Ivel

      Сан заливисто рассмеялся. Маленький мальчик с двумя торчащими хвостиками выглядел настолько забавно, что он не смог совладать с собой и проронил смех с розоватых губ. Остальные дети выглядели настолько же очаровательно, расхаживая по большой комнате с разукрашенными лицами, в разных костюмах. Они решили устроить модную выставку, и пригласить Чхве в качестве важного гостя, должного выбрать победителя. Сан никак не смог отказать им. За последнее время он очень хорошо подружился со всеми. Ему было очень интересно узнавать их как можно лучше, беседовать на различные темы и проводить всё своё время в ожидании Сонхва в их самом тёплом доме во всём Кемере. Он вместе с детьми бежал к окну на втором этаже каждый час в надежде увидеть любимого мужчину, прижимал руки к самому сердцу и молился застать момент, когда он прибудет. Только бы пасть в его объятия, оказаться как можно ближе и запечатлеть всё своё «я тебя так люблю, я тебя так долго ждал и изнывал» в поцелуе. А после говорить о прошедшем дне, играть с детьми уже вместе, лежать на его груди поздней ночью и слушать биение сердца, пробудившегося лишь с ним одним.       — Оно такое красивое… — Аиза сидела на коленях Сана и разглядывала золотое кольцо, надетое на его палец, — откуда оно у вас?       — Это символ настоящей любви, — на его щеках появился небольшой румянец, как только все присутствующие в зале начали обращать внимание на изумительную вещицу и на время отвлеклись от своих игр, — когда человек хочет, чтобы другой стал частью всей его жизни и новой семьёй, он дарит ему кольцо.       — И это господин Сонхва? — спросил один из них, на что Сан слабо кивнул. Ему всё же было неловко сообщать о подобном, и все дни он старался избегать разговоров на эту тему, но Сонхва просил не делать так. Он объяснял, что в их любви нет ничего плохого, что Сану можно показывать её перед всеми, что никто не посмеет сказать: «Нет, так не должно быть». Потому что во всей планете есть вещи страшнее, чем это «не должно быть».       — Это он, — он выдохнул, понимая, что дети не смогут прекратить разговоры о их личной жизни в ближайшие минуты из чистого любопытства и желания познать новое, неизведанное ранее.       — Он хочет новую семью? — глаза у того самого мальчика с хвостиками начали слезиться, а сам он жалобно посмотрел на Сана. — Мы ему больше не нужны? Он нас бросает? — и для каждого из них самым большим страхом было вновь оказаться на пустых улицах в отсутствии самого важного — человека, готового отдать всё своё ребёнку, защищать от чудовищ Кемера. Потому каждый из них сейчас с осторожностью слушал слова Сана и боялся, что от них решат избавиться. Ведь однажды уже. Ведь так было до того, как их забрал к себе Пак.       — Нет, — у Сана широко раскрылись глаза от того, насколько же безрассудно он повёл себя и не подобрал правильных слов. Ему нужно было иначе преподнести всё, иначе поделиться этой новостью с ними и не сделать ещё хуже. — Конечно же нет. Мы хотим семью с вами.       — И нас не выкинут?       — Никогда.       Детские плечи опустились. Они все смогли спокойно выдохнуть, веря словам Сана.       — Тогда мы согласны, — улыбнулась Аиза, как одна из самых старших детей среди всех девяти, — а у нас тоже появятся такие кольца? Нас ведь тоже любят и хотят создать с нами семью.       Сан улыбнулся.       — Я спрошу.       Комната заполнилась их радостными возгласами, невероятно прелестным лепетом представления маленьких и таких же красивых кольцах на их пальцах и возобновившейся беготнёй. Дети помладше тянулись к игрушкам, довольно показывали их Сану и просили разрешения пригласить их на своеобразную выставку. Чхве на это кивал, обещая самому себе, что позволит им больше обычных игрушек и сделает всё возможное, только бы они всегда были счастливы. Играя с ними, он невольно вспоминал о Чанхи и не мог унять свою тоску по нему, но на все его вопросы о младшем брате Сонхва отвечал, что тот не желает выходить на контакт. Сонхва поведал ему о том, что Чанхи остановился у Ёнхуна и находился в относительной безопасности, но это не давало Сану покоя. Ему бы брата возле себя, а не за морями. И как бы он ни злился на него, как бы ни проклинал, душил самым злым взглядом, Сану было бы намного лучше, если бы он был рядом. Ему не было важно, какой Чанхи возле него, главное — он здесь. Он с самого детства оберегал его и всю свою жизнь положил на него, а сейчас ему нужно привыкать быть отдельным от него и давить в себе потребность всецело следовать за ним. Сан просил Сонхва привезти его к нему, слёзно умолял и засыпал только после того, как холодные руки мужчины стирали солоноватую жидкость с щёк, сухие губы оставляли поцелуй на чужих и произносили: «Всё для тебя».       Сану не на кого было положиться, но теперь у него был Сонхва. И вся его боль становилась болью адского пса, и все раны теперь перекрывались им же.       — А мы скоро будем кушать? — спросила Аиза. Сан ещё не успел сблизиться с дворецким, наладить с ним общение и стушевался на вопрос девочки. Ведь он не был проинформирован касательно расписания и распорядка дня детей и никак не знал, как расспросить об этом неразговорчивого мужчину.       — Скорее всего, да, — он пожал плечами, — но не лучше ли дождаться господина?       — А нам можно? — она изумилась, и Сан не мог прекратить восхищаться тем, насколько она была прекрасна. Вся её исходящая нежность окутывала целиком самого Чхве, что он непроизвольно пригладил её шёлковые волосы. — Мы никогда не ели с ним.       — Он не будет против, — Сан был уверен, — он очень любит вас и никогда бы не отказал в этой просьбе, — парень подумал, что дети могли не проводить вместе время за общим столом, поскольку Сонхва возвращался в поздние часы и очень редко питался в особняке. Но Сан просил будить его, спускался на кухню и сонным сидел рядом со своим мужчиной, только бы не пропускать драгоценные моменты и лицезреть его за трапезой.       — Осталось только дождаться его.       Чхве и самому не терпелось. Он бы желал иметь при себе телефон, чтобы в любой момент иметь возможность связаться с Сонхва, но ему запретили. Потому что это опасно, потому что он мог подвергнуть себя нахождению и люди лидера никогда не смогли бы упустить его из виду. Поэтому Сану пришлось согласиться. Он тянулся руками к Паку, мягко спрашивал его о возвращении и просил точных чисел, а после смотрел каждый час на большие часы в зале и самому себе шептал: «Когда же». Со стороны входной двери раздалась трель звонка. Сан тут же вместе с Аизой вскочил со своего места и быстро пошёл в этом направлении. Его сердце приручённым бежало навстречу адскому псу и желало быть исключительно подле него. Он первым пал в его крепкие руки, задышал лишь спустя секунду от осознания — позади все часы разлуки. Сонхва ближе притянул его к себе, вдыхая лёгкими родной запах, и блаженно прикрыл веки. А после он обратил своё внимание на детей, позволяя каждому ребёнку обнять его, ощутить родительское тепло и поделиться всем своим.       — Я привёз фрукты, — он присел, только бы находиться на одном уровне с ними и не мог скрыть счастливой улыбки от того, насколько ценно было для него это время, насколько он нуждался в подобных моментах, — вы ведь их любите.       — И клубнику?       — Я её еле отыскал, — силой Хёнджина и его способностей вести переговоры с соседними странами, далёкими от проблемы выбросов токсинов в атмосферу и нехватки продовольственных ресурсов, группировка наконец вышла на поставку продуктов для всей армии и некоторой части оголодавших районов. Сонхва от этого казалось, что до дивного мира осталось совсем немного и они вытащат Кемер из того, во что его превратили.       — Спасибо! — они завизжали и поспешили к дворецкому, что за это время успел через задний выход особняка занести коробки с продуктами. Потому в коридоре остались лишь Сонхва и Сан. Последний незаметно оставил робкий поцелуй на щеке того и потянул за собой на верхний этаж.       Сан не отпускал его руки.       — Как прошло собрание? — поинтересовался он, заходя вместе с ним в комнату и расстёгивая пальто.       Сану нравилось одевать мужчину перед его уходом и раздевать, как только он приезжал домой. И он считал этот процесс особенным, неповторимым ни с какими другими. Сонхва на это смеялся, но позволял. И ему нравилось лицезреть то, как Сан часто неумело возился с галстуком. А потом недовольно бросал его, надувал полные губы и говорил Паку самому его завязывать. Сейчас Сонхва меньше всего хотелось обсуждать дела теперь уже большой и одной-единственной группировки, имея при себе лишь желание заменить разговоры поцелуями со своим мужем, провалиться в сон. Но Сану было увлекательно быть вовлечённым в дела адского пса, потому тот переступал через себя и рассказывал всё, что нужно и позволено.       — Люди Элема перешли к нам окончательно, остальных убили, — Пак выдохнул, видя встревоженный взгляд Сана и переменившееся выражение лица, — так надо, таких нужно устранять.       — Но не смертью, — прошептал Сан, качая головой. Их с Сонхва миры вновь сталкивались, их видение противостояло друг другу, и мужчина по сей день боролся с этим. Ведь изначально любовь была построена на ненависти, непринятии и осуждении того, за что боролся каждый.       — Сан, — Сонхва на его слова больше не злился, — принимай меня.       Парень сглотнул, поднимая глаза на того и невольно напрягаясь.       — Я принимаю, — ему на это потребовалось немало усилий над собой и огромное количество разговоров вместе с Сонхва на эти темы.       — Я делаю это не из собственного желания убивать, а потому что не хочу, чтобы это навредило всей организации и самое главное — моей семье, — и его слова проникали до сердца юного Сана, вгрызались в голову и навсегда меняли прежние заложившиеся с самого детства мысли.       — Я знаю, — он кивнул, борясь с желанием опустить глаза и не смотреть на Сонхва. Потому что ему всё ещё сложно давалось уничтожить всё прежнее и дать посмотреть себе иначе, разглядеть во всём мраке Кемера другое. И ему было невероятно трудно справиться с той истиной, от которой были сокрыты многие граждане страны. Если бы адский пёс однажды не раскрыл информацию перед всеми людьми они бы так и остались жить в той мысли, что правительство возлагало немалые усилия для борьбы с войной, голодом, массовыми убийствами, а не делало только хуже. — Но я бы так хотел, чтобы никто не умирал, — Сан перевёл дыхание, — не таким образом.       — Больше такого не будет, — он обещал это не только ему, — как только мы захватим власть, как только разберёмся с внутренними проблемами правления, в Кемере никогда не будет подобных смертей.       — Ты не позволишь, — он прижался к нему, положив голову на грудь и обнимая сильнее, — я верю в тебя.       Сонхва поцеловал его в макушку. Чхве был прав — Пак взберётся на трон правительства, искоренит сгнившую систему и не позволит поедать людей, терзать голыми руками, продавать. И никто не сможет избежать смертной казни за подобные деяния, никто не сможет пойти против его новых законов и вершить собственное правосудие.       — Я хочу, чтобы у всех детей было лучшее детство, — он признался Сану, растворяя речи в едва слышимом голосе. Потому что вновь вытаскивал из самых недр души и позволял быть услышанным только Саном. — И мне так жаль тех, кто родился и увидел всю грязь нашего мира. А может, и не смог выжить.       — Ты сможешь это сделать, — Сан вытянул голову и посмотрел в чёрные глаза своего любимого чудовища, ведущего людей к свету, — я уверен.       — Я так люблю тебя, моё сердце.       Сонхва бы навсегда сохранить в своей душе эти мгновения с Саном, эти самые искренние слова от него и всю его любовь. Он раньше и не надеялся на неё, он никогда и не думал, что его смогут принять. Он столько ночей проводил в неверии своего счастья с ним, жизни с ним, смотря на него спящего и всё ещё не понимая — почему всё же выбрали его, почему не другого? Сан его ненавидел, Сан клялся ни за что не верить ему и не следовать за ним, но сейчас он возле, сейчас он любит его так же сильно. И Сонхва бы отпустить всё, поддаться одним лишь ощущениям рядом с ним, но он не мог выключить в себе это мешающее: «Я ведь ужасен для тебя». Он не показывал перед ним сомнения в самом себе, но не мог покинуть чувства собственной неуверенности.       А Сан понимал. Потому сейчас он отдавал ему всего себя, был ближе и говорил как можно больше с мужчиной.       — Мы со всем справимся.       До дивного мира осталось немного.

* * *

      Хонджун сжал пальцы. Он не смотрел на Хёнджина, не поворачивал голову в его сторону, не дышал одним воздухом. В лёгких зудело от запаха мужчины, кожа сжималась от того, насколько ему хотелось нежных касаний чужой руки, сердце было готово сгореть дотла. Потому что Хёнджин не любил, не полюбит. Хонджуну нужно было отправиться домой, зажать рот ладонями и выплакать всю накопившуюся боль, только бы существовать дальше. Но он находился в автомобиле другого, ехал к нему в пустую квартиру и украшал собственную могилу рубиновыми розами с яркими каплями крови. Хонджун выдохнул, ковыряя ногтем по запястью и молясь вскрыть кожу до такого состояния, что он умрёт. Он не мог унять своего волнения, стыда за сказанное и желания всё отменить, потому что дальше не станет лучше. Он станет очередной красивейшей вещью в коллекции Хвана, он не станет для него драгоценным, лучшим. Ему быть врагом. Хонджун ведь раскрыл информацию о Азуре перед лидером, Хонджун ведь сдал все данные его группировке, и никто его не простит. Хван Хёнджин тем более.       — Зачем ты это сделал? — спросил Хёнджин, не отвлекаясь от дороги, а тот в ответ посмотрел хрустальным взором. Хонджун старался не выглядеть беспокойно, расслабил мышцы лица и ровно ответил:       — Так надо.       — Для кого? — он усмехнулся. — Для тебя?       Хонджун вновь отвернулся, на секунды впиваясь зубами в полные губы и не позволяя себе сорваться на вскрик от удушающей ненависти врага, никогда союзника. Его все посчитали подстилкой, его все осыпали осколками клейма грязной шлюхи. Только никто из них не знал, что Ким пытался проложить себе иной путь, пытался сражаться со сгнившей системой силой, насилием, кровью. Но его вытеснили, ему носом ткнули и показали — такой способ самый действенный, таким слоем обмана и льстивых речей он сможет добиться большего. А Хонджуну необходимо было идти по головам, разгрызать души и выбивать себе то, что в итоге изменило бы Кемер.       — Для вас, — он никогда не поделился бы тем, что было зарыто в его сознании и заставило поступить так. Хонджун всегда был на стороне того, что принесло бы результат и сделало победителем. Не его самого.       — Мне не нужно было говорить с тобой, — Хёнджин не скрывал отвращения к нему, а у Кима скрипело сердце от этого, — все твои ответы покрыты ложью.       — И все твои слова любви тоже, — вырвалось у Хонджуна, и он криво улыбнулся, — между нами нет правды.       — Нет «нас», — проговорил Хёнджин и сильнее сжал руль машины, — никогда не было.       «Так зачем ты согласился?» Хонджун успел укусить язык, прежде чем спросить это. Ему не нужно было знать ответ Хвана, ему не нужно было раздирать себя ещё больше и терзать этой нелюбовью. Он проведёт ночь с ним, он уснёт лишь возле него и успокоит себя близостью с ним, но больше не будет видеться, уйдёт с утра и навсегда запретит себе вспоминать о Хёнджине. Мужчине желалось проронить слёзы от услышанных слов, спрятать глаза за руками и никогда больше не чувствовать. Потому что чувствовать невозможно, потому что Хонджун не справляется.       Только ему нужно показывать себя непробиваемым, необычайно сильным и не падким на подобные слова. После них только заколоть себя, утопая в крови и больше не открывая чёрных глаз. Он не знал, что ответить Хвану, потому решил ничего не говорить и молча доехать до дома. А после они в полной тишине остановились на ограждённой территории, вышли из автомобиля, поднялись на лифте. Хёнджин стянул с себя шерстяное пальто, оставляя его висеть в шкафу, и вытащил из кармана сигареты.       — Можешь подготовиться в ванной, даю тебе пятнадцать минут, — он кинул взгляд в сторону комнаты, возле которой находился Хонджун.       Ким кивнул. Если бы Хёнджин захотел его прямо здесь и сейчас, если бы начал обводить ладонями его тело в салоне машины, Хонджун бы и бровью не повёл. Он слишком привык к грязным ладоням по груди, омерзительным словам в уши, прихотям чужих. Он слишком часто сталкивался с тем, что ему приказывали люди правительства, Элема, потому на просьбу Хёнджина хотелось лишь повести ломаной улыбкой и навсегда закрыться в комнате. Хонджун не готов быть с ним сейчас, не готов к его прикосновениям и речам отвращения. Он заперся. А после сполз по двери, склоняя голову к коленям и зарываясь пальцами в волосы. Слёзы, вторя переливающему в свету, кварцу, скатывались по щекам, впитывались в ткань одежды и оставались красками его не выдержавшего, лопнувшего сердца от невыносимых ощущений рядом с Хёнджином. Хонджун молился выдержать рядом с ним, не разорваться на плач и умереть под ним, потому если Хван увидит до чего довёл старшего — найдёт в этом слабость мужчины, заберёт всю сталь из сердца и оставит его скитаться по землям без желания дышать. Он понимал, что мог бы покинуть прямо сейчас пределы его квартиры, выбежать из ванной комнаты и навсегда оборвать все прозрачные нити, ведущие к нему. Но всё тело просило его возле. Руки тянулись к нему, ноги вели к нему, губы жгло от нехватки на них Хёнджина.       Хонджун спустя несколько минут отполз со своего места, снял одежду и встал под горячие струи воды. Он опустил голову, смешивая последние слёзы с водой, не мог вести мылом по коже и начать готовить себя. В таком состоянии он едва мог собрать себя, испытать вожделение от представления близости с Хёнджином и двинуться со скользкого пола. Хонджуну нужны были его слова о вечной любви, нужны были невесомые поглаживания по запястьям, океан его объятий, а реальность слишком отличалась. В этой реальности он стоял один под душем, он ощущал на себе липкий слой его ненависти и похоти.       Хёнджину необходимо было добиться, а Хонджуну тепло.       Он пытался отыскать недостающую любовь в Сонхва. Хонджун свято верил в чувства адского пса, он следовал исключительно за ним, он выполнял все его требования и выгребал для него власть всеми способами. Только бы Сонхва сказал «люблю», только бы он прижал к себе и был всегда рядом. И как только появился Сан Хонджун в одно мгновение понял — это его любят истинно, это ради него готовы пересекать любые города, границы, миры, это его желают бесконечно защищать от всех. Не Хонджуна. А после он повёлся на слова Хёнджина, погнался уже за ним, зацепился за мнимое «я пролезу тебе в самую душу, я залечу там твои раны и навсегда уберегу», но ничего из этого не оказалось.       Хёнджин его не любил.       — Не любил, — всхлипнул собственным грызущим мыслям, внутренне срывая голос от понимания этого. — Какое же ты ничтожество, Ким Хонджун, — он тёр глаза, пытаясь избавиться от слёз, перенести всю разъедающую боль, агрессию на себя, — как же я тебя ненавижу. Как же я устал от тебя.       Хонджун не мечтал ни о чём другом, кроме смерти. Каждую минуту, день, год он желал оказаться расстрелянным, съеденным, изнасилованным до смерти. Только ничего не получалось из-за капли страха в огромном море самоубийства. И он всё чаще осознавал, что ему не нужна его жизнь, он готов отдать её тому, кто действительно пожелает бороться за неё. С совсем неожиданной любовью к Хёнджину всё стало мрачнее, хуже насколько никогда ни с кем не бывает. Хонджун просил Великого, Всемогущего остановить его сердце сейчас, иначе он не сможет больше смотреть на Хёнджина и не думать, что его руки никогда не коснутся с нежностью щёк Хонджуна, его губы не будут шептать слова утешения, его спина не будет защищать от всех сапфировых гроз. Это будут делать с другим, но не с Хонджуном.       — Когда же ты умрёшь, — он внезапно ощутил дрожь по всему телу, в момент рухнув на пол душевой кабины. Вода медленно стекала в слив, капли пота вместе с ней ползли по коже, за стенами не существовало ничего, никого. Хонджун часто задышал, не справляясь с собственными эмоциями, и не мог понять, что происходит.       Он пытался зацепиться руками за створки, встать на ноги, однако ничего не получалось. Перед глазами вмиг всё смазалось, конечности не слушались, и нарастающее давление на самого себя доводило до такого, что Хонджун не мог совладать с дыханием. В голове всё стучало мыслями: «Как же ты мне надоел», все органы сбились в один и ощущались у горла. Хонджуну бы сплюнуть их, но он не мог и сдвинуться. Такого никогда не было, даже когда высокопоставленные люди в Кемере вырывали конечности матери, поедая их на глазах Хонджуна, когда он всеми силами старался выбраться из этого Ада и впервые убил надзирателя, когда всех рабов скинули в одну гору и ему нужно было отыскать среди них мать. Хонджун пережил дикий ужас, страх за собственную жизнь во владениях властей страны, их жестокость на самом себе, обиду несправедливости. Он отчаянно цеплялся за каждый день, уговаривал убежать всех вместе с ним, вырывался из рук надзирателей поздними ночами и не сдавался покинуть клетку на следующий день. Он выбрался лишь после «неугодный для потребления», держа в руках голову женщины и ползя в неизвестную сторону, но дальше от них. Хонджун примкнул к господину Чхве Сану, как только узнал о восстании народа с ним во главе и вместе с ним же старался изменить мир. Он собственными глазами лицезрел жестокость разрастающейся войны, пальцами захватывал нож и вонзал его в солдат правительственной стороны, никогда не жалел. А после понял, что таким образом ничего не добьётся, что его не прельщает жажда крови, как у остальных, и решил своим способом выманивать информацию для появляющейся группировки. В Элеме становилось всё больше людей. И Хонджун был верен всё это время тому, за что они боролись, пока не почувствовал, как он больше не мог там быть. Сейчас он истощился от скользкого ощущения смерти на себе, её грязных пальцев в порохе, её замыленных антрацитовых глаз.       Хонджун старался выровнять дыхание. Он понимал, что никто не сможет помочь ему в этой ситуации и нужно выбираться самому, даже если очень хотелось закричать: «Помогите». Но Хонджун не просил помощи, он всё делал сам и не позволял другим марать руки о его боль. Потому, как только он ощутил, что дыхание становится менее прерывистым, попробовал уже пошевелить руками. Вода неприятно лилась сверху, не позволяя раскрыть глаза в полной мере, волосы липли на лицо.       В дверь постучали.       — Ты скоро?       Хонджун едва не упал.       — Да, — ответил он, смаргивая слёзы и требуя от себя ни за что не показывать их Хвану, — я сейчас выйду.       Он смог выползти из душевой кабины, больно ударившись о дверцы. Хонджун встал на всё ещё трясущиеся ноги, вытер руками влагу с лица и вышел из ванной комнаты, ничего не накидывая на себя. Надобности в одежде не было, её сняли бы с него вместе с кожей. Потому что Хёнджин хотел проникнуть во внутренности, хотел добраться до сердца и уничтожить его до мельчайших частиц. Хонджун прошёл в спальню, где его ждал мужчина, и медленно подошёл ближе. Он не стеснялся быть обнажённым, он с боязнью наблюдал за тем, как тот начал разглядывать его тело и сжимать губы. Хёнджин твердил ему все годы о том, что ему всё равно, со сколькими людьми Хонджун делил постель, но сейчас Киму показалось, что его сочтут грязным.       — Перевернись, — не показалось, — я не хочу смотреть на тебя.       Хёнджин видел покрасневшие веки, Хёнджин слышал доносившийся плач из комнаты, но всё равно разодрал всё между ними. Он не утешал, не спрашивал причины такого состояния Хонджуна, не обращал внимания на дрожь того. Он опускал на кровать его тело, на дно любовь. Хонджун лёг, согнув колени и локти. Он знал — никаких поцелуев в шею, шёпота на ухо, лёгких прикосновений по бёдрам. Потому что Хёнджина сейчас не интересовало его удовольствие, потому что ему нужно было лишь со всей грубостью раздавить, когда Хонджун уже раздавлен. Ему этого «мне нужно было только тело» хватило.       — Почему? — раздалось от Хонджуна, и он скрыл лицо в простынях, лишь бы не видеть выражения полного омерзения. Он сам себе говорил о том, насколько противен, что ни один не сможет полюбить такого, как он, не сможет входить в него и не представлять, как это делали десятки других до него. Но слышать это от Хвана было в разы больнее, и как бы Хонджун ни страшился этого, всё равно просил резать его вены глубже, опускать гордость ниже. Ему так будет легче справиться с последствиями после ночи, ему будет легче отпустить Хёнджина и самому себе объяснить, почему он так делает.       — Потому что ты шлюха, — он расстегнул брюки, скидывая их на пол, и снял нижнее бельё.       — Но ты говорил… — Хонджун затих, вдруг вспоминая, что все эти слова изначально были обманом для него, только бы он повёлся на доброе сердце мужчины и ступил к нему, — и это тоже…       Хёнджин не хотел признавать ему, что любил. Он любил его, но не так. Он любил его одним днём, месяцем, годом, но не на всю жизнь и не на жизнь после смерти. Хёнджин истинно твердил ему — он никогда не посмотрит на то, с кем был Хонджун, никогда не воспримет всех его партнёров и не скажет ничего его прошлому. Хёнджин некогда веровал — у них разразятся штормы, уйдут скалы на дно, упадёт небо, но они будут любить друг друга, потому что Хёнджин не представлял свою жизнь ни с кем, кроме него. Потому что ему нужен Хонджун. А сейчас Хван только сильнее убеждался — между ними ничего не будет. Он намеренно губил появившихся бабочек в теле Кима, осыпал его стеклом оскорблений, вёл себя грубо, чтобы Хонджун не нашёл к нему обратную дорогу, не ждал морозными днями на улице и не верил в ту любовь, что Хёнджин уже не сможет ему дать.       Хёнджин положил руки на тонкую талию, втравливая пальцы сильнее и оставляя после себя алые следы. Он грезил в юном возрасте о моменте страсти с Хонджуном, как будет самозабвенно зарываться под его кожу и сливаться воедино, но сейчас не проскальзывало ни одной мысли. Сейчас он понимал — нет запретного плода, райского яблока, и последних капель любви, от неё ничего не осталось. Хёнджин возвёл ледяные айсберги между ним и Хонджуном, смотрящего вниз, вздрагивающего от каждого прикосновения по рёбрам и сжимающего иссушенные губы, не позволяя сорваться своей душе. Хван привязал к себе, Хван разорвал цепи до мяса, и теперь его не покидали, цеплялись со страхом и просили не выкидывать, когда он уже не нужен.       — Ты ведь так желал этого, — прошептал Хонджун, но не поворачивал голову в его сторону и больше никогда не смотрел. Ему бы больше не знать, как выглядели чёрные зрачки Хёнджина, рубиновые линии на белках, как выглядела для Хонджуна его боль. У неё лезвие безразличия мужчины, ядовитые речи, море разливающейся крови в тех местах, где были его пальцы. — Так почему ты ничего не делаешь?       Хёнджин не понимал, зачем согласился на его предложение. Им двигало чувство собственного убеждения, отмщения Хонджуну за группировку путём грязного секса без чувств и уничтожения всей его гордости после этого. А сейчас у него в сознании не было ничего о вожделении, распластанном Хонджуне на его кровати, всплеску своего наслаждения от сорванного голоса мужчины в плаче. Хвану бы только избавиться от его присутствия в своей квартире, запаха на постели, остатков нежности к тому, кого он так горячо называл «бестией».       — Это больше не вызывает интерес, — он ответил ему честно, чуть отстраняясь и не видя, как глаза Хонджуна от этого судорожно забежали.       Всё должно было быть не так, всё должно было держаться на сплетении двух тел, и Хонджун тянулся к этой мысли, только так позволяя себе быть ближе к Хвану и быть возле. Хонджун уже привязался к нему, уже не мог покинуть и услышать «нет» на единственное, что влекло Хёнджина. Хонджун резко встал с места, потянулся к мужчине и провёл по тазу, удерживая и не давая отойти от него ещё дальше. Он отчаянно потянулся к члену Хвана, трясущимися пальцами проводя вверх, вниз и не ощущая солёных слёз на щеках.       — Я сам сделаю, — он сглотнул, склоняясь к нему ближе и всё ещё не смотря на того, — не уходи.       — Хонджун…       — Нет, — он всхлипнул, тут же впиваясь зубами в губы в попытках подавить высочившийся звук, — тебе понравится, всем нравилось… — он был на грани, потому не мог контролировать того, что говорил и делал. Хонджун водил руками по плоти Хёнджина, приблизился к ней и обхватил губами. Он делал это столько раз и никогда ему не было так гадко, как сейчас. Потому что тогда он не пытался всеми силами остановить человека от самого колючего «уходи», потому что тогда он не применял собственное тело в целях остаться рядом на ближайший час. Только бы на час.       Хонджуну нужно только пережить ночь с ним, иначе он не сможет дождаться утра в полном одиночестве.       Его язык скользил по головке члена. Он продолжал обхватывать его руками, ласкать пальцами у основания, стараться заглотнуть как можно глубже и сорвать стон с уст мужчины. Это значило бы, что Хёнджину понравилось, что он оставит Хонджуна сегодня, что он больше не оттолкнёт его. И Хонджун сделал бы всё что угодно для Хёнджина, только бы его не бросали, не просили прекратить и вновь полосовали равнодушием.       — Перестань, — Хван тяжело вздохнул, прикрывая на мгновение лицо руками и массируя лоб, — это ничего не изменит.       Хонджун перестал совершать активные движения языком, убрал руки и впервые посмотрел в самую душу. А в его бушевали водные стихии, сгорая в языках пламени и не понимая, почему… почему он так с ним. Почему он падал на колени и клялся в любви, почему сказал ему о лжи, почему и сейчас притягивал, отталкивал одновременно. Хонджун позволял управлять собой, позволял делать с ним что угодно и бесконечно унижал самого себя перед ним, но больше не мог держать этого рвущегося отчаяния и выпускал его всё больше наружу. Потому что прятать уже невозможно, потому что Хонджун опустошён настолько, что ничего внутри не держится и рассыпается белым песком. Его слёзы переливались в сапфировом свете огней Саде, его боль сверкала на щеках и проникала до самого Хёнджина. Ким зарылся руками в свои волосы, оттягивая корни и срываясь на громкий плач.       — Изменит, — язык путался, мысли хаотично бежали в сознании, и он всё больше пропадал в разрушающих эмоциях, — я смогу, Хёнджин. Я сделаю тебе приятно, тебе ведь это нужно. Только не покидай меня, пожалуйста, — он вдохнул глубже, прерывая всхлип, — я не вынесу…       — Не стоит, — его голос становился тише, сердце ныло от такого Хонджуна. И он старался не подавать вида, старался не чувствовать к нему абсолютно ничего и держаться дальше, как можно дальше. Ведь Хонджун предал группировку, ведь он заставил Сонхва страдать, ведь Хёнджин его не любит. Только ладонь непроизвольно легла на плечо Кима, глаза неотрывно смотрели на него.       — Полюби меня, — в Хонджуне погасли все искры. Он больше не сощуривал хитро глаза, не горделиво вздёргивал подбородок, не играл с жизнью и чувствами Хвана. Он полностью разрушил самого себя пламенной ненавистью, столкновением ответственности за жизни тысячи и реальности, отказом на впервые ощутимую любовь. Хёнджин вонзил в него последний расписной меч гибели, потому что Хонджун опустил самого себя до этой просьбы: — Полюби меня, пожалуйста.       — Я не смогу, — он противился ему, но пальцы медленно оглаживали острые плечи, — не проси меня об этом.       — Тогда притворись, что любишь меня, — очередная слеза упала на согнутую руку мужчины, обжигая кожу, — обмани меня только на эту ночь, пожалуйста.       — Я не стану, — и был так близко, что его дыхание соприкасалось с чужим.       — Я больше не появлюсь в твоей жизни, — и от осознания этого Хонджуну хотелось плакать сильнее, потому что покидать Хвана желалось меньше всего. Но так нужно, но так ему будет не так больно разлюбить. — Я больше не увижусь с тобой, не заговорю, не попрошу ничего больше, но полюби меня сейчас и до утра.       Хёнджин поцеловал его.       Хёнджин поцеловал его. Совсем неожиданно, совсем необдуманно. Это не значило для него ничего, это не значило и вспыхнувших звёзд в районе груди от того, насколько немыслимо было касаться так Хонджуна, но губы сами нашли чужие. Хвану нужно было сделать шаг назад, два, нужно было оттолкнуть его в самом начале и не поддаваться никаким его просьбам, слезам. Но они понудили его тонкими пальцами стирать солоноватую жидкость, вести губами в сжигающем танце, твердить самому себе никогда больше так не делать, не показывать Хонджуну надуманную любовь и погибать в его руках. Ким оплетал руки вокруг шеи мужчины, льнул к нему как можно ближе, пропадал в ощущениях. Он знал — его нет между рёбер Хёнджина, его больше и не будет, но не мог не вестись на то, с какой нежностью оглаживали его впалые щёки, как вели по бархатной коже и невольно вдыхали её запах. Он грезил о подобном столько времени и сейчас сильнее желалось проронить слёзы, не веря в реальность происходящего.       Хонджун упал на мягкие перины, утягивая за собой Хвана. Мужчина нависал над ним, не прекращая утопать в поцелуях и скользить ладонями ниже. Он лицезрел, как тело Хонджуна со всей грубостью вдавливал в постель Сонхва, как на его рёбрах расцветали розы укусов, как его желали животным взглядом. Хонджун манил к себе всех, Хонджун добивался всего сексом. И Хёнджин твердил себе с самого первого взора на него — никакой боли, никакого насилия над прекрасным созданием. Потому он непроизвольно едва касался Хонджуна, потому и ранее он не смог оскорбить его тела грубым, грязным соитием. Хёнджин смог только раздавить его душу, вогнать в неё незримое количество гвоздей и заставить кровоточить, но не смог оставить и царапину на Хонджуне. Он метался между двух пламеней ультрамаринового оттенка ненависти, существовавшей раньше любви. И не мог понять, как ему поступить с Хонджуном, как вернуть всё назад и больше никогда не встречать. Ему нужно сейчас «враг» от Кима, омерзение в чёрных глазах, змеиный яд в речах. Ему нужен былой Хонджун, его неприязнь к нему и нежелание дышать одним воздухом, но Хван покрывал его поцелуями, он прижимал к себе и слышал его вырывающееся сердце, умоляющее остаться на ночь, на вечность. А он не мог. У них не будет «я буду с тобой в других вселенных», у них не будет долгой жизни в тихом доме, у них не будет каменных могил рядом, ведь они просто не созданы для этого. Ведь они расположены по разным краям света, где Хёнджин должен быть у власти в будущем Саде, а Хонджун отправиться за пределы Кемера. У них разное будущее, настоящее, прошлое.       — Не говори… — сорвалось с уст Хонджуна, он чувствовал на себе эти слова, — это ничего не значит, я знаю, — мужчина зажмурил веки до цветных пятен в темноте, — это не твоя любовь.       Хёнджин оставил очередной поцелуй, не отвечая. Если бы небо только озарилось золотистыми лучами солнца, если бы небо только встретило рассвет и предстало больше не чёрным, Хёнджин бы не согласился с Хонджуном. Он бы ласково огладил лицо Кима, смотрел в глаза до бесконечного долго, шептал о своей любви и не отпускал никуда, но все чувства Хёнджина ограничивались «на одну ночь». И он не воспринимал другого, не позволял себе думать иначе и идти против своих же слов.       — Но сделай это со мной, — Хонджун почти сгорал, — я прошу тебя.       — И мы не увидимся, — произнёс Хёнджин лезвием по всем органам.       — Я больше не вспомню о тебе, — Хонджун соврал.       Его слова у особняка Элема будут врываться в память каждую минуту, его невидимые пальцы будут блуждать по коже Кима, его же поцелуи будут погружать в тёмные глубины водоёмов. Хонджун просто не сможет забыть о Хёнджине, как не сможет и вырвать его из своего сердца и сказать ему: «Он для тебя исчез». Облик Хёнджина будет идти за ним, распадаться на кристаллы с ветром и не покидать сновидений, где они вместе. И Хонджун станет просить каждую ночь Великого, Всемогущего дать ему увидеть Хвана лишь так, быть любимым им только так. Он не прикрывал веки. Хонджун хотел видеть Хёнджина все оставшиеся мгновения, понимать, что это он и Хонджун не бредил его образами в пустующей неизвестной квартире, в неизмеримом пространстве без людей. Всё плавилось под мужчиной, всё жаждало его глубоких поцелуев у наливающихся кровью бусин сосков. Хёнджин припал к груди, дотрагиваясь до неё влажными губами и тягуче вылизывая каждую часть того божественного, чему он поклонялся ранее. Он воспламенял в голове старые желания, размазывал топливо забытых представлений о теле Хонджуна и поджигал. Хван оставлял рубиновые всполохи былой страсти укусами, сжимал сильнее бёдра того в ладонях, лицезрел ответное «я на всё готов». Ему не нужно было разговаривать с Кимом, не нужно было вести бессмысленные разговоры и оттягивать время, давая тому привыкнуть. Потому что от него требовалось подчиниться его вожделению, получить его тело и довести до наслаждения. Ничего больше.       Хёнджин перевернул его. Лицо Хонджуна вновь устремлялось к простыням, нос утыкался в перины, спина с незажившими поцелуями чужих мужчин представала перед Хваном. Он не обратил на это внимания, продолжая блуждать руками по мягким половинкам, оттягивать их. У Хонджуна не держали колени, ноги разъезжались от ощущения ледяных пальцев на разгорячённой плоти. Хёнджин опустил голову и обвёл языком сфинктер, чувствуя, как Хонджун невольно подался ему навстречу, прося о большем. Он склонился к кольцу мышц: поцеловал, укусил, проник языком внутрь, чувствуя влажные горячие стенки, сжимающие его орган. Хонджун привык к сексу, привык к ненужным ласкам других, но ярко откликался на каждый жадный виток языка, ублажающий его в самом интимном месте. Только потому что это Хёнджин, только потому что это делает с ним именно он.       Возбуждение океаном скапливалось внизу живота, а член болел от прилившей крови — нужно больше. Он открыл рот в немом стоне, впиваясь зубами в ребро ладони, но из горла всё равно вырвался низкий, отчаянный стон, когда Хёнджин начал его мокро вылизывать. Ким чувствовал поджимающиеся пальцы ног, когда кончик языка обвёл края ануса по кругу, прежде чем снова влажно толкнуться внутрь. Хёнджин протолкнул внутрь фалангу большого пальца, из-за которой Хонджун резко выдохнул, не в состоянии вырвать из груди слова и сфокусироваться на складках простыни с каплями его слюны. А после тот вынул большой и вставил два пальца, туго входящие и обхватываемые узкими стенками. Хонджун простонал, обессиленно положив голову на кровать и больше не желая пытаться посмотреть на Хёнджина, ведь это слишком. Он не готов видеть его прекрасное накачанное тело, острый взгляд, скользящий по всему Хонджуну, и его же пальцы, проникающие глубже.       — Блядь, — прошипел Хёнджин, вынимая пальцы и не имея никакого желания растягивать неизбежное. Он опустил руку на твёрдый член и насухую направил его в Хонджуна, погружаясь почти до основания.       Ким от этого вскрикнул.       — Я тебя ненавижу, Ким Хонджун, — за то, что поддался этим змеиным чарам, за то, что позволил ему остаться здесь больше, чем на час. Хонджун не имел понятия, как ему реагировать на слова мужчины, и ничего не отвечал, продолжая слушать с затаившимся дыханием. — Уходи сразу же.       Хонджун попытался повернуть голову, чтобы видеть в глазах Хёнджина этот ледяной холод речей, но его попытку тут же пресекли, когда широкая ладонь вжала его лицом обратно в простыни. Хван наклонился вперёд, нависнув над мелко дрожащим Хонджуном, одной рукой придерживая влажную талию, а другой сильнее надавливая на голову в желании раскрошить череп. У него ненависть мешалась мазутом с существовавшей раньше любовью, у него агрессия так и шептала сделать больно за столько же боли в ответ. Хёнджин не мог любить, не так. Он издал сдавленный стон, когда заполнил Хонджуна, входя до самого основания, а у старшего в глазах блестящие созвездия, во внутренностях кромешная тьма страха. Его бросало в дрожь не от наслаждения чувством наполненности, не от расцветающего возбуждения, а от одной только мысли оказаться брошенным им. Хонджун скулил, зажимал ладонями рот, совсем не мог сконцентрироваться на прерывистых, быстрых, грубых движениях мужчины. Хёнджин совершал фрикции, вбиваясь в хрупкое тело до простаты, и сильнее сжимал кожу в руках. Его не беспокоили ощущения Хонджуна, его блаженство, его стоны. Он проникал глубже, обнуляя эмоции до железа, и делал всё автоматически, машинально. Хёнджин не желал придавать этому сексу ценность, ведь он был значим только для Хонджуна.       Хёнджину он не нужен: ни его тело, ни душа.       Хонджун промычал, впился ногтями во внутреннюю сторону ладоней и выгнул поясницу, когда Хван задел членом чувствительное место.       — Медленнее, — выдохнул Хонджун, но его просьбы не были услышаны, и Хёнджин двигался всё так же, — пожалуйста, — у Хонджуна от чужих движений выступили слёзы, внизу живота тянуло сильнее и капли предэякулята мазались о простыни, оставались уродливыми пятнами.       Ким был уверен — Хёнджин выкинет постельное белье, выкинет из квартиры и его самого. От этого желалось сорвать голос, ползать на коленях перед Хёнджином, молить не делать так с ним и оставить подле. Хонджун был бы кем угодно для него, Хонджун бы сковал себя в золотистые цепи для него, но Хёнджину он совсем не нужен. Потому старшему нужно смириться, сжать зубы до крови, втравливать в выражение лица высокомерие, в голос шипы обмана. Хонджуну необходимо показать, что ему хорошо без Хвана, когда это не так. И даже если его сознание было забито мыслями о нём, пальцы кололо от нехватки прикосновений к мужчине, всё внутри жаждало его, Хонджун этого больше не покажет.       Ему нельзя падать ниже.       — Уходи, — Хёнджин кончил, в ту же секунду вынимая член и оставляя белёсую сперму на ягодицах Кима, — предлагай своё тело властям, но не приближайся к территории группировки.       Больнее пуль.       — Иначе я убью.       — Ты уже убил.       Хонджун отвернул голову в сторону панорамного окна. Он смотрел на замыленные огни сверкающего города хрустальным взором, ощущал, как скопившиеся очередные слёзы в чёрных глазах, что медленно скользнули по белоснежному лицу, стоило ему невольно моргнуть. Ему было тяжелее всего снять отлитые из стали оковы с ног, разорвать цепи у шеи и подняться со своего места, осознать, что есть он, что нет его — Хёнджину безразлично. Хонджуну нужно было навсегда уничтожить мужчину из души, раскрошить до мельчайших частиц очертания его острых черт, его тень. Хёнджин отстранился от него, отошёл в другую комнату и больше не желал смотреть на разбитое тело Кима, решив заняться делами группировки. Хвану некогда возиться с Хонджуном, собирать останки его чувств и быть рядом, когда его ждёт дивный мир. Он сделал всё, о чём просил Хонджун, и не собирался погружать на его голову цветочный венок из лживых обещаний, примерять на себя лицо другого человека и просить остаться, когда уже прогнал.       — Власти Кемера продавали людей низшего происхождения, — прохрипел Хонджун, замирая на виде Саде, и Хёнджин внезапно вслушался в его речь, однако не прекращал держаться от него на расстоянии, — держали скотом. Поедание людей, у которых за спиной нет богатства, влиятельных союзников или среднего уровня достатка считалось нормой, а я был одним из тех, кого готовили на съедение.       Хван никогда не слышал его истории. Сонхва не имел понятия всех подробностей личной жизни Хонджуна, как именно он попал в Элем, потому никогда и не делился этим с Хёнджином. И раздобыть информацию о Киме было за гранью возможностей человека правительства, и узнать у него самого неосуществимо. Ведь Хонджун отбивался от присутствия Хвана, сбегал как можно дальше и всегда огрызался на желание мужчины стать для него ближе. Сейчас Хонджун сам рассказывал, а Хёнджин не мог прослушать.       — Из-за условий содержания случился всплеск смертельной болезни, — Хонджуну было больно вспоминать то время, но все слова лились из него в последний момент, прежде чем он покинет эту страну смерти, — множество людей погибло, их тела скидывали в ямы, здоровых поедали как можно скорее. Как только на мне оказалась метка непригодного для поедания, я также оказался в том месте, однако смог сбежать. Господин Чхве Сан был единственным человеком, сбежавшим из роскоши и боровшимся за права… корма. Я начал сражаться вместе с остальными людьми Элема за справедливость, я брал в руки оружие и выбивал мозги всех тех, кто когда-либо желал увидеть мою голову у себя на тарелке. И страшнее было не то, что мы не победим, а то, что этот Ад никогда не закончится. И так и случилось. Людей продолжают есть, но теперь это вышло за рамки одного слоя населения. Теперь в Кемере есть одичавшие, пожирающие любых, лишь бы не сгинуть от разрушающего рассудок голода. Эту истину Кемера скрывали многие, эту истину никто не говорил.       Остальные слова старшего проплыли мимо ушей, потому что Хёнджину на одноразовый телефон пришло уведомление. Он тут же отыскал его в кармане брюк, включил экран и нажал на пришедшее сообщение от Рави:       «Мы нашли создателя ультрамарина».       «Кто?» — Хёнджин тут же напечатал ответ.       «Ким Хонджун».       В сознании ничего больше не кричало, кроме «ты, оказывается, не только ноги раздвигаешь».