Он плохо спал и ел.
После трех месяцев отсутствия Алкивиад вернулся в Афины с Демократом накануне великих Панафиней. Сошел с корабля, сияя золотыми серьгами и золотой цикадой в волосах. Алкивиад привез Критию в подарок ожерелье из акульих зубов, какое продают на рынках Керкиры. В городе судачили о красоте, развратности Алкивиада, о том, что, вернувшись в Афины, он больше времени проводит в доме своего любовника Демократа, чем опекуна Перикла. Критий снова не мог спать по ночам.
Двоюродная сестра Крития была одной из девочек, которую девять месяцев назад выбрали шить пеплос для богини. Когда пеплос был готов, начались жертвоприношения, мусические и спортивные состязания.
Вместе с Демократом в город приехали керкирские послы. На Панафинеи приехали послы из Коринфа. В прошлом году Керкира и Коринф схватились из-за Эпидамна. Керкира одержала морскую победу. Весь год Коринф собирал деньги и строил триеры в надежде на реванш.
Послы Керкиры и Коринфа привезли подарки Афинам. В первый день Великих Панафиней керкиряне и коринфяне сожгли на алтаре богини быков и птиц и приготовили для афинян изысканный пир. Афиняне раздувались от гордости, рассказывая на агоре и пирах о том, как воюющие друг с другом керкиряне и коринфяне состязаются за расположение и поддержку Афин.
Кроме послов от Коринфа и Керкиры на Панафинеи в Афины приехало много иных чужеземцев, которые не скупились на жертвоприношения и подарки, ища частных ксенических договоров с афинскими гражданами. Больше всего внимания от иностранцев досталось аристократическим семьям, чьи женщины участвовали в праздничной процессии, и афинянам, которые в силу военных или спортивных побед первыми получали мясо после жертвоприношений. На второй день праздника даже юный Критий обзавелся поклонниками. Двое купцов из Карии подливали ему вино и подносили угощения, веселили шуткам и сплетнями, обещали подарить ему медную уздечку и золотой щит, взять его в долю в своем предприятии, если он уговорит отца заключить с ними ксению и выступить их простатом, поручителем и заступником перед афинянами. То, что купцы обхаживали его, веря, что он способен повлиять на решения своего отца, льстило мальчишескому самолюбию Крития.
Чужеземные купцы ходили стаями за Ксантиппом и Паралом. Вились вокруг безумца Клиния. Бегали за Алкивиадом, раскрывали перед ним шкатулки, полные драгоценностей, потирали руки и облизывались. В этом круговороте знакомых и незнакомых лиц к полночи Критий потерял Алкивиада из вида.
Костры, дым, музыка, смех, танцы на Акрополе, в Пропилеях, вокруг Акрополя и до театра Диониса. Около театра Диониса гуляющие разделялись на два потока, первый выплескивался на улицу Треножников, заставленную в честь праздника телегами с амфорами вина и корзинами сладостей. Второй людской поток, помахивая флагами и звеня тимпанами, огибал холм Ареса и наполнял агору, как вышедшая из берегов река наводняет долину.
Надеясь, что Алкивиад не покинул Акрополя, Критий искал его среди танцующих и выпивающих, за огромной статуей троянского коня, в тени трофейной персидской колесницы, около мраморных лошадок и стариков, которыми богатые афиняне стремились увековечить свою удачу. Критий заметил Алкивиада за Пандросейоном, храмом богини росы. Алкивиад был не один.
— Отпусти, — прошипел Алкивиад.
— Демократ так много о тебе рассказывал. — засмеялся Пахет.
Критий знал Пахета по праздникам. Во время жертвоприношения ста быков он оплачивал хор мальчиков. Перед выступлением хора хвастался своими заслугами: отец Пахета вел конницу против персов и побеждал борцов в Олимпии, сам Пахет воевал на Эвбее, во Фракии и Ионии и дважды удостаивался должности стратега. Его третьей стратегией станет через годы подавление восстания на Митилене, убийство митиленских аристократов, насилие над их дочерьми и бегство с награбленным во Фракию.
— Выпей со мной, не будь таким заносчивым и самовлюбленным. Я ведь хорошо знал твоего отца. Ему бы очень не понравилось, узнай он, что его сын не уважает старших…
Темнота не позволила Критию разглядеть, что сделал Алкивиад. Попытался вырваться или ударил Пахета? Знатный вояка разозлился, толкнул Алкивиада к стене храма и сжал его шею. Алкивиад захрипел и вцепился в сдавливающую его горло руку. Пахет рассмеялся, лизнул щеку Алкивиада, свободной рукой задрал его хитон и сунул свой член ему между ног.
Подхватив с земли камень, Критий бросил его в сторону Эрехтийона. Как только первый камень перестал прыгать, еще несколько камней полетели в разных направлениях. Чем больше шума, тем труднее разобрать его причину.
— Алкивиад! — позвал Критий.
Запустив последнюю пригоршню камней на дорожку перед Эрехтийоном, Критий вышел из темноты.
Пахет выругался. Критий услышал глухой удар и перешел на бег.
— Алкивиад! Алкивиад! — снова и снова кричал он.
В прямом столкновении у Крития не было шансов против Пахета. Критий сжал в кулаке камень, он собирался пустить его в дело, если понадобится. Если Пахета не спугнул шум, если крики Крития не привлекли внимания гуляющих.
В пяти шагах от храма богини росы Критий поравнялся с Пахетом.
— Кто это тут орет? Критий, сын Каллесхра? — проворчал Пахет, почесывая пах. — Тебе следовало бы поискать Алкивиада среди иностранных купцов, такая шлюха, как он, наверняка сейчас выбирает, кому себя подороже продать.
Критий много раз видел, как мужчины зажимали мальчиков в переулках на агоре, за купальнями в Ликее, при свете дня, в сумерках праздничных гуляний, лапали, целовали, совали им свои члены в кулак, между бедер или за щеку. И все равно, несмотря на обыденность таких происшествий, Критий не мог унять сердцебиения и дрожи в руках, когда стирал сперму Пахета с бедер Алкивиада. Он удушения или оттого, что Пахет сильно приложил его затылком о стену, Алкивиад не сразу смог подняться на ноги.
— Ты расскажешь Демократу? — Критий поддержал его под руку, опасаясь, что он упадет.
— Нет! Не хочу его расстраивать.
Минуя костер и накрытые столы земледельцев из Холарга, Критий и Алкивиад не отказались от разбавленного вина и медовых сот.
— Я не хочу, чтобы Демократ ссорился с Пахетом. Скоро состязание колесниц. Пусть лучше Демократ не отвлекается и думает о своих конях, — Алкивиад словно оправдывался. — Ты знаешь, что в этом году он выставит две колесницы? Двух коней ему подарили на Керкире. Одному два года, другому — три. Они были совсем дикими. Шарахались от людей! Рвали веревку! Необыкновенно сильные и… — Алкивиад зашипел, присел на камень и вытащил черепок из пятки. Одну сандалию он потерял. Критий опустился перед ним на колени и осмотрел его ногу. Разглядев царапины на стопе, Критий снял свой плащ.
— Не надо, — возразил Алкивиад. — Это пустяки. Не стоит портить хороший плащ. Отец тебе за это шею свернет.
— Тебе завтра танцевать пиррехию. Хочешь опозорить Скамбониды? — Критий обмотал своим плащом ногу Алкивиада.
На следующий день Алкивиад выступал в конкурсе красоты с другими мальчиками из Скамбонид. Танцевал пиррехию обнаженным. Граждане и гости Афин рассматривали и обсуждали синяки на его теле. Следы пальцев Пахета на шее. Засосы на плечах и груди вокруг сосков, должно быть, принадлежали Демократу. Критию было стыдно, словно старики позорили его.
Утром перед гонками колесниц все собрались за воротами. День выдался настолько солнечным, что медные упряжи отливали золотом. Работая локтями, получая тычки и подзатыльники, Критий протиснулся через толпу, подобрался, насколько мог близко, к коням и колесницам. Он замер, зажатый между родней, льстецами и приятелями Демократа. Запах благовоний здесь смешался с запахом конской шерсти. Кони Демократа и правда удивляли своей красотой. Высокие, длинноногие. С вплетенными в гривы красными лентами. Колесницу Демократа тоже украшали ленты. Сам Демократ блестел золотыми наручнями и пил из золотого кубка. Когда рядом с ним появился Алкивиад, Демократ, не обращая внимания на окружающих их людей, шлепнул Алкивиада по заднице. Алкивиад коснулся плеча Демократа и что-то зашептал ему на ухо. Критий поджал губы; как и его отец, он считал подобный публичный флирт пошлым. Демократ нахмурился, обменялся с Алкивиадом несколькими фразами, а потом отвесил ему пощечину. Такую сильную, что Алкивиад упал. Из-за стоящих впереди людей Критий не мог больше его видеть. Зато он увидел, как Демократ подпрыгнул, словно ударил путающуюся под ногами собаку, и услышал, как Демократ закричал:
— Что ты делал около моих коней? Я же запретил тебе к ним приближаться!
Критий не остался посмотреть состязание колесниц, он целый день искал Алкивиада. В доме Перикла, Ликее, на агоре, в Пирее. Ближе к вечеру около Пирейских ворот Критий услышал, что Демократ таки победил в состязании колесниц, хоть вынужден был выставить только одну колесницу вместо запланированных двух. Говорили, одного из четверки коней его второй колесницы перед самым состязанием укусила змея.
Когда стемнело, Критий нашел Алкивиада недалеко от Фалерской гавани. Один из пирейских богачей накрыл столы на улице. Алкивиад пил и ел вместе с батраками и метеками. Увидев Крития, он обрадовался, полез обниматься, кричал, пел, танцевал, смеялся и нахваливал вино. Когда из-за туч на небо выкатила большая колесница, корзины с хлебом и амфоры с вином опустели, а пьяницы затеяли драки, Алкивиад потянул Крития за руку вверх по улице.
— Я знаю, где мы найдем вино и угощение лучше, чем здесь! Меня пригласили на ужин. Я зову вас всех разделить со мной радость! — прокричал Алкивиад Критию и увязавшимся за ними батракам и метекам.
Критий уже достаточно захмелел, чтобы не думать ни о чем, кроме настоящего момента, красоты и близости Алкивиада. Следуя за Алкивиадом, не обращая внимания на галдящих рядом пирейцев, Критий ввалился в ворота незнакомого дома, упал во дворе; цепляясь за руку Алкивиада, поднялся на ноги, а потом вместе с ним влетел в портик, переполненный чужеземцами и столами с разнообразной снедью. За спиной Крития икали и охали пять увязавшихся за ними батраков.
Чей пир они прервали, Критий понял только тогда, когда Анит поднялся навстречу гостям. Растерянно оглядев свиту Алкивиада, Анит замер в шаге от Алкивиада.
— Ты звал меня в гости? — Алкивиад гордо поднял подбородок, пошатнулся и ухватился за плечо Крития для устойчивости. — Напомни, ты хотел, чтобы я пришел к тебе вчера или все-таки сегодня? Может, ты хотел, чтобы я возлег на твоем пиру завтра?
— Я рад тебе в любое время, Алкивиад, — ответил Анит и знаком велел слугам принести новые столики и кубки. — Рад тебе и твоим друзьям.
Алкивиад закусил губу, дождался, пока каждому из его пьяной голосящей компании вручат кубки.
— Я же говорил, что вино здесь будет отменным! — воскликнул Алкивиад, так и не пригубив из своего кубка.
— Лучшее, что я пил!
— О да!
— Анит всегда покупает хорошие вина! — заголосили, зашептали пирейские гуляки за спиной Крития.
Критий тоже глотнул вина.
— А я не говорил, что Анит не только напоит нас прекрасным вином, но еще и одарит как царей? Вы только гляньте, сколько на столах серебряной посуды! — Алкивиад грохнулся на колени перед столиком, около которого возлежали два жирных купца.
— В это серебряное блюдо, наверное, можно смотреться, как в зеркало, — Алкивиад скинул сыры и мясо с большого блюда. — Бери, Критий, продашь его и купишь новый плащ взамен того, что я испортил.
На коленях Алкивиад подполз к другому столу.
— Какая замечательная чеканка. Это тебе, Фрасил, продашь кубок, купишь щит с горгоной!
На каждую подачку Алкивиада пьяные метеки и батраки вскрикивали, улюлюкали и свистели. Когда Алкивиад схватил очередной кубок, гости Анита начали возмущаться, но Анит остановил их:
— Пусть забирает все, что хочет.
— Какой ты щедрый, Анит, — Алкивиад расхохотался. — Щедрый, добрый, обходительный. И друзей, смотрю, у тебя много. И посуда в доме такая роскошная, будто ты пиратский схрон ограбил! Но почему я не вижу сегодня среди твоих гостей архонта, которому ты заявил о моем исчезновении?! Он ведь должен быть твоим очень близким другом, если в обход закона принял такую жалобу от человека, который даже моим родственником не является! Или ты архонту серебряную посуду подарил, чтобы он на весь город раструбил о моем исчезновении?! А когда я вернулся? Признайся, Анит, я ведь знаю тебя. Знаю твои грязные фантазии. Знаю, что ты любишь подглядывать и болтать. Признайся, когда я вернулся, ты с утра до вечера топтался на агоре, придумывая грязные сплетни обо мне!
— Прекрати, Алкивиад! Ты пьян, — оборвал его Анит. — Тебя одурманили корнем мандрагоры и отдали Демократу. Спроси об этом Перикла и послушай, что он скажет!
— Уже спросил! — Алкивиад запустил в него кубком с вином, которое так и не попробовал.
— И что сказал Перикл?
— Что мальчикам стоит лучше следить за тем, что они пьют! — Алкивиад попятился и наткнулся спиной на Крития.
Анит приблизился и тихо сказал:
— Они использовали тебя.
— Какая разница?! В конце концов, мне все понравилось! — Алкивиад оттолкнул Крития с дороги и устремился к воротам. — Путешествие с Демократом было гораздо веселее, чем все твои нелепые ухаживания!
На улице пирейские приятели Алкивиада орали и с восторгом обсуждали доставшееся им серебро. Юноша с расцарапанным лицом предложил обменять свою чашу на выпивку в кабаке у его знакомого. Алкивиад их не слушал. Он упер руки в колени и согнулся, будто его сейчас вывернет. Критий погладил Алкивиада по спине, убрал упавшие на лицо волосы, ясно рассмотрел в темноте синяки на его шее.
— Пойдем еще выпьем, — сказал Алкивиад.
У них не было денег. Пир на улице закончился, ухватившие серебро Анита батраки убежали далеко вперед. Где еще могли выпить молодые аристократы без денег, как не там, где их знали? Критий прежде не заходил в распутный дом Аспасии, а Алкивиад, казалось, был здесь частым гостем. Его узнали привратники, шлюхи и музыканты обменялись с ними шутками, объятиями и поцелуями.
В саду гремела музыка, пьяные иностранцы и афиняне водили хороводы, играли в черепки и котаб. Рабы не успевали доливать вино в чаши. Перехватив одного из забегавшихся обнаженных виночерпиев, Алкивиад разжился кувшином. Они устроились с Критием под платаном в том углу сада, откуда были видны огни гавани и пляж. Пили из одного сосуда, болтали о триерах, будущих военных походах, снова мечтали убежать на войну и вернуться в Афины героями, обдумывали, как захватить торговый корабль и стать пиратами, доплыть до Геракловых столпов, найти Атлантиду; на худой конец, высадиться в Карфагене и разбогатеть. Когда кувшин стал легким, Критий и Алкивиад затеяли шуточную борьбу за последний глоток. Алкивиад победил, уложил Крития на лопатки и присосался к горлышку кувшина. Затем он наклонился к Критию, прижался губами к его губам и поделился с ним последним глотком.
— Я люблю тебя, — забормотал Критий, когда поцелуй оборвался. — Я готов отдать тебе свою жизнь, свое имущество. Ради тебя я откажусь от семьи и от родины. Клянусь, я никогда не предам тебя и буду всегда защищать.
— Критий, мы уже поклялись друг другу в верности и скрепили нашу клятву кровью, — Алкивиад рассмеялся, скатился с Крития и растянулся рядом на траве.
Его улыбка была так прекрасна, что Критий потянулся за ней, перекатился на локти и навис над Алкивиадом, лишь бы видеть его улыбку.
— Тебе не достаточно, что ты смешал свою кровь с моей, ты еще хочешь накачать меня своей спермой?
Критий возмутился и оскорбился.
— Алкивиад, ты мой лучший друг. В мире нет никого, кто был бы мне ближе и дороже…
— Я не против, — Алкивиад пошло раскинул ноги и потерся о пах Крития своим вставшим членом.
Критий задохнулся от ужаса, удивления, унижения и вожделения. Весь его сексуальный опыт сводился к двум быстрым перепихонам с рабынями. Поспешные совокупления за нужником в отцовском доме только укрепили Крития в мысли, что телесная любовь грязная, отвратительная, как болезнь, скверна, проклятие. Критий уставился на синяки на шее Алкивиада и вспомнил, что телесная любовь влечет за собой позор, сплетни, дурную молву, клевету.
Но, похоже, Алкивиаду нравилась эта болезнь. Облизнув губы и тяжело вздохнув, он обхватил член Крития через хитон и сжал его в кулаке. Желая, чтобы он остановился, Критий впился губами в губы Алкивиада. Голова закружилась, мысли испарились, тело вспыхнуло. Критий кончил, залив теплым семенем себя и Алкивиада. Странно, но после этого ему вовсе не захотелось отстраниться и отмыться, как хотелось этого после забав с рабынями. Наоборот, ему нравилось дышать кисловатым винным дыханием Алкивиада, нравился запах его пота и тепло его тела. Критий не ощутил омерзения, только легкий стыд, когда Алкивиад вытер о его хитон перепачканную его спермой руку. Не сталкивая Крития с себя, Алкивиад перевернулся набок. Только когда он поднял свой хитон и обхватил свой член, Критий понял, что Алкивиад все еще не получил разрядки. Критий не стал отворачиваться, любовался каждым его движением и гримасой, загорелыми пальцами и блестящим влагой розовым членом. Алкивиад дрочил себе быстро, отчаянно, дышал как загнанная лошадь, дрожал, свистел сквозь зубы, сгибался как раненый. Он так долго не мог кончить, что Критий снова возбудился. Он все еще обнимал Алкивиада, и каждое резкое движение Алкивиада передавалось Критию и откликалось в нем трепетом. Критий вспомнил Демократа, Пахета, Анита, испытал злость и обиду. Переполненный тревогой за Алкивиада и нежностью к нему, Критий прижался губами к плечу Алкивиада, и Алкивиад наконец-то кончил.
— У меня тоже нет никого ближе, чем ты, Критий. — Алкивиад поцеловал его руку и накрыл ладонью Крития свои глаза.
Они по-прежнему лежали обнявшись. С каждым вдохом член Крития терся о ягодицу Алкивиада. Алкивиад подвинулся, член Крития оказался под его ягодицами на полосе обнаженной кожи под сбитым перекрученным хитоном. Затаив дыхание, Критий ждал, когда Алкивиад его оттолкнет.
— Не сдерживайся, — Алкивиад пощекотал ресницами ладонь Крития.
Критий чувствовал под пальцами его горячий лоб, влажные волосы на висках, пульсирующую вену над бровью.
— Не волнуйся, масло тебе не понадобится, — Алкивиад сбросил с лица ладонь Крития и посмотрел ему в глаза. — Я провел эту ночь у Демократа, он отлично размял и раскрыл меня для тебя. Кувшин можно засунуть. Просто поплюй на свой член.
Его слова, кривая усмешка, взгляд вывернули душу Крития наизнанку, но не уменьшили его возбуждения.
Алкивиад сам обнажил задницу, направил в себя член Крития и оттянул в сторону свою ягодицу, чтобы ему было удобнее.
Наверное, погибнуть в бою легче, чем угодить возлюбленному. Критий боялся ошибиться, хотел, чтобы Алкивиад и дальше ему подсказывал и направлял его. Но смог бы он расслышать? Ведь Критий был оглушен стуком крови в ушах, собственным лихорадочным сердцебиением и свистящим дыханием. Смог бы он подчиниться указаниям Алкивиада, когда все его тело сводило судорогой невыносимого возбуждения?
Позже Критий достиг в искусстве любви большей рассудительности, стал сосредоточенным и внимательным любовником. Не пропускал ни одного взмаха ресниц Алкивиада, наслаждался каждым его вдохом, стоном, каплей его пота и семени.
Утро после первой неуклюжей, но очень важной близости испортил Сократ. Или похмелье?
Если бы Алкивиад и Критий не мучились похмельем, они не отправились бы на поиски вина в одну из беседок распутного дома Аспасии. Засидевшиеся до утра полуобнаженные гости зевали и потягивались, смеялись и хныкали, ссорились и обменивались клятвами. Рабы обносили разомлевших клиентов вином, запихивали им в рот виноград и орехи. Спокойная музыка флейты должны была унять головную боль, расслабить, разбудить, напомнить о дневных делах и заботах. Ни один из гостей после ночи гуляний не мог похвастаться свежей одеждой, потому Критий и Алкивиад не стыдились своих хитонов, покрытых травой, пятнами вина и спермы. Не стыдились, пока не появился Сократ. Он пришел, когда Алкивиад и Критий освежались вином, усевшись на траве спина к спине, затылок к затылку. Кажется, Сократ начал разговор с шуток и рассказов о новых ионийских кораблях, бросивших сегодня якорь в гавани Зеи.
Критий запомнил, что вначале разговор с Сократом ничем не отличался от бессмысленной болтовни с другими пьяницами и завсегдатаями распутного дома. Но потом Сократ вцепился в Алкивиада как пиявка.
— Я слышал, ты вчера устроил у Анита скандал и украл серебряную посуду?
— А если и так, какое тебе до этого дела? — ощетинился Алкивиад.
— Никакого. Мне просто любопытно узнать, правда ли то, о чем говорят на базаре, — пожал плечами Сократ.
— И о чем говорят на базаре?
— О том, что ты якобы пришел к Аниту и предложил ему себя, а он выгнал тебя взашей, потому ты разозлился, вернулся с друзьями и ограбил его.
— Я раньше сдохну, чем лягу под Анита. Я ходил вчера к Аниту только для того, чтобы проучить его, Критий подтвердит это, — Алкивиад толкнул Крития плечом.
— Проучить? Ты, видно, считаешь, что Анит тебя обидел?
— Не твое дело, старик!
— Ну и как: проучив Анита, ты почувствовал удовлетворение?
— Я сказал, отвали!
— Не сердись, милый Алкивиад, злость не к лицу такому красавцу, как ты, — посмеялся над ним Сократ.
Алкивиад вылил ему на голову остатки вина. Красные, как кровь, струи потекли по усам и бровям Сократа, но он не обратил на них внимания.
— Я ведь вовсе не насмехаюсь над тобой, — продолжал издеваться Сократ. — Мне и правда интересно, чего ты добивался, вломившись к Аниту на пир.
— Я хотел поставить Анита на место!
— И что же это за место такое? Неужели ты лишил Анита его богатства, положения в обществе? Его мастерских? Его друзей? Или, может, сказав, что поставил Анита на место, ты имел в виду, что изменил свое положение в обществе? Может, после вчерашнего погрома в доме Анита тебя больше не будут называть развратным мальчишкой?
Алкивиад бросил в Сократа пустой кувшин.
— Изменилось то, что я доказал Аниту, что я не его беглый раб, о пропаже которого он может сообщить архонту!
— А чей ты раб? Демократа?
Алкивиад замахнулся на Сократа, но тот перехватил его руку, выкрутил ее и пригнул Алкивиада головой к земле.
— Я не раб.
— Вот это я и пытаюсь выяснить, спрашивая тебя, какую пользу ты получил, когда устроил скандал в доме Анита. Ведь свободный человек всегда действует в своих интересах. В то время как раб вовсе не имеет своих интересов. Но, похоже, ты сам не понимаешь, с какой целью ходил в дом Анита.
— Отпусти его! — Критий вцепился в плечо Сократа.
Сократ легко его оттолкнул и одновременно отпустил Алкивиада.
Алкивиад вскочил и пошел прочь. Критию ничего не оставалось, как побежать за ним. По пути в Афины они не разговаривали.
***
Великие Панафинеи закончились. Керкиряне и коринфяне остались в Городе, но ни те, ни другие не спешили обратиться к афинскому народному собранию за помощью. Послы из Керкиры кутили за счет своего ксена Демократа. Коринфяне обременяли своих ксенов. На агоре говорили, что, несмотря на войну, споры за территории и обиды, керкиряне и коринфяне связаны кровными узами, общими храмами и могилами предков. В то время как афиняне и для керкирян, и для коринфян — враждебные чужаки. Приехали коринфяне и керкиряне в Афины вовсе не для того, чтобы заключать с афинянами мир. Наоборот, они, керкиряне и корифяне, использовали афинян, чтобы припугнуть друг друга, использовали как угрозу, перед лицом которой надеялись заключить союз. Отец Крития считал, что в этих слухах присутствовала большая доля правды, иначе бы Перикл не стал собирать каждый день в своем доме гостей и приглашать керкирян и коринфян, словно он присматривал за ними, опасаясь, что, если керкиряне и коринфяне будут пировать друг с другом, они заключат союз. Отец Крития ходил на один из таких приемов. Вернувшись ночью, он проклинал распущенность современной молодежи. В саду Перикла он видел, как Алкивиад целовался с Пифием с Керкиры. В те дни Критий был влюбленным мальчишкой. Влюбленные мальчишки мало что замечают, кроме своих чувств. Лабиринт ревности и обиды, которые носят в груди семнадцатилетние влюбленные мальчишки опаснее лабиринта Минотавра. Хоть Перикл каждый вечер давал пир и каждый вечер велел Алкивиаду прислуживать виночерпием, к полуночи Алкивиаду удавалось ускользнуть и выпить с Критием. В кабаке на агоре, на уличном празднике в честь свадьбы, дня рождения или просто удачной сделки зажиточного горожанина. Каждую ночь Критий и Алкивиад вместе смеялись, танцевали и целовались. Иногда под утро они доходили до Пирея и отсыпались в распутном доме Аспасии. Хозяйку заведения они ни разу там не встретили. После Великих Панафиней Аспасия редко посещала Пирей, находя более интересными пиры в доме Перикла. Видимо, подметив после ссоры с Демократом склонность Алкивиада к пирейским попойкам, она велела своим управляющим, чтобы они всегда держали свободную комнату для Алкивиада. Это были небольшие скромные комнаты с матрасом на полу. Но влюбленному и пьяному Критию не нужно было ничего больше, чтобы учиться быть счастливым, постигать разнообразие плотских удовольствий, изучать тело Алкивиада и придумывать новые клятвы. Страшные, откровенные. В одну из таких ночей, Критий спросил Алкивиада о Пифии. — Он поцеловал меня против моей воли. Пифий решил, что теперь, когда я стал не нужен Демократу, я должен принадлежать ему, — Алкивиад скривился и почесал голый живот. Критий поверил ему. Тогда Алкивиад еще не врал ему. Это началось позже. Через три дня Алкивиад явился на встречу с Критием с подбитым глазом. Критий заметил также свежие засосы на шее Алкивиада. Сам он никогда бы не опустился до такой низости и не посмел клеймить возлюбленного, как раба или домашний скот. — Откуда это? — дрожащим голосом спросил Критий, прикасаясь к распухшей скуле Алкивиада. Они сидели на пирейской агоре. В честь праздника Зевса прилавки на ночь не убрали, а превратили в столы. Заставили их кувшинами вина, забросали вязанками из венков, бубликов, лепешек и сосисок. — Я переспал с Аспасией, — Алкивиад оттолкнул руку Крития от своего разбитого лица и болезненно скривился. — Ты — что? Рядом ухали тимпаны. Десяток голосов дружно считали, сколько кружек опрокинули в себя мужи, участвующие в состязании кто кого перепьет. — Перикл застал нас и побил меня. — Что теперь будет? — Не знаю — Он выгнал тебя из дома? — Пока нет. Критий вспомнил все, что слышал о мстительности и злокозненности Перикла. — А ее? Ее он выгнал? Алкивиад пожал плечами и уставился на портик с зерном и приплясывающих около него эфебов. — Я пойду за тобой, куда бы ты ни отправился, — прошептал Критий на ухо Алкивиаду. Они отправились за выпивкой. Распивая первый кувшин, Критий вообразил, что совершают ритуал. После второго кувшина Алкивиада разобрала икота. На пирейскую агору вкатились телеги с амфорами. Сократ пришел с компанией деревенских толстяков в плащах из некрашеной шерсти. — Прекрасный Алкивиад, какая радость тебя здесь встретить! — Я не хочу с тобой разговаривать, — отмахнулся Алкивиад. — Тогда, надеюсь, ты не откажешься со мной выпить? — Сократ уселся на лавку рядом с ним. — И пить я с тобой не хочу. — Как можно, мой прекрасный Алкивиад? Неужели ты хочешь обидеть Зевса — повелителя дружбы в его же праздник? — посмеялся Сократ, подзывая к столу старика со шрамом в форме афинской совы на лбу. Старик с совой принес кувшин, налил вина Алкивиаду и Критию. Авлосы и тимпаны объявили о новом круге состязания. Сотни людей толпились около четырех столов в центре агоры. Там были и призы для тех, кто выпьет больше всех, и судьи, обливающие морской водой тех, кто свалился под стол и выбыл из состязания. — Отличное вино. Сладкое, терпкое, теплом оседает в горле, пощипывает язык. У тебя губы покраснели от вина, милый Алкивиад. — А у тебя борода, — огрызнулся Алкивиад. Старик с совой на лбу принес кровяные колбаски и креветки. — Поцелуи Аспасии были такими же сладкими, как это вино, Алкивиад? Алкивиад опустошил свой кубок. — Жалеешь, что отверг ее? — Нет. — Я отлично тебя понимаю. Любой на твоем месте испугался бы гнева Перикла. — Я не боюсь его гнева, — Алкивиад стиснул кулаки, встал с лавки и пошатнулся. Сократ дернул его за гиматий и усадил на место. — Закуси, — Сократ скормил Алкивиаду креветку и снова наполнил его чашу вином. — Я не боюсь Перикла. Но… — Алкивиад сплюнул хвостик креветки и вцепился себе в волосы. — Он меня вырастил… взял в свой дом, кормил, оплачивал учителей. — Значит, ты отверг Аспасию, потому что восхищаешься Периклом и испытываешь к нему благодарность? Алкивиад закусил губу и покачал головой. — Периклу плевать на мою благодарность. Аспасия поцеловала меня, а Перикл ударил, потому что они хотят, чтобы я пошел к Пифию и сказал ему, что коринфяне меня изнасиловали. Аспасия и Перикл рассчитывают, что после этого Пифий или пойдет громить коринфян, что окончательно испортит отношения Коринфа с Керкирой, или в ответ на подлость коринфян побежит в народное собрание заключить договор с афинянами. — Судя по тому, что болтают на агоре и в тавернах, договор с Керкирой очень желателен для афинян. Возможно, полагаясь на твою помощь в этом важном деле, Перикл дает тебе возможность отблагодарить его за то, что он заботился о тебе все эти годы. — Он не полагается на мою помощь, он просто не оставляет мне выбора. Если я не пойду к Пифию до завтрашнего вечера, Перикл сам объявит всему городу, что коринфяне надо мной надругались. — А по-моему, Перикл дает тебе выбор. Он дает тебе день на размышления. — Как щедро. Он позволил мне выбрать: или я сам иду и ложусь под Пифия, плача и клевеща на коринфян, или Перикл опозорит меня перед всем городом. — Скажи мне, Алкивиад, почему коринфяне и керкиряне до сих пор не попросили помощи у Афин? — Потому что, несмотря на войну, ссоры и спор за Эпидамн, коринфяне и керкиряне крепко связаны кровными узами, могилами предков, общими храмами, деловыми связями. — Сколько времени ты был на Керкире? — Часть весны и все лето. — Вы ведь с Демократом жили в доме Пифия? — Да. — Тебе приходилось присутствовать на пирах Пифия? — Иногда. — Лето — это время праздников, верно? Не могли же Пифий и Демократ быть настолько жестоки, что совсем не выводили своего любимого мальчика в храмы, на аукционы лошадей или на состязание музыкантов? — Я и правда был с ними на аукционе и на жертвоприношениях перед храмом Геры. — И какое место в процессии занимал Пифий? — Как потомок основателя колонии, он был в первых рядах. — А ты и Демократ, наверное, стояли в конце процессии вместе с другими чужеземцами? — Верно. — Кто еще из чужеземцев приезжал на Керкиру на праздник Геры? — Эпидамнские изгнанники, ампракиоты, левкадяне, несколько сиракузцев, направляющихся через Керкиру в Коринф. — Наверное, приезжие толкались, вставали на носочки и наступали друг другу на ноги, желая увидеть жертвоприношения и хороводы? — Так и было. — А ты смог со своего места разглядеть жертвоприношения и праздничные выступления? — Да. — А видел ли ты, кому из керкирян достались первые куски мяса жертвенных животных? — Видел. — Алкивиад назвал имена. Четверо из названных им мужей приехали в Афины вместе с Пифием. Другие имена были Критию незнакомы. — Теперь прошу, сосредоточься, мой Алкивиад. Когда мясо жертвенных животных съели, кого Пифий пригласил на пир к себе и с кем ушли те, кого он не пригласил? Старик с совой на лбу принес новый кувшин вина и корзину с хлебом. В центре агоры люди качали на руках победителя. Всех соперников перепил гребец священного афинского корабля «Саломиния». Алкивиад смотрел на Сократа. Критий завернул сосиску в ячменную лепешку. Он уже не ждал, что Алкивиад ответит на последний вопрос Сократа. Но песни в честь победителя закончились, за столы уселись новые соревнующиеся, и Алкивиад заговорил. Как шашки на игральной доске, он расставил керкирских аристократов, эпидамнских изгнанников, ампракиотов и левкадян. Как обычно бывает на афинских праздниках, глазея на жертвоприношения перед храмом Геры, люди болтали о родных и знакомых, сравнивали праздники дома и на чужбине, вспоминали паломничества в Дельфы и Олимпию и деловые поездки. Критий был слишком пьян, чтобы уследить за рассуждениями Алкивиада. Он не понял, как Алкивиаду удалось сложить из отрывочных разговоров, которые он услышал около храма Геры на Керкире и пирах в доме Пифия, цельную картину. Все знали, что, потерпев поражение от керкирян, коринфяне стали готовиться к следующей битве. Немногие слышали, что коринфяне не только строили корабли, но и распродавали землю еще не захваченного Эпидамна. Коринфяне предложили всем желающим отправиться в Эпидамн на жительство на равных правах и одинаковых условиях с прежними жителями и колонистами. Если же кто не решался отплыть тотчас, но желал все-таки участвовать в колонии, тому предлагалось внести пятьдесят коринфских драхм в качестве залога. Залог этот должен был пойти на плату наемникам для войны за Эпидамн. Многие богачи из Коринфа, Левкиды, Ампаркиона, Фокиды, Мегар и Беотии внесли такой залог, посчитав, что легко вернут себе пятьдесят драхм, заняв высокое положение в разрушенном войной городе и установив контроль над гаванью Эпидамна. В победе Коринфа никто не сомневался. Ведь владеть Эпидамном Коринфу пророчила Дельфийская Пифия. В то время как керкиряне обращались за помощью ко многим пелопонесским полисам и всегда получали отказ. Около храма Геры Алкивиад услышал, что эпидамнские изгнанники, жившие на Керкире, тоже послали деньги в Коринф и прикупили участки земли в родном городе. За два года, что длился конфликт, изгнанники из Эпидамна разочаровались в своих союзниках керкирянах, потому что те, хоть и победили коринфян в морской битве, Эпидамн так и не взяли и изгнанников на родину не вернули. На пиру в доме Пифия Алкивиад узнал, что, вслед за эпидамнянами, участки земли в Эпидамне купили и их керкирские ксены. В том числе Пифий, его братья и пара его приятелей, завсегдатаев его пиров. — Это ведь государственная измена. — Алкивиад потянулся за вином, но Сократ подсунул ему чашу с водой. — Керкира и Коринф находятся в состоянии войны. А Пифий и его приятели финансируют коринфское войско. Приближался рассвет, на агору вышли уборщики. Они подметали черепки от разбитых амфор и гоняли вениками заснувших на земле и под прилавками пьяниц. — Я должен рассказать все Периклу, — Алкивиад встал. — Не в таком виде, — Сократ схватил Алкивиада за предплечье и, протащив за собой пару шагов, бросил в фонтан. Воды в нем было по колено, но, упав на спину, Алкивиад погрузился с головой. — А теперь сходи в распутный дом Аспасии, возьми чистые хитон и гиматий. — Сократ поставил босую ногу на бортик фонтана. Когда Алкивиад хотел выбраться, Сократ толкнул его пяткой в плечо, усадил на дно и рассмеялся.***
Через три дня сначала керкиряне, а за ними и коринфяне обратились к афинскому народному собранию за помощью. Керкиряне обещали, если их примут в Афинский союз, в случае войны присоединить свои триеры к афинскому флоту, а также обязались без пошлин принимать в гавани Керкиры афинские корабли, идущие в Италию и Сицилию, и пополнять за свой счет их запасы продовольствия. Коринфяне угрожали, что если афиняне поддержат их отпавшую колонию Керкиру, то и они, коринфяне, будут помогать желающим отложиться от Афин союзникам. После двухдневных споров афиняне заключили оборонительный союз с керкирянами. Этот союз разрешал афинянам только защищать Керкиру, но не нападать на коринфян. Критий предполагал, что Перикл не стал разоблачать Пифия перед соотечественниками, а только пригрозил ему разоблачением и тем завоевал его преданность. Для Алкивиада мало что поменялось. Старики продолжали называть его развратником. На стенах появлялись новые порочащие его надписи. Мужчины донимали его подарками, хватали за руки, проклинали за высокомерие. Вечерами Алкивиад напивался вместе с Критием в Пирее, ища ласки и избавления от раздражения и досады. Раз в месяц отец Крития палками пытался выбить из него пристрастие к вину и дурное влияние Алкивиада. Критию исполнилось семнадцать, он стал выше и сильнее отца, он мог остановить старика в любой момент, но из почтения к старшим не делал этого. Сократ иногда приходил в Ликей. С друзьями или один. Болтал со взрослыми и с мальчишками. Никто, кроме него, не спрашивал мнения мальчишек о мореплавании, дальних землях, военных походах, управлении конницей, гоплитами, войском. Никого, кроме Сократа, не интересовало, что думают мальчишки о богах, мифах, героях, дельфийской сокровищнице, победителях всенародных игр и персах. В один из последних дней месяца, когда афиняне пекли пироги для своих мертвецов, Сократ пришел в Ликей с Еврипидом. Утром они боролись, к обеду уселись в портике, недалеко от столов с угощениями. В тени каменного свода рабы, которые сопровождали мальчиков в Ликей, разложили обед для учеников и учителей. Рядом накрыл стол один из богачей, проводящий свободное утро в Ликее, вдали от шума агоры. Мужчины обсуждали недавний договор афинян с Керкирой. Вспомнили, что Дельфы напророчили Коринфу властвовать в Эпидамне. Переключились на конфликты Афин с Дельфами. Разделились на две группы. Старики рассказали о том, как Перикл отправил глашатаев ко всем эллинам, приглашая их в Афины обсудить восстановление разрушенных персами эллинских храмов. Дельфы сочли это вмешательством в сферу своего влияния и убили афинских глашатаев. По приказу Дельф их соседи беотийцы поступили точно так же. Крестьяне — ровесники Сократа заговорили о Фуриях. Мол, Дельфы затаили зло на афинян за то, что они основали колонию Фурии в Италии, не испросив, как того требует традиция, разрешения и благословения у покровителя колоний Аполлона Дельфийского. И из желания отомстить афинянам Дельфы призвали всех эллинов селиться в Фуриях на равных правах с афинянами. Крестьяне верили, что Дельфы были виновны в том, что афинян изгнали из Фурий. Критий разломил головку сыра, которую принес его раб, и протянул половину Алкивиаду. Алкивиад налил ему воды из кувшина, который держал его персидский раб. Мужи, распивавшие вино в портике, заговорили о священной войне Перикла с Дельфами. Пятнадцать или семнадцать лет назад фокидяне, союзники Афин, захватили Дельфы. Спартанцы пришли на помощь дельфийским жрецам и избили фокидян. Тогда фокидяне обратились за поддержкой в Афины. Так как Дельфы граничили с Беотией, а Беотия в то время принадлежала Афинам, Перикл быстро промчался со своим войском через Беотию и выгнал дельфийских жрецов из их храмов, а храмы передал фокидянам. Эта война была бескровной, вставил мужчина в красном гиматии. — Неправда, — сказал Алкивиад. — Священная война не была бескровной. — Ты, наверное, имеешь в виду последовавшее сразу за этими событиями восстание в Беотии, мой Алкивиад? — зажатый на лавке между двумя толстяками Сократ подался вперед. Несмотря на то, что Сократ задал вопрос Алкивиаду, ответил на него муж в войлочной шапке. Никого не интересовало мнение мальчишки. — Точно. Как только Перикл с войском вернулся после похода на Дельфы в Афины, Беотия подняла восстание. Мужчины заговорили о восстаниях в Беотии, за Беотией восстала Эвбея. Мужчина со шрамом на плече участвовал в подавлении восстания на Эвбее и прикупил себе на Эвбее плодородной земли. Другой — рассказал, что в его доме полно эвбейских рабов. Третий — вспомнил брата, погибшего в Беотии. Вспомнили, как много афинян погибло в Беотии в битве при Коронее. Сократ смотрел на Алкивиада. — Почему афиняне не смогли удержать Беотию? — спросил Сократ. — Потому что Беотия огромна, лежит в центре материка и со всех сторон окружена врагами афинян. Потому что афиняне сильны на море и слабы на суше, — мужи обливались вином, говорили одновременно, смеялись, бросали друг в друга фруктами, глазели на мальчиков, покидающих купальни. — Почему тогда афиняне не отказались от Беотии? — Перикл был против похода в Беотию. Против попыток подавить беотийское восстание. Предупреждал, что нам не удержать Беотию. Помню, в то время я закончил эфебию и только начал ходить на Пникс. Толмид и Перикл целый месяц спорили о походе, — Шрам На Плече жестами попросил приятеля передать ему хлеб. Часть этой истории Критий уже слышал от отца, что-то было для него новым. Перикл отговаривал афинян от похода. Стратег Толмид настаивал. Дело было больше десяти лет назад, Перикл набирал власть, но еще не был первым гражданином, Толмид славился своими военными победами, захватом Наксоса и Эвбеи. Конечно, афиняне поверили воину, а не оратору. Воину обаятельному и любимому народом, который, если верить легенде, мог выйти на агору, воззвать к молодежи и лично набрать тысячу воинов в добавление к тому, что ему предоставило государство. — А кто еще выступал за поход в Беотию вместе с Толмидом? — спросил Сократ, не спуская взгляда с Алкивиада. Муж со шрамом на плече почесал затылок. Красный Плащ вмешался в дискуссию, сбил всех с толку, предлагая попробовать мясо барашка, которого он вчера заколол для гадания. — Клиний из дема Скамбонидов, — сказал Алкивиад. Критий огляделся. Он знал, что отец Алкивиада погиб в Беотии, но не знал, что он выступал за беотийский поход на Пниксе. Судя по тому, как чесали головы, а потом кивали или хмурились мужи в портике, многие из них забыли о прениях в народном собрании почти пятнадцатилетней давности. — А кем был Клиний? — спросил Сократ. Алкивиад сглотнул. У мужей в портике нашлось, что рассказать о Клинии, но Сократ только один ответ нашел заслуживающим внимания. — Ты говоришь, что Клиний был другом Перикла? Почему ты так считаешь? — Он вынес на голосование псефизму о переносе судов из союзных городов в Афины, — сказал крестьянин в грубой шерсти. — При чем здесь Перикл? — Сократ продолжал разглядывать Алкивиада. Он словно испытывал его. Его знания. Его внимательность. Его память. Проверял, как понял позже Критий, чувства и привязанности сироты, кому Алкивиад предан больше: опекуну, воспитавшему его, или отцу, которого он никогда не знал. — Все знают, что эта псефизма была частью плана Перикла по увеличению могущества Афин, — ответили несколько мужей. — Закон о мистафориях, перенос союзной казны на афинский акрополь, создание единой денежной системы и перенос судов по важным делам из союзных городов в Афины. — Но если Клиний был другом Перикла, тогда почему в деле о Беотии Клиний поддерживал Толмида? — Сократ растер колени, будто они затекли от долгого сидения. От мужей в портике Критий услышал множество объяснений размолвки между Клинием, отцом Алкивиада, и Периклом, его опекуном, но ни одна из высказанных версий не заслуживала доверия, все они строились на предположениях. Учителя гимнастики засвистели, призывая мальчиков вернуться к занятиям. Сократ поднялся на ноги, потянулся и направился в Афины. Какое-то время Алкивиад смотрел ему вслед, потом побежал за ним. Позже Критий часто думал, что ему следовало пойти вместе с Алкивиадом. Но в тот день, когда афиняне поминали мертвых, он решил остаться на занятиях и не расстраивать лишний раз отца. Возможно, на его решение повлияло смущение и унижение, которое Критий испытал во время последнего разговора Сократа и Алкивиада, когда понял, что Алкивиад обманул его, сказав, что переспал с Аспасией. Всю весну Алкивиад пересказывал Критию свои разговоры с ремесленниками, торговцами, метеками, крестьянами, башмачниками. Каждый из них сражался или столовался в Беотии с его отцом. За одного Клиний заступился. Другому одолжил денег. Третьему набил по пьяни морду. Четвертому, когда тот слег с дизентерией, принес воды. Кто-то был в Клиния влюблен, срубил тростник около Копайского озера и сделал из него флейту для Клиния. Критий подозревал, что Алкивиад рассказывает ему не все. Иногда, выпив, Алкивиад становился мрачным и задумчивым. Они по-прежнему по вечерам развлекались с Критием в Пирее. Петушиные бои, таверны, уличные хороводы, чужие свадебные процессии, приезды иностранных купцов, аукционы рабов и лошадей, распутные дома. Только теперь, стоило Сократу появиться в распутном доме или на празднике, он полностью завладевал вниманием Алкивиада. Иногда они уходили вместе, оставляя Крития позади. Иногда они дрались. Иногда они спорили. — Что такое страх? Почему говорят, что раб спит спокойнее свободного? Что есть смелость? Кто смелей: тот, кто сражается против более сильного противника или более слабого? Кто смелей: тот, кто побеждает других, или тот, кто побеждает себя? Всегда ли знание — благо? Зачастую их споры напоминали Критию пьяные шуточки. Но однажды, когда они пировали на берегу с купцами из Абидоса, разговор Алкивиада и Сократа встревожил Крития. — Возможно, кто-то мудрый сказал бы, что иногда при определенных обстоятельствах лучше не знать, чем знать. — Такого не может быть, Сократ. — Но, мой Алкивиад, возьмем Ореста, убил бы он свою мать, если бы ее не узнал? — Не убил бы. — Потому что не узнал ее. Потому что он хотел убить именно свою мать, а не какую-то другую женщину, так? — Так. Но, Сократ, какой смысл говорить об Оресте? Ведь он был безумен. Трое купцов подожгли ленты и бросили их в море. Пять огненных змей описали дугу над пляжем и исчезли в темных ночных водах. — А чем отличается безумец от разумного человека? Не тем ли, что он не знает, что следует делать и когда это следует делать? Алкивиад и Сократ отошли от костров и упали в прибой. — Думаю, именно этим. — Алкивиад умыл раскрасневшееся лицо морской водой. — Давай же рассмотрим следующее. Пусть тебе внезапно пришло в голову, взяв в руки нож и подойдя к дому Перикла, твоего опекуна и друга, спросить, дома ли он, с намерением его убить — именно его, а не кого-то другого, ибо ты считал бы это за лучшее, — а тебе бы ответили, что он дома. Я не утверждаю, что ты действительно пожелал бы сделать что-то подобное, но ведь тебе, не ведающему, что есть лучшее, могло прийти в голову и такое, и ничто не могло бы ему воспрепятствовать, если бы ты считал, что самое скверное и есть самое лучшее. Итак, если бы ты вошел в дом и увидел его, но не узнал, и подумал, что это кто-то другой, разве ты осмелился бы его убить? — Конечно нет. — Ведь ты собирался убить не первого встречного, но самого Перикла? Не так ли? — Да. — И если бы ты даже много раз за это принимался, но постоянно не узнавал бы в этом человеке Перикла, то, сколько бы раз ты ни собирался осуществить свой замысел, ты на него бы не бросился? — Конечно нет. — Следовательно, в подобных случаях неведение — самое лучшее для людей, находящихся в подобном расположении духа и питающих подобные замыслы? — Очевидно. — Итак, ты видишь, что незнание некоторыми людьми каких-то вещей в определенных обстоятельствах является благом, а не злом, как недавно тебе казалось? Критий был пьян, встревожен, напуган. Убить Перикла? Что, если кто-то, кроме Крития, подслушал этот разговор? Почему Сократ заговорил об убийстве Перикла? Почему Алкивиад позволил ему говорить о себе такие вещи, будто он способен задумать убийство Перикла? Оставшись с Алкивиадом наедине, Критий потребовал от него ответа. На рассвете, после гуляний на пляже они перебрались в комнату в доме Аспасии. — Критий, умоляю, я хочу спать, — Алкивиад растянулся на матрасе и закрыл лицо рукой. Обнаженный, со спутанными волосами, пятнами соли на спине и длинных ногах. В любой другой момент Критий зацеловал бы его, но в то утро он разозлился. — Что Сократ тебе наговорил? — Критий опустился на матрас рядом и развернул Алкивиада к себе. — Он сказал тебе, что Перикл виноват в смерти твоего отца? — Что за чушь ты несешь, Критий? В полутьме комнаты зрачки Алкивиада казались огромными. Алкивиад прикрыл глаза, и это ранило Крития. — Не ври мне! — он уселся Алкивиаду на грудь. — Я слышал ваш разговор. Я знаю, что с тобой что-то происходит. Последний месяц ты постоянно говоришь о своем отце. Или молчишь, замыкаешься в себе и думаешь о нем. — Бедный мой Критий, ты расстроился из-за того, что я уделяю тебе мало внимания? Хочешь, чтобы я все время думал только о тебе? — Алкивиад улыбнулся, и Критий схватил его за шею. Двумя руками. Алкивиад не сделал ничего, чтобы освободиться. И это обидело Крития, лучше бы Алкивиад в него плюнул. — Что тебе сказал Сократ? Что он сказал о Клинии? Алкивиад молчал, не двигался и разглядывал Крития. Критий почувствовал себя беспомощным перед его молчанием. Почувствовал себя униженным под его спокойным изучающим, оценивающим взглядом и сжал пальцы на горле Алкивиада. — Сократ сказал тебе, что Перикл убил Клиния? — Нет, — Алкивиад шевельнул губами. Его лицо покраснело. В уголках глаз появились слезы. Но его руки остались лежать на матрасе. Все это было неправильно. Невыносимо. Критий испугался. Ему больно было смотреть на свои руки, стыдно смотреть в покрасневшее лицо Акливиада. Ослабив хватку, он растянулся на Алкивиаде и вжался лицом в его плечо. Прислушиваясь к дыханию и сердцебиению Алкивиада, Критий вдруг понял, что возбужден. Никогда прежде он не ненавидел себя так сильно. А потом Алкивиад сглотнул, Критий почувствовал ладонью движение его кадыка, и злость его перекинулась на Алкивиада. Словно Алкивиад отобрал у него что-то ценное. Отобрал часть него. Почему Алкивиад не сопротивлялся, когда Критий душил его? Почему позволял Критию ебать себя снова и снова? Потому что он знал, что так он полностью подчинит Крития себе. — Критий, — позвал Алкивиад. Критий поднял голову и встретился с ним взглядом. — Критий, ты мой лучший друг, я никогда не стал бы обманывать тебя. Зачем мне жить, если ты не доверяешь мне? Но ты обманываешь, глядя Алкивиаду в глаза, Критий ощупал его шею, легко надавил на кадык, мягко вжал пальцы в кожу под челюстью. Больше всего на свете Критий хотел вернуться в прошлое, в день, когда он гордился собой, потому что сумел защитить Алкивиада.
