Неистовство влюбленных

      За три месяца морской экспедиции Аристофан загорел, окреп и изучил своих товарищей. Едва храм Посейдона на мысе Сунион показался на горизонте, афиняне перестали петь ритмичные песни гребцов и начали перекрикиваться и перешучиваться.       Пока Никий и жрецы храма Посейдона готовились к жертвоприношениям, пятерка зажиточных юных афинян раздобыла коней и умчалась в Афины.       Нетерпение охватило всех. На пути из Суниона в Афины у Аристофана руки соскакивали с весла, его товарищи налегали на весла вразнобой, не прислушиваясь к командам.       — Я вижу копье Афины! — закричал белобрысый выходец из обедневшей семьи аристократов-землевладельцев. На стоянках он часто ныл о долгах, которые оставил ему отец.       Гребцы на нижних палубах вскочили с лавок и прилипли к узким окнам правого борта, триера опасно накренилась. Выравнивая положение и спасая корабль от крушения, кормчий и рулевой криками и подзатыльниками перегнали юнцов на верхней палубе на левый борт.       — Гляди, корабль из Фракии!       — Там самосский флаг!       — Эй! Вон торговцы специями.       — Радуйся, рыбак, сколько креветок ты сегодня наловил?       — А! Подари мне морской гребешок из своего улова!       — Ты только посмотри! На верфях пять новых триер! Я же тебе говорил, что будет новый поход в Сицилию!       — Гляди, мертвый павлин!       — Где?       Они вошли в гавань Зею и подняли весла. Встревоженные криками истосковавшихся по дому эфебов, испуганно заблеяли козы, которых Никий привез с Кеоса для жертвоприношений и пира в честь возвращения.       Первыми на насыпь Зеи ступили Никий, Диопиф, кормчий и рулевые. Следующим чести удостоился Аристофан за его подвиг. Каменная насыпь причала заканчивалась деревянной охранной башней и выступала в море на сто шагов от берега. Посреди насыпи для Никия поставили трон с позолоченными ножками, чудо столярного мастерства из Египта или Милета. Под ноги Никию постелили ковер, над головой натянули навес. Два раба замахали опахалами из павлиньих перьев. Ни дать ни взять восточный царек приехал с посольством в Афины. Ширина причала не умещала всех встречающих. Люди обнимались, толкались, падали в воду и забирались на насыпь, хватаясь за щиколотки устоявших.       На берегу прыгали и кричали, показывая пальцами на коз, беспризорные дети, нищие, батраки, старики и бездельники. Сошедшие с корабля юнцы стремительно растворились в толпе. Повидав родных и друзей, они вернутся на набережную с наступлением ночи, чтобы не пропустить щедрый пир Никия.       За подготовку к жертвоприношению и пиру отвечал раб Никия Гиерон. Он привел музыкантов, принес венки и серебряные трезубцы для мяса. Лет сорока, широкий в плечах, обходительный и образованный Гиерон по-отечески обнял Никерата, многих из участников экспедиции Никия назвал по именам и попросил их передать наилучшие пожелания их семьям. Обхаживая Аристофана, Гиерон умело сочетал лесть с забавными историями. Оказывается, Гиерон родился на Сицилии. Его отец Дионисий, по кличке Медяк, помог афинянам основать их итальянскую колонию Фурии. Когда в Фуриях началась война, афиняне убили отца Гиерона, а его самого забрали в рабство. Несмотря на печальную юность, Гиерон назвал себя любимцем богов, ведь его купил Никий и, оценив по достоинству его ум, сделал его своим управляющим, другом и советником. Подмигивая Аристофану, Гиерон поведал, что Никий собирается его освободить, и попросил Аристофана помочь ему советом. Что лучше в наше время в Афинах — остаться рабом или пополнить ряды метеков? Аристофан не удивился бы, если бы ему сказали, что Гиерон помогает Никию выбирать не только музыкантов для его пиров, но и вылавливать из сплетен информацию, подсказывает Никию, какие праздничные литургии стоит оплачивать, в каких военных походах выгодно участвовать. Возможно, Гиерон и список эфебов для делосской экспедиции составлял.

***

      Ксантиппе шли серьги с янтарем, золотые браслеты и синий пеплос. Когда Аристофан последний раз видел ее в Алопеке, она не носила украшений, была раздосадована и раздражена. Встречая Аристофана и Перикла в доме Алкивиада, Ксантиппа двигалась плавно, как жрица в танце, и говорила, как софист.       — Радуйся, Перикл! Ты наконец-то расстался со своей бледностью! Загорел и стал похож на Ганимеда. Готова спорить, твои загорелые бедра сведут с ума самого Зевса.       Ксантиппа выросла в одном доме с Периклом, была младше его. Но бунт против отца, покровительство и дружба Аспасии и замужество с Сократом научили ее практичности, деловой хватке и раскованности — качествам, которых Периклу недоставало.       — Ах, Аристофан, любимый поэт народа, гетер и молодых аристократов, Алкивиад велел приготовить к твоему возвращению сырные лепешки.       Услышав вчера о возвращении Никия и его людей, Ксантиппа всю ночь держала голубей, хлеб и закуски для Аристофана и Перикла теплыми на углях.       — Жаль, Алкивиад не сказал, любишь ты соленые сырные лепешки или сладкие. Я испекла и те, и те. Вот эти, присыпанные тмином, — соленые. А из сладких осталась только одна. Сафроникс съел все, пока мы вас ждали. — Словно извиняясь, Ксантиппа сама подала Аристофану миску для умываний.       Сад окутали ранние осенние сумерки. Вместо того чтобы спать в своей кровати под присмотром рабыни, маленький сын Сократа и Ксантиппы свернулся калачиком под боком у Тесея. Пес вскинул голову и напрягся при приходе гостей, но не сдвинулся с места, оберегая сон ребенка. Аристофан разделил с Тесеем сырную лепешку.       — Напрасно, я думаю; от соленого у Тесея понос. — В прохладный вечер Ксантиппа пила подогретое вино с медом.       — Братец Перикл, у тебя шелушится нос, позволь, я смажу его маслом. — Она и правда потянулась к Периклу и звонко рассмеялась, когда он шарахнулся в сторону.       Как истинная ученица Аспасии, Ксантиппа не только не позволяла беседе иссякнуть, но и умела увлечь разговором других. Отчужденность Перикла Ксантиппа развеяла воспоминаниями о совместном детстве в доме Арифрада. Аристофану пересказала последние театральные сплетни: Софокл вновь задает театральную моду, его «Эдип в Колоне» раскупают на агоре, сразу три поэта готовят к следующим Дионисиям пьесы, которые восхваляют умерших политиков и противопоставляют их добродетели порокам современных псов народа. Тот, кто рассказывал Ксантиппе о театре, забыл упомянуть, в комедиях или трагедиях прижился сюжет Софокла.       Аристофан справился о Гиппарете, и Ксантиппа засияла улыбкой:       — Хорошая, отважная и сильная девочка. Она целыми днями играет с моим сыном. Иногда даже спит с ним. Подумываю отдать засранца Гиппарете и Алкивиаду на усыновление. Осталось только дождаться, когда Гиппарета разрешится от бремени и окрепнет после от родов. Ее время подойдет со дня на день.       Ксантиппа назвала Гиппарету отважной не потому ли, что знала, что ее изнасиловал брат? Аристофан понимал, почему Алкивиад попросил Ксантиппу в его отсутствие пожить у него. Аристофан одобрял его выбор, лучшей подруги и наставницы Гиппарете не найти.

***

      На рассвете Аристофана разбудил пронзительный крик. В первый миг он подумал, что это кричит мальчишка на Делосе — мальчишка, ударивший его ножом и умерший у него на груди. К крику, полному боли и отчаяния, присоединился собачий лай и плач ребенка.       Аристофан вылетел во двор и столкнулся с Периклом и Халкидеем. Неизвестно, где прятался спартанец во время вчерашнего маленького пира, но сейчас он раздавал приказания рабам. Ксантиппа все подготовила к родам и посвятила Халкидея в план действий. Он послал раба за повитухой, велел греть воду и нести миски на женскую половину. Чтобы маленький Сафроникс не путался под ногами, Халкидей посадил его себе на плечи. Мальчишка с носом-сельдереем, как у его болтливого отца, смотрел на окружающую суету с большим интересом и крепко держался за волосы Халкидея.       Перикл поспешно развел огонь на жертвеннике. Собираясь приносить дары Артемиде, помощнице рожениц, он от волнения пролил на себя масло и перепачкался в муке.       Когда запели петухи, в паланкине, который несли четыре раба, прибыла повитуха. Худая старуха с прямой спиной. Золото в ее седых волосах, в увядших ушах говорило о ее принадлежности к аристократам. Солнце поднялось над садом, улицу заполнили крики людей и вой мулов. Аристофан ходил по двору кругами. Тесей путался у него под ногами и заглядывал в глаза, будто что-то выпрашивал. В конце концов, утомленный компанией Аристофана, Тесей умчался на женскую половину дома. После очередного переполненного болью и отчаянием крика Гиппареты раздался возмущенный окрик Ксантиппы:       — Негодный пес, немедленно вернись!       Тесей вылетел во двор с красным покрывалом в зубах.       — Аристофан! — Ксантиппа столкнулась с ним около маленькой кухни. Аристофан и сам не заметил, что с каждым кругом все ближе подходил к женской половине дома. — Поймай его. Забери покрывальце. Гиппарета вышила его специально для младенца.       Аристофан был рад сбросить оковы бездействия. Вот только поймать Тесея одному было бесполезной затеей.       — Перикл, принеси мясо приманить собаку.       По пути в погреб Перикл зацепил головой вывешенные сушиться на бечевке грибы над входом в дом. Все так же удерживая сына Ксантиппы на плечах, Халкидей преградил Тесею дорогу, топнул ногой и зарычал на него. Мальчишка на его плечах повторил рычание. Виляя хвостом в предвкушении игры, Тесей спрятался под ложем в портике. Аристофан и Халкидей упали с двух сторон от ложа на колени.       — Не тяни одеяло, порвешь! — предупредил Халкидей.       — Сам знаю, — огрызнулся Аристофан и схватил Тесея за шкирку.       Сафроникс, вырывающий волосы из гривы Халкидея, звонко засмеялся.       Перикл примчался, размахивая голубиной тушкой.       — Ты с ума сошел, — рявкнул Халкидей на Перикла. — Хочешь убить пса? Он подавится мелкими костями и умрет!       — Сыр, принеси сыр! — взмолился Аристофан.       Тесей выкрутился из его рук. Отбежал на несколько шагов. Прыгал из стороны в сторону и вилял всем телом.       Выскочив из погреба, Перикл бросил между Аристофаном и Тесеем лепешку, сыр и еще какую-то снедь. Тесей растерялся, принюхался к лепешке, перешел к сыру, не решаясь выпустить из пасти свою добычу. Халкидей, Аристофан и Перикл ползали за псом на коленях, причмокивали, хвалили и уговаривали его попробовать угощение. Наконец Тесей выронил одеяло, схватил сыр и снова убежал на женскую половину. Аристофан и Халкидей вцепились в одеяло одновременно. Отряхнули его от пыли, как могли вытерли собачью слюну и последовали за псом. Вместе с Периклом и Сафроником они замерли на пороге маленькой комнаты Гиппареты. Роженица снова закричала. От крика у Аристофана зашевелились волосы на затылке. Он никогда не знал своей матери. Она умерла при родах. Возможно, ее последний крик ничем не отличался от крика Гиппареты.       Тесей замер за спиной повитухи. Старуха сидела на кровати около разведенных ног Гиппареты.       Взглянув на рожающую женщину, Перикл благочестиво зажмурился. Аристофан сделал шаг вперед и передал одеяло Ксантиппе.       — Оно не очень чистое, — прошептал он.       — Не важно. Я заверну младенца в чистое, а сверху в это, Гиппарета ничего не заметит. Она работала над этой вышивкой весь последний месяц и вбила себе в голову, что только эта вышивка защитит ее ребенка от беды.       На красном покрывальце рядом с традиционной защитницей медузой Горгоной был вышит младенец Эрот с луком и стрелами, как на щите Алкивиада.       — Мама, мама! — Сафриникс рассмеялся. Похоже, его совсем не испугали крики, запах мочи и крови.       Халкидей внимательно разглядывал роженицу. Аристофан слышал, что на спартанских праздниках устраивали не только мужские, но и женские спортивные состязания. Возможно, и в другие стороны женской жизни спартанские мужчины были посвящены лучше афинских.       — Дай его мне, — Ксантиппа протянула руки к сыну.       В тесной комнате Халкидей передал мальчишку Аристофану, а тот посадил его на руки Ксантиппе. Гиппарета снова истошно заорала.       — Ну все милая, все позади, — выдохнула повитуха.       — Это мальчик! — воскликнула Ксантиппа.       Сморщенный младенец, покрытый слизью и кровью, открыл рот с маленьким птичьим языком и завизжал как поросенок.       — Что с ним? — ахнул Перикл.       — С ним все в порядке, дурень. Если младенец здоров, он кричит, — усмехнулась повитуха и положила сына на грудь Гиппарете.       Поцеловав макушку с редкими волосами, Гиппарета обвела взглядом всех собравшихся, ее мокрое от слез лицо озарила улыбка победительницы. Мучительные роды вымыли из разума Гиппареты робость перед мужчинами. Вручив Аристофану Сафроникса, который тут же сунул палец в рот и опустил голову ему на плечо, Ксантиппа омыла новорожденного и завернула его в два покрывала. Старуха повитуха, обтерла бедра и живот Гиппареты и укутала начавшую дрожать от переутомления женщину в шерсть.       — Я назову его Алкивиадом, — прошептала Гиппарета. — Тот, кто выстоит в битве. Моему малышу необходимо это имя, необходима сила его отца, чтобы он мог противостоять своей несчастливой судьбе, ведь его зачатию сопутствовали бесчестье и порок.

***

      На темнеющем небе вороны с криком разрывали осенние низкие тучи. Последний луч солнца зацепился за копье Афины Промахос на Акрополе.       Аспасия приехала в красном паланкине, который несли шесть чернокожих африканских рабов. За паланкином бежали мальчишки и нищие. Аспасия бросала им печенье и орехи. Вместе с Аспасией на тележке, запряженной мулом, приехала Саламбкхо.       С раннего утра Ксантиппа готовилась к пиру. Ей удалось выманить Гиппарету из ее заточения просьбой помочь решить, как расставить цветы, какие использовать подушки, где кого посадить. Пока Гиппарета с младенцем на руках командовала рабами, Ксантиппа ее накрасила и расчесала.       В подарок новорожденному Аспасия и Саламбкхо привезли амулеты, серебряные чаши, бронзовые уздечки и деревянных лошадок. С Саламбкхо прибыла флейтистка. Девочка лет двенадцати с круглыми щеками исполняла простые мотивы, под которые народ поет в полях, на виноградниках и мельницах. Маленькому Алкивиаду эти песни сразу полюбились. Пока играла флейта, он махал руками и агукал, лишь она замолкала — морщился и требовательно чмокал губами.       — Он вырастет и станет музыкантом. Затмит своей славой славу Дамона и Стрепсихора, — осенним вечером Аспасия куталась в белый шерстяной пеплос. — Пусть имя его будет пророческим и он выстоит в битве музыкантов в Олимпии.       — На моем веку я не видела ни одного младенца, который бы так быстро научился петь. Может, дать ему флейту? — посмеялась Саламбкхо.       — Хорошая мысль. Пососет флейту, вместо того чтобы терзать материнскую сиську, — Ксантиппа вырвала из своей прически волос, намотала его концы на пальцы и разрезала вареное яйцо.       Сафроникс играл с Тесеем. То оседлает пса, то повалится с ним в пыль.       Аристофана посадили рядом с Аспасией. Перикла — напротив нее. Аспасия тут же принялась испытывать сына вопросами и намеками. Спросила о путешествии с Никием. Упомянула, что знакома с наксосским тираном. Перикл смотрел поверх ее головы, отвечал односложно и не поинтересовался, встречала Аспасия Лигдамона на афинском празднике или на делосском, гостила ли у него на Наксосе, ведет ли с ним дела.       Наигравшись с сыном в кошки-мышки, Аспасия спросила Аристофана, о чем будет комедия, которую он поставит на приближающиеся Ленеи.       — О судах! — у Аристофана не было пьесы, не было идеи, только не связанные между собой наброски, но перед Аспасией, как и перед Алкивиадом, он всегда расправлял хвост как павлин.       Вскочив с ложа, Аристофан закрутился на месте.       — Несите огонь, ладан и миртовые ветви!       Аристофан выхватил деревянную лошадку из подарков новорожденному:       — А вот и статуя Лика, без которого не обходится ни один суд! Урнами пусть будут кружки! — Аристофан опустошил свой кубок.       Аспасия рассмеялась. Саламбкхо велела девочке-флейтистке играть веселую пастушью мелодию. Среди сегодняшних зрителей Аспасия и Саламбкхо больше других симпатизировали Аристофану. За Аспасией ухмыльнулась Ксантиппа, она всегда любила повеселиться. Завоевать внимание Перикла, Халкидея и Гиппареты — сложнее. Но если у Аристофана в чем-то и был опыт, так это в воспитании зрителей. Даже самые хмурые и недоверчивые из них становились восприимчивыми и послушными, если вовлечь их в действие.       — Халкидей, приведи Тесея. Он вор, ему и быть ответчиком.       — Перикл, соверши возлияние, окропи землю вином и попроси Феба послать нам благословение.       Аристофан присел около Сафроникса. Плечи и грудь мальчика в холодный вечер прикрывала накидка из заячьих шкур, это натолкнуло Аристофана на прекрасную идею. Его сегодняшняя пьеса будет иметь оглушительный успех благодаря двум замечательным актерам. Аристофан подхватил Сафроникса на руки и поставил его напротив Тесея, второй звезды своей сегодняшней комедии.       Глядя на Аристофана исподлобья, Халкидей сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что исполняет его приказы только из уважения к гостям.       Аристофан опустился на колени рядом с Сафрониксом и стал с малышом одного роста.       — Внимайте жалобе. Ее приносит пес из дема Кифадин, — пролаял Аристофан.       — Гав! Гав! — взвизгнул Сафроникс.       — Пес Тесей меня обидел тем, что сицилийский сыр он съел один. Карать его ремнем смоковничьим!       — Р-р-р-р. — Сафроникс скорчил рожицу и погрозил Тесею пальцем.       — Собачья смерть ему, раз будет осужден! — подражая зевакам в суде, Аристофан менял голос: то зажимал себе нос и гнусавил, то плаксиво поскуливал. — Что за негодный пес! И смотрит воровски. Ишь как осклабился!       Сафроникс затопал ногами. Ксантиппа утерла синим пеплосом слезы умиления.       — Не одного истца обидел этот пес, но и всех матросов. Огромный сыр он в угол утащил и усицилил весь. Он несомненный вор. А ты, петух, о нем что думаешь? — Аристофан схватил со стола жареную куриную ножку и встряхнул ее, призывая к ответу. — Мигнул! Со мной согласен он!       Перикл опустил голову, скрывая улыбку. Устроенный Аристофаном балаган явно развеселил его. Но недавно он всей душой поддерживал заговор Софокла и не готов был смеяться над сицилийскими делами и судами.       Тесею надоело сидеть, он отошел к колонне и поднял заднюю лапу.       — А ты все бегаешь и мочишься? — Аристофан ухватил Тесея за шкирку и вернул в центр импровизированной сцены между столиками и кратином с вином. — Тогда иди и защищайся! Похоже, что сказать и нечего ему? Нет!       Тесей вырвался, умчался к столу, уселся около Гиппареты, взбивал хвостом песок и выпрашивал награду.       — Ступай отсюда, — Аристофан махнул на Тесея рукой. — Я буду защищать тебя. О, мужи, нелегко словами клевету с собаки смыть, но я намерен говорить. Он славный, добрый пес, волков гоняет прочь.       Аристофан забежал за ложе Аспасии и прокаркал:       — Сказал бы лучше: вор и заговорщик он!       Аристофан обогнул ложа Ксантиппы и Саламбкхо. Сафроникс ни на шаг не отставал от него, хлопал в ладони, смеялся, рычал и лаял.       — Ей богу, лучший пес из нынешних собак. — Подражая позе древних ораторов, Аристофан выпятил грудь и засунул правую ладонь под хитон на груди. — Огромным стадом он умеет управлять. —       Младенец на руках Гиппареты запищал. Пока Аристофан раздумывал, придется ли ему состязаться с новорожденным за внимание зрителей, Гиппарета прижала ребенка к груди и накрыла плащом.       — Свидетелей зови! — Аристофан попятился к воротам.       Сафроникс понесся за ним. По пути налетел на Тесея и упал. Тесей слизал пыль с его лица.       Около ворот Аристофан крутанулся на месте, сгорбился и согнул колени, превращаясь в старика.       — О сжалься, милый мой, над горемычным псом! О пожалейте пса! Не погубите его. Собачьи дети где?       Аристофан чувствовал себя мимом, который, навесив на грудь два мешка соломы, переоделся Афродитой и веселит народ на праздник, пошло виляя задом.       — Несчастные, войдите! — Аристофан привлек Сафроникса к себе, веря, что мальчишка не подведет. — Умоляйте, просите, плачьте, визгом одолейте!       И правда, когда Аристофан, вцепился себе в волосы, зажмурился и заголосил, Сафроникс сделал то же самое. От детского пронзительного визга у Аристофана заложило уши. У зрителей, вероятно, тоже. Гиппарета накрыла рот ладонью, сдерживая хохот.       — Итак, оправдан он? — Аристофан опустился около трона Гиппареты на колени. — Ну же, милая, смени на милость гнев: ты в урну правую смелее этот шар, зажмурясь, опусти, и будет прав Тасей.       Аристофан протянул Гиппарете ягоды смородины. Избегая касаться пальцами его ладони, Гиппарета взяла ягоду и кинула ее в подставленную им чашу.       — Все судьи обязаны проголосовать! Иначе суд не состоится! — кланяясь и гримасничая, Аристофан поднес чашу Аспасии и остальным. Ксантиппа, не дожидаясь своей очереди, кинула в Аристофана горсть изюма. Пара изюминок попали в кубок для голосования, другие угодили Аристофану в шею. Никто не отказался бросить ягод со своих тарелок. Ни Перикл, ни даже Халкидей.       — Давайте же подсчитаем! — Аристофан обнял чашу и запрыгал с ней. — Оправдан ты, Тесей!       Он высыпал ягоды на голову псу. Виляя хвостом, Тесей собрал подаяние, распробовал и разочарованно выплюнул.       Ксантиппа зааплодировала. Саламбкхо засвистела. Халкидей наградил Тесея лепешкой. Перикл подхватил на руки Сафроникса и несколько раз подкинул его.       Аспасия надела на шею Аристофана венок из сухих грибов и воткнула голубиное перо ему в волосы.       — Ты самый талантливый и невероятный из моих друзей! Я слышала, на Делосе ты спас от смерти Никерата, сына Никия. Сократ предсказывал, что ты подружишься с Никием. Но никто и подумать не мог, что это произойдет так быстро и при таких трагичных обстоятельствах.       Кровь застучала у Аристофана в висках.       — Сократ говорил с тобой о моей поездке на Делос? И что он сказал? Что в лучшем случае и при благоприятных обстоятельствах двое таких бесхитростных простаков, как я и Никий, найдут между собой общий язык? Если мне удастся подружиться с Никием, это поможет Алкивиаду при выборе в стратеги получить поддержку Никия и его гетерии?       — Милый Аристофан, не будь таким колючим, как морской еж, — Аспасия поймала его лицо в ладони, подергала его за уши. — Никий из тех людей, кто всегда отвечает добром на добро. В будущем ты получишь много пользы от его дружбы. И это гораздо важней того, какую пользу от вашей дружбы мог бы получить или не получить Алкивиад.       Аристофан тряхнул головой. Она права. Неужели он разучился общаться с людьми, не оглядываясь на Алкивиада? Он обвел взглядом собравшихся. Аспасия улыбнулась ему улыбкой, похожей на самую интимную улыбку Алкивиада. Перикл опустил голову — видна лишь сияющая черноволосая, как у матери, макушка. Ксантиппа поджала губы, будто съела что-то кислое или происходящее напомнило ей о ее ссорах с Сократом. Гиппарета, казалось, не слышала их разговора, подоткнула одеяло маленькому Алкивиаду и улыбнулась своим мыслям. Мыслям о его отце, не иначе.       — Никий уже предложил тебе стать твоим хорегом?       — Нет, милая Аспасия, Никий сказал, что хотел бы поддержать деньгами и хором мою следующую постановку, но не осмелится мне это предлагать, потому что я — поэт Алкивиада, — Аристофан усмехнулся.       — Никий всегда отличался осмотрительностью и осторожностью. Я же рискну и предложу тебе сделку, — Аспасия вернулась на ложе и взяла кубок вина.       — Ты хочешь стать моим хорегом?       — Не я. Но Филонид, ты ведь его знаешь?       — Знаю, и с лучшей, и с худшей стороны.       — Ты ведь помнишь, что он, как и я, метек. Он восхищается твоими словами, которые ты произнес перед толпой во время беспорядков и погромов против метеков. — Аспасия приподняла подбородок и пропела: — Граждане афиняне, пора вам перестать враждовать с метеками и принять в свое число тех, кто с вами бок о бок живет, кто справляет с вами праздники, сидит рядом в театре и ходит в военные походы.       — Скорее я поверю, что это твой план сделать метека хорегом. Но почему ты не займешься хорегией сама? Я был бы счастлив поставить пьесу вместе с тобой.       — Потому что афиняне скорее позволят метеками стать афинскими гражданами, чем разрешат женщинам участвовать в общественной жизни.       — Уверен, если бы в народном собрании заседали женщины, было бы меньше войн.       — А заодно, если бы женщины управляли афинской казной, было бы больше пользы. — Ксантиппа вылила остатки вина на песок, будто произнесла хвалу Дионису.       — А еще лучше было бы женщинам со всей Эллады собраться вместе, как сицилийские аристократы собрались в Геле, и сговориться не подпускать к себе мужчин, пока они не покончат с войной. — добавила Саламбкхо.       — Я согласен. Я с удовольствием поставлю комедию на Ленеи под руководством метека, — Аристофан посерьезнел, насколько позволяло выпитое вино. Представил себе толпу в Одеоне, представил свою победу, представил, как на Пниксе голосует за закон признать рожденных в Афинах иностранцев афинскими гражданами и уравнять их в правах с афинянами.       Он снова позволил тщеславию ослепить себя.

***

      К полуночи Саламбкхо заторопилась в Пирей. Утром она собиралась сесть на корабль, отправляющийся на Сицилию.       — Я ведь родилась в сицилийской деревне, до того, как осесть в Афинах, выступала в Катане и Сиракузах, — Саламбкхо сжала руку Аристофана.       Ночные птицы трясли ветки яблони во дворе Алкивиада. Луна поливала молоком сад. Аристофан поправил накидку Саламбкхо и взбил подушки в телеге, где уже спала девочка-флейтистка.       — Мои нищие родственники обрадуются моему возвращению. Ведь я скопила достаточно денег, чтобы купить виноградник и обеспечить себе и им безбедную жизнь, — Садамбкхо погладила волосы Аристофана.       Связан ли ее отъезд с интересом афинян к Сицилии, подумал Аристофан. Возможно, Феак или Гиппербол предложили ей денег, чтобы она открыла развратный дом в Катане и помогла им укрепить сицилийские связи. Аристофан знал: в распутных домах Пирея заключали сделки афинские аристократы и демократы, афиняне и иностранцы.       — Я буду скучать по тебе, — сказал Аристофан.       — Я тоже. Береги себя, милый Аристофан, не позволь Афинам себя уничтожить, — Саламбкхо коснулась его щеки. — Лучших из людей Афины развращают, сводят с ума или толкают на преступления, как Эллея.       Двое из чернокожих рабов Аспасии зажгли факелы, двое подтянули упряжь мула.       — Саламбкхо, Эллея оклеветали и подставили.       — О нет, милый Аристофан. Злосчастный раб не соврал под пытками. Эллей поручил ему отнести Клеону отравленное вино. Эллей поверил Лисандру, решил, если убьет Клеона, то этим поможет своим братьям добиться уважения в городе и вернуть роду Филаидов былую славу.       Аристофан замотал головой, Эллей не присутствовал на пирах Филаидов. Он был далек от заговоров. Он не должен был разговаривать с Лисандром. Аристофан закусил губу, братья унижали Эллея, называли его слабоумным, проклинали как позор семьи.       — Эллей сам мне все рассказал. Он послал раба с отравленным вином к Клеону и пришел ко мне. Словно безумный прорицатель на агоре, он твердил о славе, долге, предках и благе Афин. Когда начались беспорядки и стало ясно, что его затея провалилась, я умоляла его вместе со мной покинуть Афины. Но он не захотел. Он ушел, и больше я его никогда не видела.       Эллей бросился на меч, Аристофан зажмурился. Эллей любил поэзию, Аристофан со свистом втянул в себя воздух, вспоминая, как впервые встретил Эллея около Пинокотеки во время празднования победы Алкивиада на Немеях. Эллей цитировал полные грозной самоотверженности строки Эсхила: «Мне лучше быть прикованным к скале, чем верным быть прислужником Зевеса».       — Обещай, что будешь писать, — Аристофан прижал к себе Саламбкхо.       — Пришли мне текст свой пьесы после Леней. — Саламбкхо поцеловала его в щеку.       Губы ее были мокрыми, будто она плакала. А возможно, мокрыми были вовсе не губы Саламбкхо, а щеки Аристофана.       Ворота распахнулись. Под плащом африканского раба, который шел около телеги Саламбкхо, блеснул кинжал. Пусть вооруженные рабы уберегут Саламбкхо от грабителей на ночных улицах Афин, а Посейдон позволит ей в добром здравии добраться до сицилийской родины.

***

      На следующий вечер африканские рабы Аспасии вернулись к хозяйке и сообщили, что Саламбкхо удачно добралась до Пирея и села на корабль. Корабль принадлежал италийскому купцу.       Аспасия провела день, играя в черепки и шашки с Ксантиппой. Вечером разгулялся ветер. Женщины накрыли столы в зале на мужской половине и разложили по мисками оставшиеся со вчерашнего пира закуски и соусы, да свежеиспеченные лепешки.       Старая аристократка, принимавшая у Гиппареты роды, устроилась на ложе около жаровни. Вчера она не вышла к гостям из-за боли суставов. Старуху звали Агариста. Она была дочерью Мегакла из рода Алкмеонидов. У Агаристы был красивый глубокий голос. Как лучшая подруга она расспросила Аспасию о ее родне в Милете и на Самосе. Агариста родилась в Афинах, но последние десятилетия провела вдали от родины, вернулась в год, когда Аристофан победил на Ленеях.       В присутствии Агаристы Ксантиппа, не склонная к робости, отмалчивалась. Гиппарета, как показалось Аристофану, и вовсе побаивалась повитухи, за весь ужин взгляда не поднимала и смотрела только на своего ребенка.       — Дорогая, не стоит так тепло кутать мальчика, а то он вырастет больным и слабым, — Агариста протянула руку с распухшими суставами к маленькому Алкивиаду.       — Прости, — прошептала Гиппарета. — Мне кажется, здесь сквозняк. Я лучше уйду с ним на женскую половину.       — Ах, милая, не стоит извиняться. Я тоже дрожала над свои первенцем. Никого к нему не подпускала. День и ночь на руках качала. Это не помешало Калию вырасти пьяницей и насильником. Из первенцев редко получается что-то годное. Верно, Аспасия?       Гиппарета побледнела. Перикл, первенец Аспасии, метнул взгляд на мать и тут же уставился в темноту, будто разговор его не касался.       — Трудно судить о человеческой жизни, счастливая она или несчастливая, достойная или недостойная, пока она не закончилась, Агариста. В жизни нет ничего постоянного. Кто слывет пьяницей сегодня, завтра может стать стратегом и одержать великую победу. Только Пифия знает, какая судьба предназначена людям. После рождения Перикла, я побывала в Дельфах и спросила оракула о судьбе моего сына. Пифия сказала, что на его долю выпадет много трудностей, но умрет он героем и его имя не будет забыто, — Аспасия улыбнулась покрасневшему Периклу.       Сафроникс играл деревянной лошадкой из подарков новорожденного. Иго-го, лошадка проскакала по плечам Ксантиппы и прыгнула на ложе Аристофана.       — К счастью, нам, женщинам, не нужно переживать из-за того, что наши сыновья опозорят нас, как об этом переживают мужчины. — Агариста подставила ладонь. Лошадка Сафроникса оттолкнулась от ложа Аристофана, коснулась пальцев Агаристы и приземлилась на столик перед ее ложем. Деревянная лошадка с гривой из шерсти промчалась между мисками с соусами и умыкнула лепешку. — Никто не обвинит меня в том, что я плохая мать. В пьянстве Калия виноват его отец Гиппоник, как в пристрастии к азартным играм и роскоши Ксантиппа был виноват его отец Перикл.       Аристофан залюбовался мягкой улыбкой Аспасии.       — Милая Агариста, попробуй эту закуску. Ксантиппа совершенно потрясающе мешает сельдерей с перцем, — прощебетала Аспасия.       — Ты права, необыкновенный вкус. Я даже не могу решить, что мне нравится больше: сельдерей с перцем или морковь с розмарином, — нежно улыбнулась Агариста Аспасии.       Они обе, и Аспасия, и Агариста, были женами Перикла. Сачала Агариста, за ней Аспасия. Когда Агаристе было лет четырнадцать-пятнадцать ее выдали за Гиппоника. Она была не старше Гиппареты и Ксантиппы, когда родила Гиппонику Каллия и Гермократа. Вряд ли Агаристе было больше двадцати, когда Гиппоник забрал у нее детей и уступил жену Периклу. Вместе с приданым, конечно. Приданое в замужестве женщины играет решающую роль. Периклу Агариста родила Ксантиппа и Паралла. Встретив милетскую гетеру Аспасию, Перикл взял ее в свой дом, а надоевшую и бесполезную, но богатую и знатную жену из рода Алкмеонидов Перикл подарил своему другу, музыканту Дамону. Аристофан был уверен, в обмен на этот дар Дамон внес на обсуждение в народное собрание закон о мистафориях. Закон, предусматривающий плату беднякам за посещение народного собрания и голосование в нем. Закон, который помог Периклу победить гетерии аристократов, обеспечил ему большинство голосов в собрании и должность стратега на десять лет. Аристократы не сдались без боя и сразу после принятия закона о мистафориях устроили остакофорию и отправили Дамона в изгнание.       И Агариста, и Аспасия пережили Перикла. Возможно, раньше они были соперницами и ненавидели друг друга. Но эта вражда иссякла, когда они увидели бесславный конец Перикла и медленное осквернение и разрушение империи, созданию которой он посвятил всю свою жизнь.       — От сыновей столько же бед, сколько от их отцов, — Агариста подошла к Гиппарете и склонилась над ребенком. Вопреки грубым словам, она улыбалась малышу и агукала вместе с ним. — Все эти первенцы и наследники нужны мужчинам. Женщинам от них только муки. Вот у моей матери рождались только девочки, и я не видела более счастливой женщины.       Агариста вздохнула и погладила Гиппарету по голове.       — И твоя мать, девочка моя, была очень счастлива, что у нее родилась ты. Ты ее не помнишь, но я ее хорошо знала. Девочками мы вместе шили пеплос для торжественного выхода богини Афины на Великие Панафинеи.       Растроганная Гиппарета подняла голову к Агаристе. Несмотря на возраст и больные суставы, Агариста присела на корточки около кресла Гиппареты и ласковым убаюкивающим голосом рассказала о красоте, мягком и веселом нраве матери Гиппареты. О ямочках на ее щеках, о заливистом смехе. Шутках, проказах. Она заставила Гиппарету улыбаться сквозь слезы. Развеяла ее страхи, вернула румянец на ее щечки.       — А твоя сестра? Мать Алкивиада, какой она была? — Гиппарета осмелела, в ее глазах разгорелось любопытство.       — Диномаха с детства была очень красивой. Но ей никогда нельзя было верить, — Агариста печально покачала головой. — Она никогда не любила, не ценила и не почитала свою семью. Ни родителей. Ни мужа. Наоборот, она клеветала на них, говорила ужасные вещи, будто отец ее насиловал, а муж бил. Я вздохнула с облегчением, когда, вернувшись в Афины, узнала, что несколько лет назад Диномаха сбежала из Афин с любовником-башмачником.       Агариста не держала зла на Аспасию, мужчина, из-за которого они соперничали, превратился в прах. Но Аристофану показалось, что своей сестре Агариста никак не может простить, что она внесла разлад в семью и омрачила ее счастливые детские воспоминания.

***

      Для репетиции Аристофана Филонид использовал задний двор таверны своего дяди Филиппа. Это было удобно для всех. Не нужно далеко ходить за едой и выпивкой для хоревтов, музыкантов и актеров. Слух о том, что Аристофан, знаменитый афинский поэт, победитель Леней и возмутитель спокойствия на Дионисиях, репетирует новую пьесу на заднем дворе таверны Филиппа привлек к дяде Филонида новых посетителей, афинян и иностранцев. Аристофан и уставал от такого внимания, и радовался ему. Он слишком много времени провел рядом с Алкивиадом и знал, шумиха идет на пользу любому начинанию.       Хозяин таверны Филипп расположил к себе Аристофана своей аполитичностью, преданностью настоящему моменту и своему окружению. Филипп с большим уважением относился к Аспасии и каждый вечер совершал в ее честь возлияние богам в благодарность за то, что Аспасия помогла восстановить его таверну после пожара. Будучи практичным человеком, пережившим много бед, Филипп не верил, что, исполняя хорегии и литургии, строя триеры и выкупая должности сборщиков налогов, метеки добьются уважения афинян и равенства с ними. Все эти повинности метеки исполняют с переменным успехом из года в год. Высказывая свое мнение, Филипп имел привычку растирать плечо, будто готовился к драке. Для того чтобы афиняне признали метеков равными себе, нужно большое потрясение, горе, подобное чуме. Ведь только когда чума выкосила афинское сословие всадников-аристократов, афиняне разрешили становиться всадниками батракам-фетам, способным купить лошадь на доходы от торговли или ремесла.       Как и любой житель Афин, выросший на праздниках и театре, Филипп любил музыку, песни и с радостью пускался в пляс с Аристофаном и своими посетителями.       Став хорегом Аристофана, Филонид старался во всем ему угодить. Он всегда одобрял выбранных Аристофаном актеров. Приводил к нему на смотр хоревтов и музыкантов из своих друзей-метеков, не возражал и не спорил, когда Аристофан находил его протеже слишком старыми, кислыми, низкорослыми, медлительными или ленивыми. Филонид присутствовал на каждой репетиции, громче других хлопал, свистел и топал. В перерывах приставал к Аристофану с вопросами о костюмах и декорациях, чем демонстрировал отличную деловую хватку и знание театра, ведь чем раньше закупишь декорации и костюмы, тем дешевле они обойдутся. Словом, лучшим хорегом, чем Филонид, мог быть только Алкивиад. И все-таки Аристофан ни на миг не забывал, что прошлой весной, подвязавшись выполнять поручения и собирать информацию для Алкивиада, Филонид, встречаясь с Аристофаном в доме Алкивиада, смотрел на него с пренебрежением.       К сожалению, боги не наделили Филонида достаточной широтой души, вследствие чего Филониду привычнее и легче было презирать и ненавидеть окружающих, чем любить и уважать их.       Театральная труппа, которую Аристофан и Филонид собрали общими усилиями, была молода, но опытна. Каждый хоревт хоть раз побеждал на сельских праздниках в песне, пляске, забеге с факелами или конкурсе красоты среди мальчиков. Музыкантов Аристофан набрал из тех проныр, кто последнее лето каждый третий день выступал на пирах в богатых домах. Ведущие роли в своей комедии Аристофан не первый раз доверил поэтам-неудачникам. Всего для новой пьесы Аристофану понадобилось четверо актеров. Роль старика Филоклеона, любителя Клеона и судов, он отдал начинающему поэту, юнцу с огромными глазами и ушами, пописывающему похоронные песни и эпитафии на могилы. Роль его сына Бделоклеона, ненавистника судов и Клеона, играл разменявший третий десяток поэт, каждый год проигрывающий на городских поэтических состязаниях, зато имеющий звонкий и красивый голос. Двоих рабов этого зажиточного и вечно ссорящегося семейства играли пожилые приятели Каллистрата, знавшие и поэтические победы, и поражения.       Знакомя труппу с пьесой, Аристофан разыграл тот же суд над псом, который он прогнал перед Аспасией и домашними Алкивиада. Музыканты на пятой фразе подобрали мелодию к этому балагану. Хоревты на ходу придумали танцевальные движения. Прыжки и ужимки двух мальчишек, в прошлом победителей хоровода в деме Холарг на Апатурии, Аристофану понравились. Он попросил мальчишек несколько раз повторить пляску и решил, что пока вполне сойдет. На первое время. За неимением лучшего. Сцена суда над псом могла стать финалом. На первое время, за неимением лучшего. Аристофан потратил целый вечер, заостряя в ней противоречивая и усиливая агон. В многоголосии актеров и хоревтов суд над псом звучал совсем неплохо. За неимением лучшего. Для начала пьесы Аристофан выбрал классическую пантомиму: сын запер отца в доме, отец, стараясь выбраться из заточения, то лез в дымоход, то прятался под пузом у осла. Но верные рабы каждый раз его ловили. Люди всегда смеются над злоключениями стариков, над животными и рабами. Аристофан долго мучился над парабазой, в конце концов решил использовать то, с чем выступил перед народом, когда они с Алкивиадом закупали маски в Керамике. Алкивиад тогда предложил послать корабли в Геллеспонт, построить башни на берегах узкого Геллеспонтского пролива и брать пошлины с проходящих через пролив кораблей. Хорошая идея, хоть многие эллины и назовут присвоение Геллеспонта Афинами пиратством. Аристофан же тогда, как обычно, стремился удивить Алкивиада своим остроумием и спел о перераспределении афинских доходов. Форос, поборы с гавани, базаров, пополнение казны за счет судебных конфискаций. Он даже провел грубые подсчеты и получил сумму около двух тысяч талантов. Высчитал, что из этих двух тысяч лишь десятая часть идет на ежегодную плату чиновникам. Обвинил демагогов и стратегов в присвоении денег под видом трат на военные походы. Предложил покончить с войной, и, вместо того чтобы растрачивать казну на строительство военных триер и плату наемникам, раздать форос в равных долях народу. Алкивиаду тогда его речь понравилась. Филониду, актерам, хоревтам и музыкантам тоже эта речь пришлась по душе.       Но Аристофану его новая пьеса не нравилась. Он еще не показал ее в театре, а она уже воняла протухшей капустой и плохо стояла на своих ногах, как старая шлюха. Он снова нападал на Клеона. Казалось, он пародировал самого себя.       В разное время в таверну Филиппа заглядывали разные люди. Музыканты, кормящиеся у хорега Эвполида, рассказали, что в своей новой пьесе Эвполид вызвал с того света Перикла и Аристида Справедливого и заставил их состязаться за управление современными Афинами с Клеоном и Гипперболом.       А еще музыкант сказал, что Эвполид на каждом шагу обвиняет Аристофана в краже. Якобы Эвполид первый придумал шутку о Клеоне, который толчет в ступке союзные города. Аристофан же ее украл, использовал в пьесе и благодаря чужой шутке прославил свое имя на Дионисях.       Мелет, который играл в прошлой комедии Аристофана, рассказал, что Перикл и Фемистокл стали героями пьесы нового неизвестного поэта, впервые готовящегося к Ленеям. Похоже, Афины охватила тоска по старым порядкам и временам, когда городом правила сильная рука. Народ был поверхностен и легкомыслен в своей хуле и в своей похвале. А поэты этим всегда пользовались.       В один из вечеров, когда морская торговля прекратилась и гавань опустела, Аристофана навестил Антифонт из Ранмута. Преуспевающий учитель красноречия и логофет, писатель судебных речей, поставил Аристофану выпивку, оплатил рагу из зайчатины и зачитал письмо от Софокла. Великий аттический поэт неплохо устроился у друзей-фесалицев. Не зная нужды, любовался природой и размышлял о судьбе Афин и оставленных в Афинах друзей. К своему другу Антифонту Софокл обращался со словами утешения, наставлениями и просьбой во всем поддерживать и защищать от неприятностей и завистников Аристофана. Ведь после того, как Афины потеряли своего великого поэта Софокла, у них не осталось более мощного и искреннего голоса, чем голос Аристофана. Софокл предсказывал, что слава Аристофана будет расти с каждым годом. Софокл верил, что новая пьеса Аристофана удивит Афины и всю Элладу больше, чем его предыдущее смелое творение.       — Что ж, когда мне понадобится подкупить судей, чтобы они присудили мне победу, я обращусь к тебе, Антифонт, — желчно прошипел Аристофан.       Сидя в натопленной, словно кузница, таверне, вдыхая запах сладких благовоний Антифонта, Аристофан думал, что Софокл не мог придумать мести беспощадней. Напомнить поэту о прошлом успехе и предсказать новый — верный способ заставить его в себе сомневаться.       Покинув таверну, Аристофан отправился к горе Ликабет. Пробирался в темноте, оступался и падал. Прислушивался к шорохам и крикам, опасаясь нарваться на грабителей, пьяную компанию или волков. Дрожал от холода и стучал зубами. Он словно наказывал себя за то, что неспособен придумать слова, которые полюбит.       Его дом в Ликабете, недалеко от ручья, на участке плодородной земли, который выбрал Алкивиад, стоял пустой. Сразу после заговора Софокла Алкивиад, понимая, что пленные спартанцы — хороший рычаг в переговорах со Спартой, и опасаясь, что в его отсутствие в Афинах кто-то воспользуется этим рычагом, забрал спартанцев со стройки и перепрятал. Аристофан не знал и не хотел знать где.       Теперь в новом доме Аристофана поддерживал огонь старый раб Алкивиада. Впустив Аристофана, он поделился с ним черствым хлебом, размоченным в вине. К походной еде прилагалась походная кровать. В недостроенном доме только одна комната имела потолок и четыре стены. Аристофан улегся на тюфяк рядом со старым рабом, надеясь выспаться. Но стоило ему закрыть глаза, он увидел перед собой делосского мальчишку. Мелкий делосский жрец читал стихи Эсхила голосом Эллея.       Три осенних праздника в Афинах были посвящены Тесею, первые два — в честь объединения Тесеем Аттики и его возвращения с Крита после победы над Минотавром в Фалерскую гавань, Аристофан пропустил, находясь в делосской экспедиции. Как пропустил он Малые Панафинеи и Элевсинские мистерии.       Третье тесеевское народное гулянье началось от Тесейона, храма Тесея, построенного Кимоном, и было приурочено к возвращению Кимоном костей Тесея с острова Скирос в Афины. Это событие пятидесятилетней давности было одновременно акцией религиозной и политической. Кимон находился в расцвете своей славы и, возвращая останки мифологического царя на родину, Кимон сам уподоблялся царю.       Около Тесейона провели состязания атлетов, трубачей, глашатаев, рапсодов и кифаристов. Один из хоревтов Аристофана танцевал пиррехию с юношами из своей филы, поэт-неудачник, мастерски вживавшийся в роль раба в пьесе Аристофана, состязался в крике с глашатаями.       На третий день народных гуляний, когда в Пирее закончилось привозное вино и в тавернах разливали аттическое неразбавленное, к Филиппу нагрянул Фрасибул. Пьяный, в порванном хитоне, со свежеподбитым глазом.       — Ты слышал последние сплетни? — Фрасибул дыхнул перегаром в лицо Аристофана. — Говорят, афиняне не смогли взять Мегары, а Гиппоник умер в мегарской гавани Нисее.       За шестью длинными столами стучали кружками, кричали и толкались около пятидесяти пьяных афинян и метеков. Двери таверны то и дело распахивались, внутрь заглядывали красные рожи, потерявшие гиматии гуляки заходили погреться, пуская в натопленное помещение свежий воздух и гася половину свечей в зале.       — Говорят, что в последние часы жизни Гиппоника Алкивиад сидел рядом с ним и держал старика за руку. — Фрасибул хохотнул и поставил локти на липкую от вина столешницу. — А еще говорят, что Алкивиад убил Садока, фракийского горе-наследника, чтобы угодить Пердикке Македонскому и заполучить дружбу Македонии и Фракии, в которой Пердикка посадил на трон своего свата.       Двое из гостей Филиппа затеяли драку, сбили со стены иресиону. Сушеные ветки, которые повесили здесь в один из пропущенных Аристофаном тесеевских праздников.       — А еще на агоре болтают, что ты метек, — сказал Аристофан. Если Фрасибул хочет драки, он ее получит.       Все в городе знали, что Фрасибул ненавидит наемников и метеков, потому что его отец был наемником, а его самого стратеги в потидейском походе обошли наградой, посчитав за метека. По возвращении в Афины Фрасибул оправдался, но к дележу добычи уже не успел.       От Аристофана Фрасибула отделял стол шириной в два локтя. Расстояние помешало Фрасибулу ударить, и он ухватил Аристофана за плащ. Фрасибул легко бы перетащил Аристофана через стол, если бы оба они не были зажаты со всех сторон посетителями таверны. Двое хоревтов из труппы Аристофана удержали своего автора на месте. Сосед Фрасибула толкнул его локтем в бок.       Фрасибул был выше Аристофана на две головы, шире, сильнее. Но вместо того, чтобы воспользоваться поддержкой друзей и вырваться из хватки Фрасибула, Аристофан подался ему навстречу, перегнулся через стол и приблизил лицо к лицу Фрасибула. Темные глаза, светлые брови, растущие неровно после пожара в Платеях.       — Ударь меня, и я расскажу всему городу, кого ты ударил копьем под Пидной, — громко и четко произнес Аристофан. Пьяницам вокруг было наплевать. А Фрасибула его слова оглушили. — Если я еще раз услышу, что ты говоришь грязь об Алкивиаде, я расскажу всему городу, что ты пытался убить его под Пидной.       — Он рассказал тебе? — пролепетал Фрасибул. — Что он еще рассказал?       — Ему не нужно было ничего рассказывать, — усмехнулся Аристофан. — Мне хватило упоминания Сократа, что ты ранил копьем знатного афинянина. Ты знаешь многих знатных афинян, которые не подали бы за это на тебя в суд?       Фрасибул отпустил плащ Аристофана и скривил губы в улыбке. При прошлой встрече он с такой же улыбкой назвал Алкивиада течной сучкой, за которой бегает полгорода, а Аристофана — его подстилкой.       — Оскорбишь меня еще раз, весь город узнает о том, как ты воевал под Пидной.       — Почему ты ненавидишь Алкивиада? — Аристофан наблюдал, как Фрасибул поводит плечами. — Сократ был прав? — Фрасибул потер шею, напряг и расслабил челюсти. — Ты любил Анита? И до сих пор не можешь простить Алкивиаду, что Анит выбрал его? Аристофан криво улыбнулся. Но ведь это было давно. Фрасибул и Алкивиад были всего лишь мальчишками, которых использовал взрослый мужчина. Почему Агариста и Аспасия смогли оставить в прошлом свое соперничество из-за Перикла, а Фрасибул не может? Неужели дело в мужской гордости?       — Да провались ты, — Фрасибул швырнул свою кружку с вином через голову Аристофана.       Чаша врезалась в стену, пара капель попала Аристофану на макушку, черепок ударил по спине. Таверна загалдела. Сыновья Филиппа выбежали из кухни и медленно, как цепляющая дном морские камни триера, поплыли через толпу к Фрасибулу. Трое здоровяков начали его толкать и гнать прочь.       — Да ухожу я, чтоб вам всем провалиться, — сплюнул Фрасибул.       Когда пританов от филы Пандиониды сменили пританы филы Леонтиды, а маленькому Алкивиаду исполнился месяц и крик его стал крепче, по утрам был слышен не только на женской половине дома, но и на мужской, Аристофан узнал, что Критий тоже ставит пьесу. Аристофан и раньше слышал, что Критий пописывает политические памфлеты и пьесы; если верить Алкивиаду, в молодости Критий также самовыражался, царапая пошлости на стенах.       Каллистрат, старый покровитель Аристофана, редко доходил до Пирея, но часто приглашал Аристофана пообедать вместе на агоре. Во время одного из таких обедов Каллистрат рассказал Аристофану, что пьеса Крития называется «Рес». Героем пьесы стал фракийский молодой царь по имени Рес. Фракийский царь Рес приехал в Трою по просьбе троянского царевича Гектора. Фракийский царь Рес хвастался, что изгонит дорийцев из-под стен Трои, но нашел в Трое свою смерть. Даже старику Каллистрату было понятно, что сюжет перекликался с недавним убийством Садока в Афинах. Убийство иноземного посла в Афинах большой грех, сказал Каллистрат, брызгая на плащ заячьим рагу, неудивительно, что на каждом пиру и на собрании каждой гетерии афиняне гадают о том, кто стоит за этим убийством.       Посмотреть пьесу Крития Аристофана пригласил Эврипид. Аристофан и не знал, что Эврипида и Крития связывала творческая дружба. Критий не пропускал репетиции Эврипида, обсуждал с ним свои идеи и показывал ему свои недописанные пьесы. Совсем как Эвполид и Аристофан когда-то.       Если верить Эврипиду, всего Критий написал около пяти пьес, но представлять пьесу на праздник он отважился впервые. Эврипид же, всегда стремившийся переложить постановку своей пьесы, обучение хора и актеров на чужие плечи, впервые взялся исполнять хорегию для другого автора.       Критий репетировал в доме Пулитиона, который стоял в Керамике около храма Зевса.       — Хайре, Эврипид. Добро пожаловать, Аристофан, — Пулитион встретил гостей с кубком вина. Пулитион потолстел. Его яркий хитон из шелка и богатые украшения под двойным подбородком подчеркивали запущенность сада, трещины на домашнем алтаре и фонтане.       — Дорогой Аристофан, ты помнишь моего лебедя, которому признавался в любви? — Пулитион захихикал тонко, как кастрат. Пятерка льстецов, приятелей Пулитиона с бегающими взглядами, вторила ему гусиным гоготом.       Аристофан помнил лебедя, кикеон и охватившее его после двух глотков кикеона помутнение рассудка. Навеянный кикеоном сон о смерти Алкивиада стал его повторяющимся ночным кошмаром, как мерзкий подвал Гиппоника. С недавнего времени коллекцию его кошмаров пополнил умирающий у него на груди делосский мальчишка, читающий стихи Эсхила голосом Эллея.       Критий репетировал свою пьесу в портике. Его некогда богато расписанные колонны теперь были покрыты блеклыми цветными пятнами, как спина морского ската. Чтобы прогнать сырость и развеять запах плесени, в расставленных по углам портика жаровнях жгли персидские сладко-кислые благовония.       Критий отрастил бороду, скрыл скошенный подбородок и смягчил выпирающую нижнюю губу. Одетый в простую шерсть, как батрак, Критий обнял Эврипида и спросил Аристофана, как продвигается его комедия. Выдав нечто бойкое, самодовольное и неопределенное, Аристофан обнял музыкантов Крития. С двумя из них он выпивал после прошлогоднего жертвоприношения ста быков, с двумя плясал около Пинокотеки. Актеров Аристофан знал в лицо. Критий охотно углубил их знакомство, представив Аристофану сначала толстяка в плаще из соболиных шкур. Один в один плащ, в котором Садок разгуливал прошлой зимой по Афинам. Пожимая руку худому мальчишке, Аристофан не расслышал его имени, потому что разглядывал пустые ножны на его поясе. Любой, кто присутствовал на Пниксе в день выступления спартанских послов, запомнил широко расставленные ноги, вздернутый подбородок и пустые ножны Лисандра. Наряд на грани приличия и оскорбления для афинян, чей закон запрещал появляться на агоре и Пниксе с оружием. Третий актер, с привычным для аристократов именем «Гиппократ», был высок и широк, как Фесал Филаид. Как Фесал Филаид, он носил крупные блестящие перстни.       — Подделка или настоящее фракийское золото? — Аристофан царапнул ногтем кольцо.       — Как ты мог подумать такое, Аристофан?! — посмеялись над его наивностью Критий и Эврипид. — Так много золота ты сейчас и в храме Афины Девы на Акрополе не найдешь.       — Не слишком ли много украшений? Разве Фесал надевает все свои перстни на людях?       — Что это тебе в голову взбрело, милый Аристофан, мою пьесу за меня переписывать? Это не Фесал Филаид, а Гектор, защитник Трои. — Критий подтолкнул к Аристофану двух других актеров.       Белобрысого дылду, кутающегося в красный до пят плащ, и кривоногого крепыша. Мелесий и Калимах. Кто из них кто, Аристофан не разобрался, да и не старался, всё его внимание сосредоточилось на красном плаще. Длинные плащи у персов — признак достатка и высокого общественного положения, сказал однажды Алкивиад, оправдывая свое пристрастие к красным длинным плащам.       — Присядь на этот раскладной стульчик, Аристофан. Вот здесь, у стены. Поближе к жаровне, чтоб не замерз. Хочешь вина? Голоден? — пока Аристофан разглядывал красный плащ, опасаясь, что на нем блеснет вышитый золотой нитью Эрот с луком, Эврипид заботливо отодвинул его в угол, чтобы Критий мог наконец начать репетицию.       В первой сцене Гектор Крития метался в ночи, встревоженный огнями в лагере дорийцев. Он то неосмотрительно хотел напасть, то высказывал трусливые опасения. Совсем как Фесал, призывающий к действию, но желающий повесить грязную работу на других.       В актере, игравшем Лисандра, было что-то жеманное. Присущая Лисандру поза с широко поставленными ногами и гордо вскинутой головой в его исполнении не излучала уверенности. В пьесе Крития Лисандра звали Додон, он вызвался сходить на разведку в лагерь дорийцев и выяснить, что они замышляют.       — Проси любых наград! Сам выбери добычу! — пробасил Гектор-Фесал.       — Добычу ты повесь на храмовые двери!       — Но что же еще есть? Чего же ты желаешь?       — Ахилловых коней!       — Желаешь ты коней. Я тоже их желаю! Бессмертна их родня, и все они бессмертны. И носят, слово вихрь, героя Палеида! Бог моря Посейдон, как люди сообщают, объездил тех коней и подарил Пелею!       Повсюду в Элладе кони — символ богатства и славы. А бессмертные кони… Аристофан припомнил утро в саду Фесала. Разговор Алкивида и Лисандра. Спартой правят потомки героев, изнеженные и разленившиеся, сказал тогда Лисандр, но в Элладе есть отважные и умные люди, более способные к власти и более ее достойные. Но чтобы спартиаты признали над собой власть этих новых героев, им придется заручиться поддержкой оракула в Дельфах, Додоне или Египте, посмеялся Алкивиад. Ахилловы бессмертные кони были таким оракулом. Божественным даром и символом избранности их владельца. Как кости Тесея, которые вернул в Афины Кимон, должны были укрепить власть Кимона.       Додон-Лисандр принялся готовиться к вылазке.       — Спину обвяжу лохматой волчьей шерстью, зубастую же пасть на голову надену, — актер навешал на грудь и плечи волчьи и лисьи шкурки.       Как там сказал Лисандр после пира у Фесала? Аристофан подался вперед, устроил локти на коленях и подпер подбородок кулаком. Эллины отдадут власть человеку, который способен вовремя менять шкуру Геракла на шкуру лисы? Аристофан посмотрел на Эврипида. Он не был на пиру у Фесала. Не понимал контекста, но, судя по усмешке, находил сцену забавной и остроумной.       — Шкуру с волчьих лап, и задних, и передних, на мышцы рук и ног надену, пойду на четвереньках и покажусь врагам обыкновенным волком, бродящим возле рвов, на корабли глядящим.       Конечно, лицедейство Крития остроумно, ведь даже для тех, кто не слышал слов Лисандра в саду у Фесала, ясно, что именно так — как лиса — Лисандр и действовал. Тайно, под прикрытием, ходил на пиры. Ссорил людей, сеял смуту. В Платеях. В Афинах.       — Когда же я вернусь к пустой равнине, пойду опять на двух ногах. Такая вот затея! — Додон-Лисандр Крития напялил на голову бычий череп.       — Я думал, череп будет волчьим, — не удержался от комментария Аристофан.       — К сожалению, Немейские львы и Авлосовы кони измельчали. — Довольно оскалился Критий. — Я приделаю к этому черепу гипсовые клыки, вот здесь, внизу.       — Где ты его вообще раздобыл?       Актер в костюме волка прогулялся на четвереньках. Добрался до стула Аристофана и склонил костяную голову, предлагая Аристофану ее ощупать.       — Купил у жреца после жертвоприношения ста быков!       — Тогда твоя комедия точно обречена на успех! — воскликнул Эврипид.       Хоревты Крития, наряженные троянцами, захлопали и затопали.       Аристофан обратил внимание, что музыканты Крития используют авлосы, одинарные и двойные. Продумывая музыкальное сопровождение для своей пьесы, Критий полностью отказался от привычных для театра кифар, тимпанов и трещоток. Эврипид писал музыку к своим пьесам. Аристофан догадался, что Критий в этом ему подражает. Ко второй сцене Аристофан признал, что Критий отлично умеет перекличкой авлосов нагнетать тревогу и насмехаться над торжественностью клятв.       В центр портика вышел Садок. Представился Ресом, фракийским царевичем, другом Гектора. Десять лет назад троянцы призвали Реса помочь им защитить Трою, Рес немного припозднился.       Гектор Крития, совсем как Фесал афинский, любил жаловаться и попрекать:       — Союзники мои, нам вовсе не родные, давно пришли сюда. Одни лежат в земле, на деле показав размер своей приязни, другие на конях, с оружием в руках и ветер ледяной, и жаркий пламень бога стараются терпеть, а не лежат, как ты, за праздничным столом, с гостями напиваясь.       Аристофан не помнил слово в слово, что сказал Фесал Садоку на последнем пиру в его жизни, но упреки в любви к попойкам звучали очень убедительно. Хвастливый тон Садока Критию тоже удалось передать.       — Я, правда, опоздал, но прибыл очень кстати. Ты машешь тут копьем уже десятый год и где же результат? Вот-вот. Играешь в кости с Аресом аргивян, теряя день за днем! А я тебе скажу, что до захода солнца я башни развалю, сожгу ахейский флот, и, недруга убив, домой отправлюсь утром.       Из лагеря троянцев действие переместилось на стоянку ахейцев.       Одиссей и его лучший друг Диомед замыслили проникнуть в лагерь врага и убить фракийца. Произнося речь, Одиссей Крития вскочил на возвышение, склонил голову к плечу и раскинул руки, будто хотел обнять зрителей. Точно так же Алкивиад выступал перед народом. Диомед, кривоногий друг Одиссея, настоял на том, чтобы сопровождать его и разделить с ним опасности. Аристофан хотел посмотреть на Крития, но шея и спина словно задеревенели.       Одиссей завернулся в женскую одежду. Популярный и затертый мотив, каждый год его эксплуатируют в комедиях и трагедиях. Аристофан покраснел, в этом дурацком маскараде актер с незапоминающимися чертами лица и привлекательный только своим высоким ростом и светлой гривой волос напоминал ему Алкивиада больше, чем ряженный в дурацкий красный плащ. Критий не опустился до копирования речевого изъяна Алкивиада, но сделал все, чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто его хитрый и отважный Одиссей.       Одиссей и Диомед миновали один пост троянцев за другим. В сердце троянского лагеря, никем не узнанные, в двух шагах от шатра Реса друзья взялись за руки.       — Что скажешь, Диомед? Убьешь ты сам фракийца? Доверишь это мне, а сам займись конями? — Одиссей дал другу выбор.       — Я сам его убью, а ты займись конями. Ведь ты у нас хитрец и тонкий ум имеешь, а каждый там хорош, где он всего полезней.       Аристофан повернулся к Критию, сглотнул, откашлялся, но не смог произнести ни слова.       Диомед Крития обнажил меч. Кривые короткие ноги, широкие плечи и скромная одежда. В роли Диомеда Критий вывел себя. Диомед в пьесе шагнул за сцену, чтобы испачкать руки в крови убийства. Критий в жизни собирался выйти на сцену и взять на себя вину за убийство фракийского посла в Афинах.       Хор Крития разделился на две группы. Миловидные мальчишки со звонкими высокими голосами затянули сентиментальную хвалу Одиссею:       — Какой он все же смелый! Он как-то прибрел в наш город родной, все щеки в слезах, покрытый рваньем и меч схоронив под складки плаща! Подачки просил, как нищенский раб, немытый, с копной смердящих волос! А как он ругал Атридов-царей, как будто и впрямь был этим вождям заклятым врагом! — юные хоревты Крития для наглядности начертили дорожки грязи на своих щеках и взлохматили волосы.       Другая половина хора отыграла смятение в лагере фракийцев. Хоревты носились от стены к стене, звенели бутафорскими доспехами, кричали и спотыкались. У них под ногами ползал раненый возница Реса.       — О мой бедный господин, ужасно умиравший, всего меня залил горячей свежей кровью! Мечусь я по шатру, ищу рукой оружие, и в этот самый миг в ловушку попадаюсь! Под ребра ловкий меч коварно мне вонзает какой-то молодец! Почувствовал я рану, и тягостный разрез, и погруженье стали, упал я вниз лицом, злодеи же умчались на быстрых лошадях, забрав и колесницу!       Представление приближалось к концу. Эврипид аплодировал, хоревты улыбались, музыканты покраснели от усилий.       В комнате было жарко. Аристофан протер вспотевший лоб.       Рабы Пулитиона пожарили лепешки из принесенной рабами Эврипида муки. Поил хорег Эврипид хоревтов, актеров, автора и гостей саламинским вином собственного изготовления. Молва твердила, что Эврипид пишет свои трагедии, уединившись в пещере на Саламине. На самом деле в той пещере Эврипид настаивал вино, а писать предпочитал в съемных комнатах Пирея.       Совершив возлияние Дионису, Эврипид принялся прославлять Зевса, бога дружбы. Мало какая человеческая добродетель ценится в Элладе больше, чем преданность друзьям. Критий на похвалу ответил похвалою. Признался, что любит все трагедии Эврипида, но дороже всех ему «Геракл». По словам Крития, «Геракл» стал для него мистерией, посвящением в таинства дружбы. Безграничной, великой, всепрощающей. Дружбы, способной противостоять горю, исцелить безумие и спасти от проклятия. Ослепленный богиней ночи, Геракл убил своих детей и жену. Поняв, что совершил, он, пережив отчаяние и ужас, решил покончить с собой. Но Тесей спас Геракла. Своей любовью, прощением и зашитой Тесей вернул Геракла к жизни.       Закончив вылизывать друг друга под хвостами, Критий и Эврипид повернулись к Аристофану.       — Смерть твоего возницы проигрывает описанию смерти Иполита у Эврипида. — Аристофан слышал свой голос будто со стороны. — Лучше вообще вырезать этот кусок и не напрашиваться на сравнение.       — Твои слова имеют смысл. Спасибо. — серьезно кивнул Критий. — Я подумаю над этим.       Он выпил вина и съел лепешку, поглядывая на Аристофана.       — Я должен извиниться перед тобой, Аристофан. Я думал о тебе хуже, чем ты того заслуживаешь. Весь сегодняшний вечер я ждал, что ты начнешь говорить мне гадости и высмеивать меня. — Критий наклонился к Аристофану: — Ждал, что ты окажешься таким же мелочным и завистливым, как все остальные любовники Алкивиада.       — Даже ты?       Прошлой зимой Аристофан видел, как, защищая Фрасибула, Алкивиад подставил горло под нож Крития. В этом жесте было столько же выставленной напоказ интимности, как в сегодняшней трагедии Крития.       — Я ничем не лучше других, милый Аристофан, — Критий склонил голову.       Пузатый музыкант, в чьих руках недавно авлос пел особенно пронзительно, затеял с Эврипидом спор о музыкальных ладах.       Худой актер, изображавший на сцене опасного лисьей подлостью Лисандра, в жизни оказался жеманным мальчишкой, хлопал ресницами и развлекал Пулитиона и его приятелей танцем.       — Но я работаю над собой, — продолжил Критий. — Каждый день. Я стараюсь дарить ему то, что нужно ему, и не обременять его тем, что ему не нужно.       Ближе к полуночи, изрядно напившись, Аристофан заглянул в покрасневшие глаза Крития и спросил о том, что волновало его больше всего.       — Зачем ты это делаешь?       — Всё, что человек делает, милый, родной мой Аристофан, он делает из любви или из страха.       Эврипид и музыканты давно встали из-за столов, собравшись как мошкара у жаровни, принялись вместе сочинять пеан, то ли для войны, то ли для вакханалий. Их тени корчились на стенах в агонии смерти или в судорогах наслаждения.       — Я спрашиваю, потому что у твоей трагедии может быть несколько толкований. Алкивиад стоит за убийством фракийца, и ты берешь его вину на себя. Убийство Садока организовал ты, и своей пьесой ты делаешь Алкивиада своим сообщником.       — Это так важно? Ты действительно хочешь узнать, кто убийца? Чего ты боишься больше, Аристофан? Что Алкивиад испачкается и окажется преступником? Или боишься испачкаться сам? И из поэта, говорящего правду, превратиться в поэта, покрывающего чужие преступления?       Пулитион и его друзья приложились к кикеону, под его действием возомнили себя обезьянами и полезли на деревья. Голые ветки ломались, старые стволы трещали под афинскими аристократами.       — В любом случае, Критий, этой пьесой ты губишь свою репутацию. Я и спрашиваю — зачем?       — Из любви, из страха, — Критий достал из мешочка на поясе склянку и поднес ее к глазам. — Мне не нужны ни слава, ни богатство, ни власть. Я с радостью уступлю все это ему, а заодно и брошу к его ногам свою репутацию. Ведь каждый там хорош, где он всего полезней.       После капель глаза Крития засияли.       — Я хочу быть рядом с ним, быть нужным ему и полезным. Я устал от его любовников. Я… мне просто больно. он все больше отдаляется от меня… Прости, прости, Аристофан, я не соврал, когда сказал, что из его любовников ты мне больше всех симпатичен. — Критий потянулся за вином и перевернул кувшин. Некоторое время он наблюдал, как вино впитывается в землю. — Иногда я думаю, что во всем виноват Сократ, это он выстроил стену между мной и Алкивиадом. Иногда мне кажется, что Сократ не выстроил стену вокруг Алкивиада, но выкопал, выскоблил, вырубил, как в скале, глубокий ров в самой душе Алкивиада. Эту пустоту в его душе Сократ напомнил своими словами, и каждый, кто полюбит Алкивиада, обречен сгинуть в этой пропасти.       Пулитион упал с дерева и завыл как раненый бык.