предельная бесконечность по контуру моря

            Море — предельная бесконечность. Синее, с грязным зелёным отливом, в тумане под серым небом, не поймешь даже безоблачное оно или совершенно наоборот, слишком уж облачное. Предгрозовое. Или предапокалипсисное. Существует ли вообще понятие апокалипсиса здесь? Или это уже его результат?       Песок грязный, мокрый, будто море пропитало в этом месте всё. Будет ли воздух частью этой синевы тоже? Или оно всё же зелёное? Вроде и не песок даже, может галька. Ни веток, ни волн, ни звука. Нет ничего яркого, особенного в нём ничего тоже нет. В нём ничего нет. Или есть уже слишком много всего. То самое изобилие радужных соцветий, при смешивании которых остаётся только грязное пятно, что больше никогда не вернётся к прежней радости.       Серое море, как на картине, но более живое, хоть и слишком мёртвое для понятия живого. Да и саму картину с такого моря писать было бы намного проще, и не только потому, что оно такое бесцветное, прозрачное. Оно совсем не двигается. Воздух здесь стынет так же, как и космическое ядро по мнению Анаксагора¹. Никакого запаха, даже того, который обычно впадает в ассоциации по одним лишь черным буквам по белому листу, механического почерка печатной машины «море».       И что он может здесь видеть тогда? Каждый раз небесно-голубая макушка, короткостриженая. Кстати очень странно колышимая, пряди взлетают с легкостью, так же нежно и грациозно опадая. Словно от нежного бриза, но ветра же здесь нет. Белые одеяния, которые такой же бесцветностью по бесцветному фону даже не разглядеть. Футболка, платье или обычные лоскуты, больше похоже на вариант третий. И всегда он своими легко улыбающимися глазами смотрит в это море.

Выглядит таким же мёртвым.

Всегда поворачивается. Медленно, грациозно. И глаза эти чёрные, глубокие. Он холодный. Он пустой.

      Но он здесь всё, что здесь нужно.       Странный и жутко спокойный, но внешне прекрасный. Красивый и уродливый. Всегда поворачивается и улыбается. Чему он всегда улыбается? Всегда по-доброму, ласково. Так, будто он ждёт здесь эту предельную бесконечность времени и, наконец, передаёт всю эту тяжесть ожидания мне. Красивый, но уродливый, что он делает здесь? Видимо не дано понять, вариант только один, выходящий в неизвестность. Потому что как только он улыбается, море возгорает. Начинает жить. Поднимается ветер, сильный, ураганный. Волны, сравнимые с цунами, но не воды, лавы. В глаза летят листья и ветки, сначала сухие, потом горящие, по всему ползут тараканы, бесстрашно, словно огонь — их ареал. Краснеет небо, горит тоже. Облака, подобно подожжённой вате, сворачиваются в черный уголь, падают ненужными здесь больше. Оно умирает, теперь, видимо, по-настоящему. Но он всё ещё стоит. Я знаю его имя, я кричу ему: «Беги!». Но он улыбается. Так же пусто, но более устало. Он плачет, улыбаясь. — Уходи, прошу…       Он горит, но не живой плотью. Горит подобно бумаге. Медленно. Подобно пластику. Горит с запахом, сминается, пепелится, но лицо его остаётся нетронутым даже малейшим искажением. В последствии просто стираясь. Человека здесь и не было.       Он не жил, он не горел. И я его не помню больше. Но почему помнил? Я вижу его здесь и знаю о нём всё, но после у меня ничего не остаётся.       Лава всё ещё плещется, ветки, уже наделённые шипами-иглами, заставляют жмуриться. Я сам уже такой же красный, истекающий кровью, идеально вписывающийся в общую картину. От этого некуда прятаться. Нельзя кричать, нельзя думать, нельзя предотвратить, я не вижу никаких выходов из ситуации. Я не нахожусь в своём сознании здесь, но я понимаю себя и без этого. Я буду делать здесь то, что за меня захотят сделать. Видимо кто-то из здешних покровителей изрядно устал издеваться над ним и второй жертвой был призван я. Может именно поэтому мне здесь так рады? Если это, конечно, можно назвать радостью. Я хотел бы видеть, как он радуется искренне.       Я не могу видеть здесь даже малую часть себя в невозможности двинуться. Хотя существует ли здесь это «я» вообще? Всего лишь пыль, отколовшаяся от атомов, так сильно желающая быть хоть кем-то для вселенной, оттого и настолько истошно выдающая себя за сознательную материю. Антагонист или протагонист? Кто я? И кто он?       Здесь просто есть это море. Лава. Отчаянно плещущаяся, видимо хочет забрать и меня тоже, но зачем? Ведь выживание за счёт чужого страдания выход неправильный, если здесь вообще существует понятие правильности по меткам человеческой гуманности. Хотя и она здесь, вероятнее всего, мыслить за себя не может. Или же я её так нагло обесцениваю. Может эта лава тоже часть него. Может всё здесь — он.       Никогда не видел себя со стороны здесь, но чётко осознаю себя как существо достаточно эволюционировавшее для звания человеком. Да и он же видит во мне кого-то, чтобы мне вот так улыбаться. Он ведь тоже знает меня.       Я и перестал пытаться сделать с этим апокалипсисом хоть что-то. Мне и не стоит пытаться. Или же он и хочет того, чтобы я делал хоть что-то? Мог бы и дать мне какую-нибудь возможность тогда, сам ведь тоже ничего так и не сделал кроме своей улыбки и гибели. Так своеобразно толкаешь меня? Преподаёшь жизненный урок, да? Чем я заслужил это всё с твоей стороны? Мне страшно пытаться. Страшно быть здесь и умереть здесь тоже страшно. Я ведь умру здесь так же, как и он, но он всегда возвращается и никогда не меняется. Умирая каждый раз и возрождаясь сразу после он никогда не теряет и тысячной частицы себя, что если я растворюсь здесь и больше никогда не смогу вернуть себе и эту тысячную частицу? Наверное эта тысячная частица от меня — миллисекунда какой-то мысли. Даже не успеешь уловить звучание гласной.

Могу ли я вообще назвать себя живым здесь? Наверное, всё это не так и важно.

      Я не чувствую боли, мне ведь совсем нечего делать здесь после того, как он сгорает. Наверное я перестаю чувствовать и думать с его гибелью. Или я и до неё не мог? Я перестаю существовать без него, как мы связаны этим? И почему тогда я всё равно обязан оставаться здесь без него, если я здесь только для него? Что мне делать здесь без него? Я поражён и обездвижен. Я сдался, истекая кровью и окончательно запутавшись в своих вопросах, на которые не стремлюсь получать ответов. Но даже с моим белым флагом ничего не изменится. Безразличие этого места падает на существование разума здесь куда более тяжело, чем мировой экономический кризис². Отличие мира от меня в том, что ему нужно лишь счастье в купюрах. А я был бы счастлив, если бы он мог почувствовать счастье.       Ветер утихает, небо сереет. В принципе, яркая палитра лавы даже была лучше, чем эта зелёная лживая вода. Да, всё же зелёная. И всё, что мне осталось от него — запах жженого пластика, который, кажется, пропитал уже не только клетки моей кожи, но и каждую каплю этого моря. Почему он пахнет пластиком? Ни кожа, ни волосы обычного человека при ожогах любой степени не могут пахнуть так ярко, но этим запахом хочется дышать так сильно, будто есть в нём хоть какой-то остаток его души. Будто только таким образом я смог бы понять всё, что мне выдано здесь. Будто в какой-то из вселенных я могу быть им, но я слишком сильно ошибаюсь с таким предположением.

Будто в какой-то из вселенных он может быть создан только для того, чтобы возродиться в моих руках.

            Море — предельная бесконечность. Снова синее с зелёным отливом, снова под серым небом и за густым туманом. Галька, облака, воздух, которого здесь нет, всё на своих местах. Но на его белом месте теперь только чёрный уголь. И блеклая серебряная подвеска. Которой на его шее не было. И только сейчас я могу подойти к ней, никуда больше. Но не сразу, а каждый раз ближе всего на шаг. Один шаг здесь — точка. Точка среди этой предельной бесконечности, но всё равно ближе. Может всё это сон, как недостижимая мечта ценителя ювелирных изделий? Глупо, не имеет оно так никакого смысла.       Я растворяюсь с туманом, оставляя после себя чёрные перья, подобные тому его чёрному углю. Я ничего не чувствовал на своей шее.

Но среди этих перьев есть такая же подвеска.

      Резкий вдох и быстрый старт. Когда мозг уже включен, сам на себя возлагая ответственность, принимается успокаивать сердце и разум. Снова сон, и снова без продолжения. Снова только то, что уже было открыто, хоть и остаётся неизвестностью.