предельная бесконечность по контуру моря

      В 4:54 утра Сонхва получает удар от собственного сознания, распахивая глаза с невиданной резкостью, и с такой же резкостью вдыхая тошнотворные остатки гнилого моря, на которые где-то в глубине души отзывается вкус запёкшейся крови. И Сонхва искренне боится, но больше этого страха его топчет чувство панической тоски. Он?       Кто?       Тошнота цветёт в горле клочьями плесени, и Паку приходится вырабатывать надежду против паники, отчаянно торопясь в ванную, лишь бы успеть. Но, жмурясь в тёмной комнате, он давится всем тем, что имеет и теперь лишается всего этого в один момент, оставаясь посреди темноты наедине со всё ещё колотящимся сердцем. Пытается осознать, но не может соображать, опираясь плечом в леденящий кафель стены. Глаза проходятся по осторожной геометрии комнатной расстановки и невольно замечается, что темнота здесь не такая уж и тёмная, от льющегося мягкого, предрассветного мятно-голубого, с какой-то мимолётностью золотистых частиц. Свет идёт с кухонного окна, переливаясь по стенам и огибая углы, проходит по коридору и заглядывает сюда осторожно, будто бы пытаясь не наседать слишком сильно своей идеей успокоения. Создаёт ощущение чужого присутствия, пока Сонхва вслушивается в тишину, пытаясь прочитать произошедшее. Единственное, что слышится, это проезжающая мимо кухонного окна грузовая машина. Тут такое часто, ранний маршрут. Сонхва всегда было интересно, как рано водители начинают этот путь. Или они уже движутся к концу, проведя за рулём томительные часы, отсчитывая от самого вечера?       Ядовитый неоново-зелёный отсчитывает уже шестую минуту шестого часа и Сонхва не чувствует сна больше, шаркая стопами по полу, залитому предрассветом.       «Не следи за мной» — было единственным источником света в мраке комнаты в 3:31. Пришедшее сообщение от контакта, занесённого в список не более двенадцати часов назад.       Пак просыпается от своих мыслей только спустя минут двадцать, провожая взглядом первые появляющиеся на улице легковые автомобили, прячет лицо в ладонях, растирая кожу и мысленно подбадривая себя на начало дня, пока в недалёком глухом районе новостроек пролетает скорая помощь, сигналя о каком-то несчастье на каждую квартиру. Хонджун сгибается пополам в приступе выворачивающего кашля и успевает усмехнуться от мысли, что соседям стало не всё равно и карета подана его величеству. Звуки действительно останавливают свой эпицентр где-то совсем рядом, и Ким даже хмурится, вслушиваясь в шум через открытое окно. Доктора бегут в соседний подъезд, и Хонджун выдыхает облегченность, откинувшись к стене и морщась от боли в лопатках. Ответный удар, так сказать. Он сидит так, поперёк кровати, среди серости комнаты и тишины воздуха отсчитывая уже четвертый час. Проспав перед этим всего часа три.       Ядовитый неоново-зелёный отсчитывает уже шестую минуту шестого часа, и Хонджун бесцельно пялится в одну точку над рабочим столом напротив него. Маленькая рамочка со старым и чуть испорченным к низу полароидом, такой же маленький мальчик с удивлённым лицом. Пак Сонхва. И Хонджун уже который раз за эту ночь вспоминает его сообщение с предсказанием о простуде, усмехаясь снова и закрывая глаза, вскидывая голову к потолку. — Хён!       Множество взглядов, резко направленных за спину Сонхва. Визгливый и знакомый оклик хоть и недостаточно силён для того, чтобы заставить Пака повернуться на источник раздражения, но всё же обладающий некоторой энергией, способной его остановить. Сонхва лишь поворачивает голову градусов на тридцать, устремляя пустой взгляд куда-то в плинтус, но прислушиваясь к лёгкому бегу позади себя.       Нет смысла думать над тем, кто это, когда такое торнадо является эпицентром всей шумихи университета с того самого момента, как только Уён обрадовал своего любимого хёна и своего любимого ̶п̶а̶р̶н̶я̶ той самой «прекрасной» вестью о том, что поступил к ним тоже. Любимый хён и любимый ̶п̶а̶р̶е̶н̶ь̶ тогда закатили глаза с завидной синхронностью, готовясь к тем самым «прекрасным временам их жизни вместе! Вы что, не рады мне? Вам же без меня скучно!»       Что такое вообще это «скучно»?, думается Сонхва за секунду до того, как в его спину с лёту врезается чужое тяжелое тело, наваливаясь на плечи и ударяя в нос запахом тех самых сигар снова.       Сонхва знает, где Уён был и что делал только по этому запаху. И только по этому запаху может отдалённо чувствовать что-то намечающееся на горизонте его бытия. Может быть и что-то не совсем приятное. Конкретно для Пака.       В начале дня по пути на учебу Сонхва отдал Чону те самые джинсы, которые были любезно предоставлены Юнхо в тот самый день «икс», и, конечно, Уён был с Юнхо. И, конечно, с ними был Минги. Сонхва твёрдо решает не начинать разговор, ожидая этого от младшего, и потому давит в себе вопрос о том, как Минги чувствует себя после случившегося. Это не его дело.       Да и, видимо, всё более, чем хорошо, раз Уён такой счастливый или же дело в... — Угадай, кого ждут на вечеринке на следующей неделе?       Сонхва давится своими мыслями, отчаянно надеясь услышать в продолжении «всех, кроме тебя, хён». Но когда вообще боги были на его стороне? — У друга Юнхо и Минги день рождения, это и стало поводом. Правда, сам именинник праздновать не очень то и хочет, поэтому даже не факт, что он там будет, но это и лучше. Зато сколько людей за него порадуется!       «За него порадуется» в значении действительно хорошей и искренней радости за человека, или в значении радости вместо него, что является уже не совсем правильным? Сонхва многозначительно хмурится, выпрямляясь и с этим скидывая с себя лишний груз в виде запыхавшегося Уёна, который довольно быстро равняется со старшим и теперь увлечённо и воодушевлённо жужжит где-то под ухом, пока Пак концентрируется на тех чувствах, что должен испытывать человек в такой день его рождения.       В смысле день рождения без виновника? Это когда такие вообще проводятся?       Сонхва будто насильно окунают с головой в тот день, когда Уён, будучи его гостем на летних каникулах, сидел за столом напротив праздничного торта, смотря на горящие свечи через пелену сдерживаемых слёз. Так пусто и больно задувал их, даже не обратив внимания на то, что одна была потушена всё же накопившейся влагой. Сонхва жмурится, старательно выгоняя эти воспоминания из своей головы, пока на пластинке проигрывателя не начало крутиться то самое:       «Твой день рождения, Сан-и. С кем ты празднуешь его теперь?» — Я не пойду, Уён.       Младший закатывает глаза, цокая и останавливаясь посреди лестничного проёма, делясь своим раздражением с какой-то студенткой, что считала ворон, пока шла сзади и поэтому чуть не встретилась носом с чужой спиной. Чон отходит ближе к стене, и Паку приходится следовать за ним. — Ну давай, назови очередную причину. — А о чувствах того самого именинника кто-нибудь подумал? Его мнение вообще спросили? — Ты даже не понял, что это тот самый Хонджун, но ведёшь себя так, будто мы обидели самого сокровенного для тебя человека.       Секунда замешательства на лице Сонхва читается так же просто, как обычные сообщения об отмене занятий, но Пак действительно старательно прячет все свои изумления за показным безразличием, радуясь, что Уён позволяет себе отвлечься на происходящее за окном, обиженно дуя губы. То есть Сонхва правда приглашён на день рождения такой особы? Это что же такого надо в жизни сделать, чтобы аркан судьбы лёг таким образом? — Мне не важно кто это, Уён, я просто хочу понять степень вашей совести, чтобы поступать так. Нелюдимый человек никогда не хотел бы, чтобы его чувствами пренебрегали таким образом, а вы именно так и поступаете. Может, он просто хотел бы попить чаю с тортом в кругу своей семьи? — Так пусть пьёт, кто ему запрещал то? Я же говорю, что сам он и не придёт скорее всего, сам так сказал! Сказал, что ему всё равно! Почему мы не можем тогда решить это сами?! — Потому что мне не понятна причина твоей радости! Ты буквально говоришь о том, что такой человек положительного отношения к себе не заслуживает, но как только пошла новость о собрании заядлых тусовщиков в честь его дня рождения, так ты сразу готов прикинуться его лучшим другом! Какой, по-твоему, должна быть реакция на это со стороны?       Уён склоняет голову вбок, надменно поднимая бровь и смотря ровно в глаза, стараясь не выдать прямого интереса, но его показное равнодушие никогда не уверяло. Сонхва понимает, что совершил ошибку, которая будет стоить ему ближайшей спокойной жизни и делает глубокий вдох, чтобы расслабиться и звучать гораздо менее напряженно. — Я просто не хочу заявиться туда нежеланным другом друга его друзей. Может они хотя бы остановятся на ближайшем его окружении? Это всё правда неправильно... — Нежеланным? А мне что-то показалось, что вы уже подвязались хорошей такой ниточкой, хён. Дай-ка подумать почему... Может потому, что ты буквально кричишь на меня прямо в коридоре такого общественного места из-за каких-то его ещё вовсе не задетых чувств? Пак Сонхва? Вы ли мой спокойный, холоднокровный и рассудительный хён, способный задавить своим авторитетом одним лишь взглядом и дипломатической речью уровня просветлённого философа?       Конечно, Уён лишит его ближайшей спокойной жизни. Сонхва даже не понимает, на что можно было ещё надеяться, зная, что такая деталь мимо младшего не пройдёт никогда. — «Спроси у того Сонхва, пожалуйста, может ли он прийти снова? Хонджун спрашивал про него» - говорил мне Юнхо примерно часика два назад. Я ещё подумал, опасается тебя теперь, после того, как ты к нему типа приставал. А тут, оказывается, знаки внимания какие-то! — Какую же ерунду ты несёшь, Уён. Перестань. Всё, что нас с ним связывает — работа над его курсовой, просто потому, что никто ему больше помогать не захотел. — О, я знаю. И, кстати, почему-то даже не от тебя об этом узнал, но это, конечно, так. Просто к сведению. А тебе в голову не приходила мысль, что он больше ни у кого и не спрашивал?       Сонхва пробивает практически ощутимым физически холодом. И Уён теперь может видеть, как по щелчку пальцев взгляд старшего опасно щурится, линия челюсти поджимается и всё это выражение на его лице режет по коже металлом, посыпая свежую рану солью сверху. — Зачем ты пришёл ко мне говорить о том, где меня ждут, раз не имеешь и малейшего желания наблюдать моё присутствие там или моё общение с ним, хотя в нём ли дело? Что за приступы собственничества, Уён? Не ты ли ещё несколько дней назад гнал в мою голову мысль о том, как было бы здорово, будь я в кругу людей, с новыми знакомствами, дружбой и любовью? Что это теперь, будешь выбирать мне окружение по своим нравам? Запретишь мне общаться с ним? Мы в песочнице куличи строим или ведём состоятельную и образованную жизнь? Я стал моделью для его проекта в защите курсовой, мне плевать, кого он там ещё спрашивал, ведь если он увидел меня в этой роли, значит я подошёл и всё, почему тебе нужно двойное дно там, где его нет? Откуда нам знать, как работает взгляд фотографа? Если он разбирается, то, наверное, всё же имеет представление о том, кто ему нужен на его бумажках с картинками. Это достаточно убедительно для тебя? Или с твоей стороны помощь в курсовой выглядит как признание в любви и верности с кольцом на пальце и членом в заднице?       Уён такой напряжённости вынести не может, отворачиваясь обратно к окну и досадно выдыхая. Две напуганные первокурсницы чуть ли не пробегают мимо, склоняя головы так низко, как только могут, и Сонхва даже не сдерживает нервного смешка при их виде, ощущая себя тем самым монстром старшего звена, который держит в страхе всех ботаников и отбирает деньги у детей. Противное ощущение, на самом деле.       И только спустив пар накопившихся нервов, до Сонхва доходит, что на самом деле не так. — Уён-а, ты ведь хочешь мне что-то рассказать, да?       Чон обижен. Обижен всем тем, что на него вылилось, и от того лишь поджимает губы, отворачивая голову от взгляда старшего ещё дальше. — Чего ты так боишься?       Вот оно что. Сонхва прав, что подтверждается опущенной вниз головой и напряжённым выдохом Чона. — Хён, я виноват перед ним всю свою жизнь.       Взгляд Пака смягчается почти ощутимо на физическом уровне, но растущее замешательство и волнение в его глазах остаются напрягающими. Уён отворачивается к окну теперь всем телом, смотря в какую-то точку пустоты на сером небе, сжимая края подоконника своими пальцами. Сонхва решается подойти ближе, но нарушать границы комфорта не рискует, вставая к окну спиной, таким же образом находя для себя точку пустоты в стене напротив. Уён не любит говорить о своих чувствах с прямым контактом. Гораздо легче обойти смущение от внимательности чужого взгляда. Тем более, чем-то невидимым, но ясным крутится в воздухе предупреждение о тяжести предстоящего разговора. — Я знаю его чуть ли не больше, чем тебя, на самом деле, и тогда, когда начал встречаться с... Саном, да, я отобрал у него всё самое ценное на тот момент. — Уён кусает губы, бегая глазами по спортивной площадке за окном, чтобы отвлечься хотя бы на что-то и звучать немного более уверенно. — Хонджун всегда был таким отрешённым, знаешь. Юнхо и Минги сейчас заменяют ему Сана, Сан, в своё время, заменял кого-то из детства. Тем самым за всю его жизнь с ним дружило четыре человека. И чем дальше, тем меньше доверия к ним у него возникало. Юнхо сейчас часто говорит о том, что он не считает их своими друзьями даже, просто потому что боится лишиться снова. Хотя и заметно, что каждый раз радуется их компании. Понимаешь важность его друзей в его жизни? У него, вроде, и из родных никого нет больше. Только эти четыре человека. Всю жизнь. Но я... Не совсем об этом всём. Я боюсь, что теперь он захочет отомстить мне через тебя.       Пауза, отданная Уёном специально для анализа ситуации старшим затягивается. И Сонхва даже не успевает заметить, как Чон скопировал его позу, только наклоняясь вбок, чтобы разглядеть, что у Пака отражается в глазах. — У тебя сейчас брови уползут на кончик носа, хён. Мне рассказывать дальше? — Мне казалось, ты пришёл к более менее логическому выводу, так что теперь остаётся только причинная следственность.       Сонхва выпрямляется и Уён следует его примеру тоже. Вообще-то последняя пара ждёт их присутствия уже минут пятнадцать, но это почему-то волнует Пака в последнюю очередь сейчас. — Сан же не встречался с ним? — Господи, ты меня слушал вообще? О чём ты говоришь?       Уён с лёгкостью бьёт старшего по плечу, закатывая глаза, но улыбаясь. Сонхва же усмехается, чувствуя облегчение от того, что всё не лишком тяжело, раз Уён смог спустить такое на шутку. Всё же намного лучше видеть его с улыбкой, чем с пустотой, как несколько минут назад. — Хонджун не из тех, кто будет интересоваться кем-то просто так. А то, что он уже спрашивал про тебя что-то и, о боги, вообще сам к тебе подходил с просьбой, это что-то совершенно из ряда вон выходящее. Это, типа, всё равно, что ты сейчас подошёл бы ко мне со слезами на глазах, встав на колени и просясь на тусовку.       Теперь Сонхва щипает столь сообразительного фразеологиста где-то за бок, жмурясь от резкого визга на таком близком расстоянии. — Хочешь сказать, что я выгляжу как человек, который способен повестись на что-то такое? Я, если что, за восемь этих самых раздражающих и ужасных лет бессовестного манипулирования и эксплуатации не отказался от тебя ни разу, и ты всё ещё хочешь сказать, что я способен на что-то настолько жалкое? — Кто знает, чем он тебя там завлекать будет. — Пока что только тем, что он умеет разговаривать. И то дёргаясь так, будто я в любой момент его зарежу. — О нет, ты бросаешь меня!       Сонхва улыбается, позволяя себе расслабленный вдох и медленный выдох, только вопросы в голове продолжают расти с неплохой такой прогрессией. Что Хонджун мог спрашивать про него? Каким образом Уён «увёл» у него Сана? Где его родные? Почему Ким теперь не верит в какие-то отношения между людьми и почему его дружбе не везёт раз за разом? Проклятье, что-ли? — Я думаю, как художник-постановщик я могу подкинуть вам пару идей для создания нового слова в тенденциях профессиональной фотосессии, если вы ещё не определились с этим, — Уён расслабляется довольно резко, в то время как Сонхва ещё роется в остатках своих предположений, но всё же решает оставить это на потом, например, на ночь, — не то, чтобы я хочу помогать этому твоему Хонджуну, просто вдруг пригодится.       «Хочет, и этим же хочет попробовать наладить хоть что-то». — Я не знаю, какие у него есть идеи на этот счёт. Всё, что он сказал — это что-то под водой. — Это то есть тебя под воду? — Да. — Это что за добровольное утопление? — Надоело вот с тобой жить, пришлось идти на крайние меры.       Младший выразительно цокает, закатывая глаза и резко опираясь боком о подоконник, вытягивая губы трубочкой и складывая руки на груди, оглядывая Пака с ног до головы оценивающим взглядом. — Смотри, короче было бы неплохо взять в расчёт твой тон кожи, цвет волос и глаз, чтобы детали местности могли подчеркнуть твои. Я бы не советовал брать обычные такие голубые чистые бассейны, потому что это мало того, что банально, так ещё и глазавыкалывающе. Ну, я про этот вот яркий голубой, о нём вообще не думайте, гораздо лучше, если это будет...       —...и вообще будет здорово, если такой холодный контраст будет подчеркнут чем-то совершенно противоположным, костром, например.       Хонджун не посещал занятия пару дней, и на следующий пришёл ещё более нервным и раздражённым, чем был во время последней их встречи.       После разговора с Уёном Сонхва был в поисках каждую минуту, наивно высматривая синюю макушку среди сотен проходящих студентов так, словно в жизни он видит только синий цвет, и все остальные для него — грязная серая мешанина. И когда им всё же становится суждено встретиться, ориентиром выступает вовсе не синий в серости. Хонджун нашёл его сам тихим окликом откуда-то сзади. Всё ещё немного болезненный, но в целом даже как-то более уверенный и воодушевлённый. По крайней мере до того момента, пока Сонхва не начал свой монолог.       Пак даже не замечает того, как начинает делать вещи, которые ранее никогда не делал; всегда сначала отстранённо выслушивал проблему, чтобы через её анализ после прийти к достойному выводу — радостной улыбкой и резковатой речью теперь начинает сам, сбивая с толку только что подошедшего Кима. Видимо, даже Хонджун уже успел привыкнуть к чужому самоконтролю. Потому что его удивление могло чётко видеться в воздухе по всему этажу университета.       И когда Сонхва уже успевает успокоиться, Хонджун оглядывает все мелочи в каждом предложении скептически, брезгливо изгибая брови и смешно дёргая верхним уголком губы, чтобы, вероятно, показать своё недовольство ещё более явственно. Пак на такого рода провокации не ведётся, доводит свою, вернее даже Уёнову, мысль до конца, смотря прямо в глаза напротив и даже замечает в них некоторый интерес на мгновение, уже готовый улыбнуться своему успеху. Только вот Ким замечает за собой пробой в контроле, сразу же пресекая всё это решением прервать хоть какие-то исходы от этой встречи. Хмурится, на полуразвороте бросая тихое «мне не нужна эта помощь» и уходит. И от былой радости у Сонхва остаётся лишь ядрящее раздражение, которое в принципе скрыть гораздо сложнее, чем радость, но почему-то радость видеть Хонджуна снова у Сонхва просто ничем не перебивается. А вот раздражение перебивается глубоким вдохом, медленным выдохом и преследованием своей цели дальше.       Слабо ловит за рукав рубашки первый раз, когда Хонджун с лёгкостью дёргает рукой, избавляясь от хватки и сильно хватает за запястье второй раз, злостно сверкая глазами, но сохраняя внешнее ледяное спокойствие. Стальное спокойствие. Самым краем лезвия ножа у натянутой на шее кожи, потому что Сонхва очень страшен в гневе. И когда Хонджун поворачивается на раздражитель с резкой и опасной улыбкой, высоко поднимая подбородок и скрывает эту эмоцию за серьёзностью и хмуростью, Пак теряется в происходящем. Потому что впервые не может прочитать ни одного намерения в лице напротив, в итоге так же поднимая подбородок и молча смотря в чужие бездонные морские, пустые глаза.       Хонджун вырывает руку вновь и опускает голову первый, потому что преимущество явно на стороне того, кто смотрит вниз. И так уж вышло, что это сторона Сонхва. — Если вы такие умные, что держите меня за глупого, то боюсь вас расстроить, но хотя бы в цветовых гаммах я просвящён. И это я ещё не говорю о том, что помимо этого во всех ваших советах куча банальщины, которую я учёл ещё до того, как предложил тебе всё это. Передай Уёну, что его дизайнерство я знаю на том уровне, на каком это необходимо для любого фотографа и за свою работу смогу постоять без посторонней помощи. — Ты ведь просто не умеешь принимать это, и тем более благодарить за это. — Потому что мне его благодарить не за что.       Сонхва сложно, потому что Хонджун сложный. И если Сонхва может резать кожу на шее взглядом, то у Кима на это есть свой речевой метод. Который, к сожалению, перенимает предыдущее преимущество на свою сторону. — В этом сейчас нет смысла, потому что я не хочу портить с тобой отношения, Сонхва, в моём положении это будет совсем невыгодно и... — Сонхва-хён для тебя, Хонджун.       Хонджун резко поднимает взгляд обратно на спокойное лицо старшего и скалится снова. Преимущество было возвращено на своё место. — Только если ты сам не хочешь их испортить. — Ни в коем случае. Просто формальность. — Я думал мы хотим сойтись на отношениях свободных от формальностей. — Успокойся на этом, потому что ещё рано.       Хонджун откидывает голову, в сторону, широко улыбаясь и хрипло кашляя, быстро облизывая губы и возвращаясь к диалогу теперь с азартной улыбкой. И Сонхва улыбается тоже, потому что прогадал теперь хоть что-то из его манер. Это игры за лидерство. — Ладно, не важно, осталось не так много времени. Я надеюсь, ты понял свою ошибку и постараешься исправить это, прежде чем навязывать мне свои мнения, касательно ситуации, в которой я явно разбираюсь лучше. — Законная свобода в словах и мнениях меня мимо не обходит. — Я хотел сказать, что концепт готов. И в ближайшее время работать там не с чем, по крайней мере тебе. Ждём холодов, далее смотрим по ситуации. — Так это всё же холода. — Думай что хочешь, я сказал, что мы больше к той теме не возвращаемся. Пожалуйста, не меняй цвет волос и держи форму, это важно для того, чтобы я не терял концентрацию. — Понял тебя, это всё? — Думаю да. — Точно ничего больше? — Чего ты ждёшь?       Хонджун возвращается к прежнему раздражению, пока Сонхва отрицательно мотает головой, при этом вспоминая о приглашении на день рождение младшего и фразу «Хонджун спрашивал про него». Но гораздо более тактичным выбирает молчание, и поэтому Ким бросает рваное прощание, отворачиваясь и торопясь по каким-то своим делам. — Одевайся теплее, Хонджун.       Хонджун поджимает губы, ускоряя шаг.