Ivel

      Он — стихия. Его дыхание сжигало в пламени, его руки вели морями по широким плечам, его стоны воздух для адского пса, его любовь закапывала под землю. Мужчину вело от оголённых участков тела, плавных изгибов-каньонов и того, как Сан сжимал зубами полные губы до крови, только бы не закричать во весь голос от мучительного удовольствия.       — Сан, — карие глаза расфокусировано смотрели на Пака, он сам терялся от каждого касания к раскалённой до предела коже и поцелуев в шею, осыпанную созвездиями веснушек, — посмотри на меня.       Томный голос лился не только в краснеющие уши, он проникал в самые поры, вызывал необъяснимые ранее чувства и дёргал за стебли нервных окончаний, ограничивая волю и пробуждая большее желание дойти до звёздного пика наслаждения вместе. Сан судорожно выдохнул и распахнул самые красивейшие для Сонхва, его Сонхва, глаза. Пушистые ресницы трепетали, и ему нестерпимо хотелось вновь зажмуриться обратно или отвернуть голову в другую сторону, сгорая от такого адского пса рядом, но чужая ладонь настойчиво удерживала за подбородок, не позволяя таких движений. У Сана тянуло внизу живота от любовного взгляда Сонхва, обращённого лишь к нему, бронзовой кожи с капельками прозрачного пота и того, как проникали бархатные речи до самого сердца, на века оставаясь там.       — Я так люблю, — тихо проговорил мужчина, склоняясь над ним и впитывая такого Сана до мельчайших деталей, — я так люблю то, какой ты сейчас рядом со мной. Если бы ты только смотрел на себя моими глазами, если бы только любил себя моей душой и слышал моими ушами, ты бы никогда не смог поверить в силу чужой, большей любви, чем моя.       — Мне нужна только твоя, — Сан потянулся тонкими пальцами к тёмным прядям, спадающим на лицо Пака, аккуратно убрал их за уши и быстро скользнул взглядом к золотому кольцу на своей руке, не переставая лелеять каждое мгновение рождения новой планеты под рёбрами.       Сонхва перехватил его ладонь и поцеловал тыльную сторону. Сан от этого только замер на белоснежных простынях кровати, совсем не зная, куда себя деть и как лучше привыкнуть к подобным проявлениям нежности от мужчины, ведь он никогда не испытывал подобного с другими и Сонхва являлся его первым, с кем он обронил броню с сердца, одежду с тела.       — И мне, — промолвил Сонхва, оставляя очередной поцелуй и не зная, как прекратить, ведь Сан слишком прекрасный для того, чтобы не дотрагиваться до него губами каждую секунду, — никто другой не сможет сравниться с тобой, заменить тебя, — «как бы я ни старался».       Он воображал своего наследника трона Элема в ночи, проводимые с Хонджуном, он представлял под собой именно его фарфоровое тело и желал сгорать в удовольствии именно с ним, но сейчас действительность совсем отличалась. Сонхва хотел лишь осыпать его бутонами признаний, ласково вести ладонями по мягкой коже и не причинять ни капли боли, что никогда до этого не волновала мыслей адского пса. Он вдавливал в кровать, он заставлял рвать связки от криков, он доводил до изнеможённого состояния, но с Саном Сонхва ни за что не хотел поступать подобным образом. С Саном никогда так не будет.       Сан вновь прерывисто вздохнул. Его тёмные волосы разлились россыпью чёрного золота по поверхности подушки, раскрывая черты лица во всей красе, глаза блестели при слабом свете и, вторя водной глади, отражали мужчину перед собой. Сонхва вырисовывал пальцем узоры на подбородке того, оглаживал ладонями слегка осунувшиеся щёки и застывал в движениях, ощущая подушечками пальцев сухие частицы потрескавшихся губ. Ему не нужны были быстрые поцелуи, в секунды срывающиеся одеяния, сбрасывающаяся с кожей душа, ему до ломающихся костей необходимо было лишь дышать с ним одним воздухом, касаться в страхе «я даже краем глаза смотреть на тебя не должен», не сметь приносить его в жертву всем дьяволам, сидящим на плечах. Он молил у Великого, Всемогущего мгновения у его ног, крохотную каплю его любви в пустыне одиночества, но всё не мог поверить — Сан его любил до треска, примыкал как можно ближе к нему, раскрывал всего себя и сбрасывал последние цепи с цербера. Сан желал жить одним воздухом друг друга, слиться в единое целое и забраться сквозь кости к сердцу настолько близко, чтобы не вырезать, не разорвать и убрать его от адского пса, дьявола мёртвых морей.       — Ни с кем другим я больше не буду таким, какой я с тобой, Сан.       — Ни с кем другим не нужно, — Чхве помотал головой в разные стороны и почти не дышал. — Я не вынесу, если ты будешь проводить ночи с другими. Я не полюблю тебя вновь, если увижу, узнаю.       — Я никогда.       Сану этого было достаточно. Он верил словам адского пса.       Потому сам потянулся к лицу мужчины, прикрывая веки и полностью отдаваясь обволакивающим чувствам. Сонхва склонился ниже, вторя волнам, разливающимся на золотистых берегах, целовал медленно до головокружения и раскрывал лепестки губ Сана, проталкиваясь языком внутрь. Он скользил ладонями по его бёдрам, оглаживал их с невообразимой нежностью и не отрывался от любимого, лицезря ответное желание в действиях Чхве, хватающимся руками за плечи как за своё спасение. Сан невольно свёл колени, когда ласкающие его пальцы потянулись вверх, сжались на сосках, несильно оттянули их. От подобной реакции мужчина только слабо повёл уголками губ вверх, не прекращая дарить всю свою любовь Сану и обводить поцелуями каждый участок тела, спускаясь к шее. Сердце парня колотилось у самой глотки, затрудняя дыхание, и его биение уловил Сонхва в области артерии, вдыхая неповторимый и безумно родной запах кожи Сана, которым невозможно всласть надышаться. Руки Сонхва чувствовались одновременно везде, растекаясь приятным теплом, и под закрытыми веками плыли яркие круги, разбавляя собой темноту.       — Я хочу большего, — прошептал Сан, вспыхивая ярким румянцем и ощущая себя в лихорадке, но не имея больше сил скрывать эти слова от Сонхва, — больше поцелуев.       — Что ты хочешь? — спросил тот, ведя носом по шее и спускаясь ниже. Он понимал, о чём именно просил его мальчик, но хотел лишь немного подразнить.       Сан не мог бороться с подступающим смущением, потому отвернул голову в другую сторону и был готов завыть от того, насколько ему неловко озвучивать собственные желания. Он вовсе не имел понятия, что всё его тело показывало всё без звучания правды и кричало: «Хочу быть к тебе ближе» адскому псу, что не мог налюбоваться этим.       — Ты сам знаешь.       — Нет, Сан, — хриплый голос, влажные дорожки слюны, лёгкие укусы на груди, и Чхве был готов спрятать пунцовые щёки в ладонях, — скажи мне сам.       — Я не буду.       Искренний смех пропал в области сердца, куда целовал Пак. И эта мелодия радости, сорвавшаяся с уст Сонхва, неустанно отзывалась в ушах многократным эхом, и этот обсидиановый бархат голоса доводил до запредельного вожделения. Его пальцы опускались к упругому животу, невесомо касались соблазнительно выступающих тазовых костей и дразнили разгорячённую плоть Сана. Сан на это кротко выдохнул, понимая — откроет глаза, пропадёт в долине смерти глаз его мужчины, в пропасть его движений на грани и в сеть чудовищ, шепчущих о неизведанных ранее желаниях тела. Быть ближе, внутри, глубже.       — Пожалуйста, — он в плену удовольствия, и сейчас не узнавал самого себя. У Чхве никогда не бывало такого, что он забывался в мареве страсти, отключал все навязчивые звуки в голове, концентрировался только на наслаждении между ними.       Сан потянулся ладонями к чужим рукам, накрыл их и повёл в сторону своего паха, где пальцы Сонхва бесстыдно обхватили стоящий член у самого основания, сжались в кольцо. Он кусал влажные губы до трещин от того, как ему хорошо, выгибался в пояснице навстречу действиям мужчины и сам невольно толкался. Каждое задевающее движение рукой по сочащейся головке, каждое тихое «тебе приятно?», и Сан томно раскрывал губы, страшась проронить стоны по всему особняку. Он пытался слепо найти лицо Сонхва, только бы заглушить весь крик в вязком поцелуе, примкнуть к нему ещё ближе, стирая всякое расстояние, ревностно оставить расцветающий след на своём мужчине. И Сонхва позволял. Он одновременно продолжал свои ласки, в то время как его собственный член уже давно был возбуждён до предела, упирался в бёдра Сана, в нетерпении тёрся о нежную кожу, и Паку казалось, что он мог кончить только от одного ощущения прижимающегося к нему тела.       — Мой мальчик, — и адский пёс вновь целовал до неприличия глубоко, выбивая воздух из лёгких. Он жадно толкался языком в рот, вылизывая его и ловя приглушённый стон.       Сану кружило голову от сладких речей, от контраста холодных прикосновений к горячему члену, он обхватывал ладонью гибкую шею и путался пальцами в смолистых волосах.       — Мой… — утонуло в тяжёлых вздохах, — такой восхитительный…       Чхве млел под ласкающими его руками и губами, не совладал с переполняющим края блаженстве.       — Такой красивый…       Волны мыслей, состоящих лишь из обломков пылко произнесённых слов Сонхва и собственных неумолчных стонов, беспорядочно неслись по сознанию. Твёрдый, налитый кровью член Сонхва дёрнулся под дрожью тела Сана.       — Такой прекрасный…       Сан всхлипнул.       Он излился белёсой жидкостью на живот, распахивая веки и откидывая голову назад. И если бы он только смотрел на себя глазами Сонхва, лицезрел бы опухшие от поцелуев уста, манящие изгибы и невероятную красоту его черт лица, от которых заходилось несуществующее ранее сердце. Оно у адского пса появилось только после проблеска улыбки цветочного принца, после кристаллов слёз на щеках, после карих стихийных радужек.       Сонхва немного отстранился, мазнув взглядом по любимому и улыбаясь краешком губ от того, как расслабленно выглядел сейчас Чхве.       — Ты устал или хочешь продолжить? — прошептал Сонхва, поглаживая того по мокрым волосам и смахивая капли пота со лба. Сан от этого был готов растечься перед мужчиной жидким металлом, переплетая пальцы и теряясь в потемневшем взоре, что только для него, что не увидит никто другой во всём Кемере. Он только сейчас понимал, насколько же влекло его тело будущего правителя золотистых земель и лазурных морей, ему только пальцем повести, и Сонхва уже падёт перед ним на колени, покрывая поцелуями молочную кожу.       — А есть продолжение? — и его такой же тихий голос растворился в стенах комнаты, и его мужчина старался не терять самообладание.       — Только если ты позволишь.       — Что?       Сонхва сжал ладонь в кулак, нервно ухмыляясь. Он не знал, истинно ли Сан настолько невинно не понимал, о каком именно позволении шла речь, от каких именно живописных мгновениях с ним он заводился. Ему бы ноги Сана на своих плечах, ему бы гортанные стоны, целые галактики в глазах от удовольствия. Ему бы очертить невидимые линии пальцами вдоль бёдер, опуститься к кольцу мышц, погрузить внутрь. Только если Чхве не запретит, только если ответит своим согласием и адский пёс никогда не пойдёт против его слов.       — Позволишь войти в тебя, — у Сана словно закончился кислород. Слова не собирались в единое предложение, потому он кивнул. Он был готов к такой близости между ними с самого начала, он сам её хотел и не возражал, если бы Сонхва захотел это сделать, не спрашивая его.       Сан убрал руки, оплетённые у шеи Пака, видя, как он пытался встать со своего места. Сонхва нагим вышел из комнаты, совсем не волнуясь о том, что его в таком виде сможет кто-то увидеть. Он прошёл в свой кабинет, забрал склянку с ароматическим маслом и вернулся к ждущему его возлюбленному, закрывая за собой дверь. Сан внимательно наблюдал за плавными движениями адского пса, цепляясь взглядом за крупные мышцы, выступающие вены на руках, шрамы на ногах. В закромах его сознания никогда ранее не всплывало и мысли, насколько подтянуто тело Пака, насколько оно окрепло от ежедневных тренировок в здании Элема, сражений с правительством и операций группировки, в которые был втянут Сонхва. Потому сейчас он никак не мог успокоить себя, осадить за сладострастные представления и прекратить ловить каждую черту, опуская карие глаза и вновь неловко возвращаясь к лицу.       Сонхва видел это сгорающее терпение в зрачках, этот взгляд.       Он склонился над Саном, разливая в обилии льющуюся жидкость на длинные пальцы, наполняя комнату цветочным ароматом. Густые капли срывались вниз и растекались по животу Чхве влажными орнаментами. Он в волнении пытался расслабиться, полностью отдаться чувствам, не упрекать себя в незнании. Сан не имел понятия, за что ему ухватиться, как вести себя, что сделать. Потому жалобно смотрел на мужчину, не в силах проронить звука и дожидаясь, когда Сонхва заметит его беспокойство.       — Мой мальчик, — щекочущий шёпот у уха, — что такое? — заметил.       — Что мне делать?       Размеренно и неторопливо в попытке успокоить Сонхва свободной рукой поймал ладонь Сана, поцеловал тыльную часть, касаясь губами холодного золота и выгравированной «моему сердцу», невесомо выцеловывал костяшки на каждом из изящных пальцев, проводил кончиком языка по ребру ладони, слегка прикусывая тонкую кожу запястья, вен оттенка голубой стали.       — Ничего, — Сан раскрыл губы, пытаясь что-то вымолвить в ответ, но после сжал их в тонкую полосу, — твоя расслабленность очень поможет мне.       Сонхва слегка надавил на проход парня одним пальцем, медленно толкнулся вглубь, стараясь причинить как можно меньше боли. Он лишь после столь боязливой реакции любимого понял, что тот никогда и ни с кем. Сан под ним безропотно слушал мужчину, потому сейчас палец полностью проник вовнутрь, поглаживая и массируя упругие стенки. За первым вскоре последовал второй, разводясь в стороны. Сан от этого судорожно вздохнул, непроизвольно сжимаясь и уткнулся в плечо мужчины, скрывая небольшой страх от него. Тот чуть согнул фаланги, надавливая на заветную точку, вызывая этим движением чувственный стон, выступившие слёзы. Сан сдавленно замычал, поджимая в истоме кончики пальцев ног, и невольно начал сам подаваться бёдрами навстречу ласкам. По всему телу выступила испарина, волосы неприятно лезли на лоб, в плоский живот упирался твёрдый член Сонхва, задевая его собственный. Пак едва справлялся с собственным возбуждением, вводя третий палец и тяжело дыша от желания поскорее оказаться внутри Сана, полностью заполнить его собой.       Сан чувствовал, как пальцы с влажным звуком двигались, растягивая, и невольно сжался, втягивая их дальше. Ему нравилось давление внутри себя, растекающееся волнами от хаотичных действий, покалывающее наслаждение, и он не мог представить, насколько же будут отличаться ощущения, когда на их месте окажется член. Низкие вздохи мужчины обволакивали сознание, заставляли подаваться к нему и всем телом просить больше, глубже.       — Мне так хорошо… — проронил Сан нечаянно, тут же замолкая и не веря, что сказал это вслух. Сонхва от этого замер, не вынимая пальцев, — я…       — И мне тоже, — он этого никогда не таил.       — Потому что это ты, — признался тот, краснея, — потому что с тобой.       Сонхва погрузился глубже, вызывая стон с полных губ. Сан рукой потянулся к своему пылающему лицу и прикусил ладонь, находя в этом выход переполняющим его чувствам. Его ноги оказались раздвинуты в стороны, Пак вынул пальцы и перевёл их на собственный сочащийся предэякулятом член, пристраивая к кольцу мышц с краснеющими краями. Он одновременно совершил плавное движение бёдрами и вошёл почти наполовину, сдерживая себя от того, чтобы не прорычать от невыносимого наслаждения. Сан пытался перевести дыхание, чтобы расслабиться, привыкнуть к происходящему, и крепко цеплялся за ткань простыни, прохлада которой испарилась от жара разгорячённых тел, любви на эту ночь и больше.       Адский пёс двигался размеренно, сильнее подаваясь вперёд почти на всю длину и безумно облизываясь от того, как ему сейчас приятно.       — Мой… — Сан терялся в ощущениях, невольно сжимаясь и заставляя того сопротивляться тугим стенкам, — моё сердце…       Сонхва заколдованно лицезрел то, как блаженно плавилось под ним тело Сана, как его грудь поднималась штормом от учащённого дыхания, как он крошился под ним песком от того, как боль граничила с блаженством. Он никогда не видел ничего изумительнее этого. Его рука перешла с талии по подтянутому животу, заскользила вдоль члена Чхве и поглаживала орган у самого основания. Свободная ладонь оставляла следы на коже от того, с какой силой стискивала бедро, как тянула ближе, насколько это было возможно. Фрикции ускорялись, всё сливалось в единый ритм, и Сану потребовалось совсем немного времени, чтобы с громким стоном обильно излиться в ласкающую его ладонь. Навалившиеся на него многогранные ощущения не позволяли в полной мере контролировать тело, потому руки Сана опустились на собственный живот и невольно соприкоснулись с выступающим на них бугорком. Он от осознания, что под его подушечками пальцев двигался член мужчины, округлил глаза и удивлённо посмотрел на Пака, прикрывшего на мгновение веки.       Сонхва не заставлял себя долго ждать, он вновь проник до самого конца и кончил в него, наполняя внутри спермой. Он вынул член. Вязкая жидкость начала медленно стекать между ягодицами по простыням, грудь вздымалась, потрескавшиеся губы всё ещё помнили чужие. Мужчина лёг на кровать, притягивая к себе Сана и привлекая лечь на него сверху. Он не противился, подчинился его желаниям и уткнулся в ключицу, вдыхая запах сандала, ириса, перемешанных с собственным Сонхва. Сан успокаивался от того, как крепкие ладони гладили его от лопаток, спускаясь ниже, как они прижимали его. Он плавно водил узоры, очерчивал бицепсы, переплетал ноги с его.       — Я весь испачкался, — пробормотал Сан, вспоминая, что лёг животом, покрытым собственным семенем, — мне нужно было убрать это…       — Нет, — произнёс Сонхва, не прекращая водить руками по вспотевшему телу и согревая собой, — мне приятен ты в любом виде, Сан. Тебе не нужно переживать.       — Хорошо, — он облегчённо выдохнул, не сдерживая последующую улыбку и целуя солёную от пота кожу адского пса, — я так счастлив сейчас.       — Я тоже, моё сердце, — Сонхва убрал одну из рук со спины Сана и приблизил к себе, чтобы посмотреть на время на ручных часах, — почти утро, нам с тобой нужно скорее уснуть.       — И ты уйдёшь? — тот поднял голову, со всей жалостью смотря на Пака и боясь услышать «да» на вопрос, боясь встретить следующие несколько часов один посреди ледяных простыней и всеми порами чувствовать на себе холод недостаточности мужчины рядом. — Пожалуйста, не уходи.       У него собрание всей группировки, у него обязанности главы двух преступных организаций, у него на плечах большая ответственность за жизни тысячи людей. Только Сонхва остановился на красивых глазах земляного оттенка цветочного принца, кивнул его просьбе и сам себе наказал отправить Хёнджину сообщение о переносе времени встречи. Он никогда не откажет Сану, он никогда не позволит ему вновь смотреть так.       — Мой мальчик, — с бескрайней мягкостью, льющейся из трепещущей души, — не умоляй меня, я всё сделаю для тебя.

* * *

      Выстрел заглушил шум в комнате. Тело солдата повалилось на деревянный паркет, рубиновая жидкость растекалась, впитывалась в персидский ковёр и оставляла грязь на массивной подошве обуви присутствующих в помещении главного здания в Элеме. Адский пёс откинул огнестрельное оружие, развёл руки в стороны и смотрел непроницаемым взглядом на искажённые ужасом лица солдат, собравшихся в сырой комнате для собраний всего войска двух группировок. Он внушал страх беснующимися дьяволами в черноте его глаз, ядовитой силой, растекающейся по его венам и поглощающей в себя кровь убитых предателей новых законов в Кемере.       — Так будет с каждым, — его голос проникал в черепную коробку, прогрызал червями кости, — не желаете мириться с новыми указами — убиваю. Мне не нужны крысы, бегающие от одного к другому.       Все знали об этом, он не щадил.       — Ваш лидер гниёт в подвале, — многие боязливо посмотрели друг на друга, начали перешёптываться от заявления Пака и нервно теребить пальцы от того, как умело Сонхва перерезал всякое спокойствие, — и потому вам остаётся лишь склониться в подчинении передо мной, либо вышибить себе мозги сейчас же.       Он лёгкой поступью прошёл к металлическим ящикам, зацепил пальцами ствол пистолета, вставил патроны и кинул на пол. Солдаты вбирали его плавные движения кистей, не выпускали из собственного фокуса его тени, слушали до разрывающей боли в ушах.       — Сейчас же, — твёрдо повторил.       Никто не собирался.       — Сейчас кишка тонка, а как совать язык в зад лидера и пытаться ухватиться за место, покрытое кровью и его дерьмом — пожалуйста, быстрее всех, — Сонхва гадко усмехнулся, а Хёнджин сжал его плечо и не позволял выйти из себя, выпотрошить большую часть армии и не оставить в живых никого, — я вас всех найду и порешаю.       От него ещё никто не убегал с двумя руками и ногами.       — Обещанная вам должность под солнцем на службе у прошлого главы Элема не будет выполнена, — в разговор вмешался господин Хван, осаждая внезапную вспышку гнева Сонхва и давая ему остыть, — потому что он никогда не доведёт группировку до победы. Десятки лет за его спиной, тысячи сражений с правительством, лишние смерти тех, кто не должен был пострадать в этом бою. У Азура есть явное преимущество, ведь за несколько месяцев мы смогли добиться больше того, кто сейчас едва сводит концы с концами внизу и пытается выбраться из цепей. Вам решать, на стороне вершителей новых законов вы или нет.       Сторона Азура кивнула. Рави слегка потянул уголки губ от того, насколько убедительно звучал Хёнджин и как он умел приковывать к себе души простых смертных, не знающих, по каким тропам жизни слоняться дальше. Именно он смог привлечь в группировку людей со стороны правительства, именно он смог вести за адским псом. У Пака Сонхва жестокость, смерть и сплошной мрак резни, у Хвана Хёнджина вескость, переговоры и переманивание. И этим союз двух правящих дьяволов был идеальным.       — Если вы всё ещё желаете примкнуть к лидеру, мы не держим. Но вам своими глазами придётся наблюдать за ещё одним падением Элема, и в этот раз оно будет отличаться, — проговорил Хёнджин. — Не стоит недооценивать нас и силу самого адского пса.       Некоторые солдаты придвинулись к людям Азура. Остальные всё ещё решались, как поступить лучше и следовать ли за теми, доверившимися группировке во главе Сонхва. Хёнджин видел это сомнение, он довольно показывал его старшему. Пак на это хмыкнул, устало прикрыв веки. Ему бы всё отдать, но быть сейчас в особняке у морей. Не здесь. Ему всё больше не нравилось проводить минуты за решением внутренних проблем группировки в присутствии людей, готовых проткнуть его спину кинжалом в любой момент. Но ведать об этом Сонхва не собирался никому, сожрут. Краем уха он услышал шаги в свою сторону, шуршание шёлковой ткани, присущей лишь одному человеку, и ощутил вбивающийся в лёгкие сладкий запах цветов, изящные руки, лёгшие на плечо. Ким Хонджун натянул скользкую улыбку, блеснул змеиными глазами, склонился к нему ближе, только бы слышал один он и навсегда оставил тайной между ними.       — Я смотрю, тебе понравился мой сюрприз, — и шум приглушался от того, до какой дрожи доводили его речи. Без пистолета стрелял здесь он. — Я приложил все усилия, чтобы это было так.       Сонхва распахнул глаза, обращая их черноту на него. Длинные пальцы невольно сжимались в кулак до побелевших костяшек, ногти впивались в кожу до острой боли, грудь тяжело вздымалась от нахлынувшей агрессии, и от осознания сносило разум к самым истокам дьяволов. Мозг Хонджуна хотелось размазать прямо в это мгновение, исполосовать его тело множеством порезов и заставить истекать кровью на ледяном полу подвала Элема. Он не допускал в сознании проблеска гадкого поступка мужчины, не верил закравшимся сомнениям на лёгкую победу и сейчас понял, что зря. Зря не верил себе.       — Я на разрезном блюдце преподнёс тебе власть, — он облизнул пухлые губы и склонился к нему ещё ближе. Хёнджин заметил это, но вовсе не понимал, зачем Хонджуну показательно подходить к Паку во время собрания и отвлекать. — Потому ты можешь спокойно править Элемом и занимать твоё предназначенное место.       — Какая же ты сука, — процедил сквозь зубы Сонхва и намеревался схватить того за шею, только бы приложить голову о деревянный стол и ударить прикладом, — продажная блядь.       Все затихли. Господин Хван не стал встревать в разговор, продолжал наблюдать за происходящим, не стал защищать того, кому ранее был готов положить собственное бьющееся сердце в ноги и обещал любить. Он признавал — ему на Хонджуна до разрывающейся земли, до песчаной бури, до ядерных взрывов всё равно, ему безразлично. Он бы и бровью не повёл, если бы его тело оказалось сейчас распластанным перед всеми, пробито мириадами дыр в груди, потому что ярость Сонхва переваливала за грани, потому что она всем своим видом показывала, что будет так. А Хонджун смотрел на него, а Хонджун одними стеклянными глазами спрашивал: «Почему ты так? Почему ты так со мной?» Он был уверен, Хёнджин вступится за него, Хёнджин встанет между ними и огородит от всего мира, не позволяя никому ступить к нему ближе и испоганить то последнее, за что Хонджун зацепился. Но Хёнджин не подошёл. Он смотрел самым холодным взглядом во всей его жизни, он не закрывал веки и уши, только бы не слышать, как пятнают имя его любимого. Или уже не любимого… Хонджун теперь не верил.       — Что ты предложил ему в обмен на Элем? — Сонхва рассмеялся, мысленно сходя с ума. От кого угодно, но не от Хонджуна. Не от того, кому он доверял здесь больше всего, кто вытащил его из собственной всепоглощающей бездны в юношеские годы, кто пригрел у собственной души и обещал в обмен свою. — Или что он дал тебе в ответ на раздвинутые ноги?       Адский пёс хмыкнул. Он пнул ногой валяющийся на полу пистолет в сторону окна, дальше от Хонджуна и его опрометчивых поступков. Он мог.       — Ничего, — Хонджун повёл плечами, оставаясь спокойным, и это выводило ещё больше. Он больше не мазал взором по Хвану, больше не надеялся получить с его стороны хоть каплю той любви и даже не ожидал, когда тот обнажит уязвлённую слабость перед ним. Его зрачки уже ничего не отражали. Ким бесконечное количество раз в голове твердил себе о том, что глупо доверился, что зря это сделал, что нельзя было впускать к себе внутрь Хёнджина и вестись на обманчивые речи.       Потому что больно. Потому что сейчас его ранили вовсе не слова Сонхва о его мерзости, его ранило именно равнодушие Хёнджина к нему. Хонджун желал рухнуть на пол, осесть на самое дно и сорваться на раздирающий лёгкие крик, только бы перенять все свои чувства в это. Однако он молча терпел осуждение со стороны других, громкие, марающие всю его душу удары по ней, разочарование в самом себе от совершённой ошибки и целые призрачные города, что Хван построил между ними. Он столько тянулся к нему, столько раз доказывал серьёзность своих намерений, столько раз молил открыться ему и ступить ближе, а сейчас, стоило Хонджуну это сделать, Хёнджин отступил.       — Не ври мне, блядь! — Сонхва разразился криком по всему помещению, что звучание эха доносилось до каждого и заставляло зажмуриться от внезапного страха. Он сегодня злостью лишит спасения, он убьёт всех.       — Так хочешь услышать правду? — сорвалось с уст Хонджуна, но он не жалел. Если топить себя, то ещё больше. И больше настолько, чтобы больше не ощущать, не доверять и не видеть Хёнджина рядом с собой. Иначе невыносимо, иначе он рассыплется на крохотные частицы и больше не сможет восстать из мёртвых, как приходилось однажды. Он слишком устал от того, как закрывался, одёргивал себя от всех людей, а потом позволял им протянуть руки к сердцу и перекрыть все клапаны, уничтожить. — Ты так хочешь этого? — проговорил чуть тише, зная, как разорвёт сейчас самого Пака.       — Я хочу, чтобы ты сам озвучил причину, по которой я лишу тебя жизни, — у Хонджуна в голове ничего, кроме: «Давай». Если смерть придёт к нему именно в этот момент, если его палачом окажется адский пёс, Хонджун не против. Лучше так.       — Я продал информацию, — он изначально делал всё, чтобы умереть как один из воинов группировки.       Ему больше не желалось быть частью этой бесконечной войны, этих бесконечных сражений за невидимый трон и попытки спасти обречённую страну. Никогда не будет лучше, никогда и не было. Хонджун помнил всё с самых истоков. Раскиданные по всем бедным районам останки человеческих рук, ног, жалобные мольбы детей Великому, Всемогущему и клетки, в которых место не животным, людям. Он ещё ребёнком проснулся на горе трупов в белых одеяниях, искал крохотными ручками мать и полз по мёртвым телам. Сил плакать не было. Он желал только отыскать самого близкого человека, подвергнувшегося жестокости правительства и собрать по частям её конечности, как самое последнее, что могло от неё остаться. Но когда крохотные пальчики отыскали посреди всех остальных её оторванную голову, слёзы сами горячими каплями опали на её до ужаса бледную, измазанную в грязи кожу. Он прижимал голову матери к себе, он обещал ей, что больше такого не будет. Но все эти годы показали Хонджуну, что подобная смерть всё ещё есть. А Хонджун больше не мог терпеть её смрад вокруг себя.       — Уходи! — прокричал. — Уходи из группировки.       — Убей меня, — слишком жалобно, потому что Хонджун уже не выносил. — Ты ведь хотел, а я смерти не боюсь.       — Поэтому проваливай с моей территории, — он почти рычал.       Потому что тоже больно, потому что больше всего не хотел говорить это Хонджуну, потому что он до последнего надеялся, что он не совершит подобного. Между ними было само спасение Пака во времена, когда он не мог встать с постели, подобрать собственное сердце, только бы снова вставить в грудную клетку, снова зверски расчленять людей клинком, и Хонджун делал всё для него. Он приносил ультрамарин, нежно обнимал и обещал всегда быть рядом, всегда быть его союзником. Хонджун любил, Сонхва он был нужен. Он целовал его в ответ лишь бы он никогда не сбежал от него, он проводил с ним дни и ночи, лишь бы он не собрал свои вещи, он привязывал к себе его тело и сам себе пытался доказать, что тоже любил. Но, как только появился Сан, Сонхва всё понял, а Хонджун не смог удержать уже его. Пак понимал — его жестоко держать возле, ведая об океане чувств, но не мог позволить самому себе лишиться ещё одного близкого человека. Хонджун с ним с того момента, когда он был юным девятнадцатилетним парнем, и оставался ровно до этого дня, когда ему уже тридцать один. И Сонхва верил, что он с ним на всю жизнь, только для Хонджуна обещанная жизнь оказалась длиною в двенадцать лет.       И для Сонхва это было больше, чем любовь, которую он не смог дать Хонджуну.       — Я сделал всё, что нужно было для твоей победы, — а Хонджун был на грани срыва, а он до последнего просил всем своей душой, чтобы Хёнджин вмешался, чтобы он остановил его и попросил не делать этого. Но Хван даже не шелохнулся. — И я не жалею об этом.       «Я жалею, что всё ещё надеюсь, что Хёнджин меня остановит».       — Ты ради победы сделаешь это и с властью в Саде, — адский пёс ухмыльнулся мысли, озвучивая её в ту же секунду. И как бы сильно это ни ранило Хонджуна, он не стал исправлять его слов, твердить обратное. Ведь он манил, продавал всего себя и выставлял не для того, чтобы слышать подобное от Сонхва. — Если уже не сделал.       Хонджуну было обидно это слышать, потому что это он, а не Сонхва, утирал слёзы после оставленных синяков на теле, потому что это он скулил от того, как было больно ходить, вылезая из мокрой постели, это он сдирал с кожи остатки спермы и чувствовал себя самым отвратительным человеком во всём свете. Это Хонджуну пришлось пройти через мерзкие желания высокопоставленных людей, это ему пришлось стискивать зубы и терпеть ради… не ради себя, а других. Хонджуну бы убить себя, а у него не поднимались руки. Он ронял нож, выблёвывал наркотики, не скидывал стул и выл от того, что нет сил избавиться от никчёмной жизни.       — Я уйду, — кивнул Ким, а внутри становилось так сухо, — тебе не нужно просить меня об этом.       — Я не хочу больше тебя видеть, — и впредь в его словах не было никаких чувств к Хонджуну, а тот ощущал это на себе сполна.       — Ты не увидишь.       Хонджун снял с себя жетон с эмблемой группировки и положил его на стол, посмотрел в последний раз на людей Элема, Азура и вышел из комнаты, здания, жизни всех их. Он не утирал нахлынувших слёз, не дышал тяжело, не прекращал своего шага, а только шептал самому себе: «Пожалуйста, пойди за мной». Мужчина не останавливался, но весь он молил Великого, Всемогущего отправить за ним Хёнджина. И какими бы ни были его дальнейшие слова, действия, Хонджун был бы рад просто ощущать его незримую любовь перед собой. Он бы сам потянулся к нему в ответ, обнял настолько сильно, насколько возможно, и попросил любить его ещё больше, любить так, как не любил никто во всём мире. Хонджуну было необходимо это «весь свет к тебе, всю мою любовь только для тебя», и он нашёл это в Хёнджине, но теперь Хван был из тех, кто «не смогу отдать, как бы ни хотел». Хонджун не знал, что у того все планеты и сплетения звёзд к нему угасли, потому не понимал, почему его всё ещё нет возле.       Он начал нервно теребить пальцы, когда обернулся к зданию группировки и не наткнулся на самого нужного человека сейчас. Ему необходимо было присутствие Хёнджина рядом с ним, его речи о самой что ни на есть настоящей любви к нему, его близость к самому хрупкому сердцу, а не телу. Хонджун беспокойно ковырял кутикулу до крови, постоянно дёргался на малейший звук и ждал его. Он давал обещание самому себе, что через пять минут покинет место, но проходило уже десять, двадцать, тридцать минут, а Хёнджин всё не выходил, но Хонджун всё ещё стоял. Конечности начали неметь от холода, веки слипаться от усталости, но он держался из последних сил, потому что тоже полюбил в ответ и об этом ему хотелось так быстрее сказать Хвану.       Но его всё не было.       У Хонджуна защипало в глазах от слёз. Он твердил себе не осыпать лицо горячими каплями, не размазывать ими печаль внутри себя и не сдаваться от того, что не получалось. Так было в самом детстве, так осталось и сейчас. Однако ещё немного, и Хонджун окончательно разломает себя, что после никакие другие смыслы и люди не смогут вернуть его к жизни. Хёнджин был его последней надеждой, а Хонджун только в это мгновение осознал, что ему суждено так и остаться ею, не воплотиться. Он думал подобным образом, пока его руку не дёрнули в сторону и не заставили развернуться корпусом.       — Ты собираешься уйти? — прогремело совсем рядом голосом Хвана, а мужчине хотелось от этого завыть.       — А ты разве меня остановишь? — он просил согласиться с вопросом, он смотрел с такой верой на него и лишь сейчас смог разглядеть в привычных горящих глазах льдинки, которых не было раньше. Хёнджин смотрел иначе, держал возле себя иначе и весь из себя представлял нечто иное. Хонджун вдруг поймал себя на мысли, что совсем не узнавал Хвана и он казался ему другим человеком. Не тем.       — Нет, — Хонджуну лучше было бы этого не слышать, но он сжимал губы как только мог и тыльной стороной стирал высохшие слёзы, — Сонхва не разрешит тебе быть частью всего происходящего.       — Тебя только это волнует? — «не уйду ли я навсегда из твоей жизни? Не покину ли я Кемер? Лишь моё положение в Азуре?», но Ким не озвучил и молча дожидался дальнейших слов Хёнджина.       — Не только меня, — держать его за руку, смотреть на него было не так волнительно. Хёнджин больше ничего не чувствовал. — Рави послал поговорить с тобой о произошедшем.       — Рави послал, — повторил тот, горько смеясь над этим. Он ведь надеялся, что Хёнджин даже спустя столько времени всё же побежал за ним, поймал его и пытался сейчас вернуть хотя бы к себе. А это были лишь жалкие грёзы Хонджуна и попытки самому себе доказать, что есть на этой земле человек, которому Хонджун нужен, как воздух. — И ты пришёл не потому, что тебе есть до меня дело?       — Никакого, — Хёнджин помотал головой и пытался совладать с собой, чтобы как можно жёстче воткнуть нож в грудь Хонджуна и не испытывать от этого капли сожаления. Потому что ему нужно донести до него, что больше никакой любви в его венах, больше никакой боли от обнажённого тела на постели другого мужчины и никаких сожалений. Он слишком устал от всего, что происходило между ним и Хонджуном всё это время.       Хонджун дрогнул от услышанного.       — А я тебя ждал… — совсем тихо сорвалось у него, и он поднял глаза на мужчину. В самих чёрных зрачках можно было разглядеть, как смерть постепенно затягивала к себе Хонджуна, потому что слышать такое от Хвана было мучительно.       Хёнджин стиснул кулаки, не позволяя себе оступиться и пасть в омут прошлого себя, что был готов побежать на взмах кисти Кима, на движение в его сторону и мимолётное чувство к нему. Сейчас он добился того, чего хотел, но ему уже не было нужно.       Сонхва смотрел на них из окна второго этажа. Он сложил руки на груди, нахмурил брови и не мог понять, почему же Хёнджин вдруг решил выйти к предателю всей группировки. Любви между ними нет, её искры утопали во мраке Кемера и навсегда оставались в темноте ненависти, вражды, безразличия. Пак также злился, что из-за внезапного признания Хонджуна в содеянном пришлось отменить собрание и перенести на завтрашний день. Время поджимало. Сонхва хотелось как можно быстрее разобраться с внутренними делами, чтобы в следующий момент распорядиться двигаться в сторону Саде и наконец вершить справедливость за жизни убитых. К тому же его совсем не прельщала перспектива провести ещё один день за пределами особняка и заставлять Сана ещё дольше ждать его. Он с тяжестью на сердце покинул дом, оставляя в его стенах любимого и детей. Потому нужно было как можно быстрее вернуться к мёртвым морям после разговора с Хёнджином о готовности наступать на сапфировый город правительства через шесть дней, но тот выбежал из кабинета и направился к Хонджуну. Он ничего не объяснил, не попросил подождать его и не закрыл за собой дверь, порываясь к тому, перед кем его душа была готова лечь, пасть, пожертвовать собою. В прошлом.       — Он ведь всё ещё любит его? — спросил Рави адского пса, смотря на них вместе со старшим.       — Это не чувства, — Пак отрицал его версию, прекрасно зная Хвана, — лишь последние крупицы и попытки убедиться, что это так. Если бы Хёнджин до сих пор любил его, он бы остановил Хонджуна ещё в самом начале собрания и не дал мне говорить так о нём. Он бы сделал это.       — Но зачем ему бежать к нему? Он ведь мог в любой другой день найти его… — Рави не договорил, не зная, как лучше выразиться, но Сонхва понял, что тот желал сказать.       — Он бы не стал в следующие дни находить даже причину, по которой они бы могли поговорить.       Сонхва словно читал мысли Хёнджина, потому что перед Хонджуном он твёрдо сказал:       — Тебе не нужно было ждать меня. Ни сейчас, ни после.       У Хонджуна, по ощущениям, земля треснула под ногами, оглушительные взрывы заполнили собою пространство, порох летал и проникал в лёгкие. Потому что Хёнджин сейчас положил начало самой кровопролитной, самой беспощадной войне между ними. Потому что Хёнджин показал, что между ними нет никакого будущего и никогда не будет настоящего. Ким старался держаться и не пасть перед ним, натянуть надменность, когда всё лицо разваливалось от желания дать волю слезам. Он пошатнулся, невольно ступил назад и посмотрел на Хвана сломлено-влюблённо, как не смотрел никогда. Хёнджин не мог отвести тёмного взора от него, не мог разгадать почему лицезрел даже в радужках Кима любовь к нему, что душила, что твердила больше никогда не доверять и не идти к другому человеку. Хонджун навсегда один.       — Почему? — он всё же спросил, прекрасно понимая — Хёнджин выстрелит в него, Хёнджин вгонит в него бутоны пуль и оставит на последнем издыхании.       Хонджун хотел слышать от него душераздирающее «нет», видеть эту правду и больше не пытать себя представлениями о нём рядом. Ведь для него самого лучше сгореть сейчас в руках Хёнджина и больше не делать попыток самому оборвать тянущуюся жизнь, потому что дальше у Хонджуна не будет возможности вгонять в себя осколки равнодушия Хвана, не будет времени думать о нём. Ему некогда страдать по нему.       — Потому что я больше не люблю, — вот так просто. Хёнджин не был уверен, что у него получится произнести это Киму, но, как только слова соскользнули с губ, он облегчённо выдохнул. И никакого сожаления. Мужчина смотрел на другого и видел, как у него рушилось всё вокруг, но не предпринимал попыток взять его за руку крепче, подхватить и не дать упасть во всех смыслах.       — Не любишь? — и у Хонджуна вмиг проплыли воспоминания о горячо полюбившемся «бестия», о его последних словах ему в кабинете Рави, о том, какой любовью полыхал Хёнджин рядом с ним. Он часто задышал, обратил глаза к чёрному небу и старался не заплакать от того, как невыносимо было слышать подобное, даже если он был готов к этому. — Почему ты меня не любишь? — спросил самое важное, нужное.       Хёнджин отпустил его руку, а Хонджуну вмиг стало так холодно.       Как и всегда.       — Я больше не… — Хёнджин отвернулся, только бы не смотреть на него и не видеть того, чего раньше никогда не было, — не хочу даже дышать рядом с тобой. Я не смогу дать тебе того, чего ты хочешь. Я не смогу полюбить тебя так, как Сонхва любит Сана. Я не смогу даже смотреть на тебя и не думать о том, что эти чувства изжили себя, постоянно разбиваясь о преграды. Я не готов положить всю жизнь на тебя.       — Я не прошу тебя об этом, — «просто будь рядом».       Он готов был опуститься на колени, готов был молить его, но не сделал ничего. Хонджун был слишком горд, он бы не смог воплотить это в явь перед Хваном. Но его слова для него много значили, и он просил Великого, Всемогущего, лишь бы Хёнджин верно понял их и расценил.       — Я лгал тебе, — Хёнджин желал убедиться в собственных словах, потому произнёс следующее. Иначе он не сделал бы такое с Хонджуном, иначе он бы совсем не приближался к нему сегодня, никогда после.       Хонджуну начало казаться, что все чувства Хёнджина изначально были ложью. И он лишь сильнее убедился, когда услышал:       — Мне нужно было только тело, — он и сейчас пытался подметить черты, что считал ранее невероятно красивыми и удостоверился — они до сих пор манили кончики пальцев дотянуться, — плевать на сердце.       Хонджун потянул губы в привычной змеиной улыбке, предполагая подобный исход. Не могло быть такого, не нашлось бы во всём мире человека, способного полюбить его настоящего, искать его душу в пропитанном обманом саду. И Хван Хёнджин оказался таким же, как и все остальные.       — Вот как, — горько от собственных слов, от наивной любви, — я думал, ты другой… — потонуло в тишине, и Хонджуну потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя и продолжить существовать рядом с Хёнджином. Он не мог позволить видеть тому, насколько это сильно побило по нему, насколько это раскрошило все кости, что сейчас невозможно было стоять. Хонджуну хотелось развалиться на кладбище и начать разлагаться, только бы больше не жить рядом с тем, кто всё разрушил. — И насколько далеко ты мог зайти, если тебе нужен только секс?       — Пробраться через твою душу легче, чем очутиться в постели, — он специально подбирал оружия с острым концом, только бы увидеть, насколько сильно оно проткнёт внутренности мужчины. И не ошибался с выражениями, ведь такой Хонджун на миллион. — Как видишь, я прав.       Хонджун принимал его игру. И если Хёнджину так желалось пронзить его остротой всех речей, если ему так сильно хотелось раздавить гордость мужчины и его самого, то Хонджун разрешил. А после он сорвётся на другой край планеты, в самые дальние земли, и никогда не встретится с ним, никогда не полюбит его снова. Потому что после незримых порезов по всем внутренностям Ким не даст коснуться и шрама.       — Тогда сделай это, — и ножом по самому себе, — сделай с моим телом всё, что хотел.