The ABC love song

— Готово, Грейнджер? — в глазах Панси появляется хищный блеск, как и всегда, стоит ей что-то задумать. Драко узнаёт этот блеск и зябко ёжится. — Обижаешь, Паркинсон! У Гермионы в руках пузырёк с бесцветной жидкостью. Она готовила это зелье по всем правилам. Не забыла ничего: злагоглазки, эссенция белладонны, растёртый в мельчайший порошок лунный камень, свежайшая желчь броненосца. Сложнее всего оказалось достать перья болтрушайки. Они собрались в общей гостиной восьмого курса на Вечер Откровений. Прийти рискнули не все. Далеко не каждый готов поведать во всеуслышание свои секреты, выставить на обозрение обнажённую душу. В основном здесь представители Гриффиндора и Слизерина — двух извечных факультетов-соперников, только теперь, после войны, соперничество это как-то поутихло. Все они тихонько зализывают раны, собирают осколки своих разбитых жизней, пытаясь сложить новую мозаику. ***** — Каждый из вас вытянет из шляпы кусочек пергамента с именем человека, которому вы сможете задать любой, абсолютно любой интересующий вас вопрос. Человек, которому вы задали вопрос, обязан будет на него ответить, как бы стыдно или тяжело ему это ни было. Если вы не готовы к такой откровенности, можете уйти прямо сейчас, — объявляет Панси. Переглянувшись, встают и покидают гостиную Лиза Турпин и Сьюзен Боунс. — Но прежде, чем мы начнём, — добавляет Гермиона, — я капну в ваши бокалы по три капли Веритасерума. И у вас всё ещё есть возможность уйти сейчас. В гостиной повисает такая тишина, что слышно чьё-то нервное сглатывание. Один за другим встают и уходят Терри Бут, Энтони Голдстейн и Теодор Нотт. Теперь их остаётся шестнадцать: четырнадцать восьмикурсников, Джинни Уизли и безмятежно улыбающаяся Луна Лавгуд. ***** Кто и в каком порядке будет задавать свой вопрос, решает жребий. И первым честь выпадает Невиллу. Человек, которого он должен вызвать на откровение — Ханна Эббот. Эта милая тихая хаффлпаффка давно нравится застенчивому Невиллу. У него хватило мужества выступить с пламенной речью против самого Волдеморта, не дрогнув, расправиться с гигантской жуткой змеёй, но признаться в своих чувствах девушке гораздо, гораздо страшнее! Невилл мучительно краснеет, глядя мимо Ханны, и мямлит: — Э-э, какой… какой у тебя любимый предмет, Ханна? — Гербология, — чуть слышно отвечает Ханна. — И мой тоже, — полыхает щеками победитель змей. — О, Салазар! — закатывает глаза Панси. — Лонгботтом, сколько тебе лет? Одиннадцать? ***** Драко так нервничает из-за предстоящего испытания (Мерлин знает, кто и о чём вздумает его спрашивать!), что, услышав своё имя, задаёт Симусу Финнигану первый пришедший в голову вопрос: — В каком возрасте ты научился летать на метле, Финниган? Симус расплывается в ухмылке, понимая, что избежал возможных позорных откровений, но не лишился шанса вызвать на эти самые откровения кого-то другого. — Теряешь хватку, Малфой! — веселится Джинни. Панси разочарованно стонет. — Драко, ну в самом деле, что за тупые вопросы! — сердится Блейз. Уж он-то не упустил бы возможность вытрясти какой-нибудь грязный секретик из горячего ирландского красавчика! Луна мечтательно интересуется у Невилла, учитывает ли он траекторию сезонных перемещений чизпурфлов при выращивании бубонтюберов. Теперь стонут уже все. Когда очередь переходит к Панси, её глаза загораются дьявольским огнём. — Гре-э-эйнджер, — ласково обращается она к Гермионе, — все мы знаем, как ты любишь учиться, осваивать новые заклинания, верно? Так поведай же нам, Грейнджер, на каком курсе ты ознакомилась с чудесными заклинаниями, которые волшебники используют в… — Панси выдерживают эффектную паузу, прежде, чем нанести удар: — в постели? Гермиона бледнеет, затем краска приливает к её щекам. — Оу… я… — она отчаянно желает остановиться, но Веритасерум бурлит в её крови, вынуждая выпалить: — На четвёртом! В теории! — добавляет она, прижимая руки к горящим щекам. Раздаётся общее восторженное: «О-о-о!» — На четвёртом! — взвизгивает Рон. — Мерлина ради! на четвёртом, Гермиона?! — В теории! — беспомощно оправдывается Гермиона. Однокурсники безжалостно гогочут. Когда все немного успокаиваются, Лаванда спрашивает Гойла: — О чём ты мечтал в детстве, Грегори? — Я? — обалдело переспрашивает Гойл, но тут же, покраснев, выдаёт: — Я всегда мечтал петь в Хогвартском хоре. Ну, то есть… Мы с Винсом об этом мечтали… Воцаряется неловкая, давящая тишина. Слизеринцы никогда не упоминают имя Крэбба, словно по какому-то негласному договору. Слишком страшно. Слишком больно. Миллисент Булстроуд внезапно сердится на Лаванду, невольно всколыхнувшую такие болезненные воспоминания своим вопросом. Она в упор смотрит на шрамы, оставленные Грейбеком на кукольном личике Лаванды, и выкрикивает свой вопрос: — Каково это: больше не чувствовать себя безупречной красоткой, Браун? Гриффиндорцы возмущённо ахают и вскакивают с мест. Лаванда останавливает их взмахом руки: — Я отвечу! Раньше я очень боялась потерять свою красоту. Переживала из-за каждого внезапно появившегося прыщика, подолгу изучала Чары Гламура, даже пробовала пользоваться магловской косметикой. Но теперь, когда всё это случилось со мной, мне больше ничего не страшно. Я знаю, что эти безобразные отметины — часть меня, моей жизни, моей истории… И тот, кто по-настоящему полюбит меня, сумеет разглядеть мою красоту даже за уродливыми шрамами! — Вау, детка! Пойдёшь со мной в Хогсмид в следующую субботу? — приглашает впечатлённый Блейз. — Кажется, сейчас не твоя очередь задавать вопрос, Забини! — смеётся Лаванда. Остальные, облегчённо выдохнув, смеются тоже. Блейз посылает Лаванде воздушный поцелуй. ***** Настаёт очередь Гарри, и он, прочитав имя на своём кусочке пергамента, поворачивается к Панси. — Что, Поттер, — мрачнеет та, — хочешь спросить, почему я была готова выдать тебя Тёмному Лорду? — Нет, — удивляется Гарри, — уверен, у тебя были свои причины, и я не собираюсь выяснять их. Я хочу спросить тебя, Паркинсон, почему ты дружишь с Драко? Почему считаешь его своим лучшим другом? Драко вздрагивает, как от удара, услышав своё имя из уст Поттера. Во что играет этот Шрамоголовый? Какого боггарта ему потребовалось узнать, хороший ли Драко друг? Разве у него не было шанса убедиться в этом самому? Теперь Драко больше не хочет быть его другом. Он слишком давно понял, что влюблён. Влюблён глупо, отчаянно и, разумеется, абсолютно безнадёжно! — Драко и я… — слышит он срывающийся голос Панси. Веритасерум подгоняет подругу, заставляя захлёбываться откровениями, — мы дружим с самого детства. Он самый лучший, самый умный, весёлый, ласковый, преданный… Он пойдёт на всё, чтобы защитить тех, кого любит. И я… я всегда хотела, чтобы он любил меня не просто, как друга. Салазар… — Панси с опустошённым видом прячет лицо в ладонях. Все потрясённо молчат. А Поттер в упор смотрит на Драко. Его лицо красное, глаза за стёклами очков лихорадочно блестят. Драко чувствует, что и его собственное лицо пылает, вот только оно, скорее всего, покрылось неравномерными пятнами, а разрумянившееся лицо Поттера настолько безупречно, что Драко, как никогда сильно, хочет поцеловать его. — Эгей, моя очередь! — вопит Симус, очевидно, желающий спасти Драко от этой пытки в благодарность за лёгкий вопрос. — Рон, — хищно скалится Симус, — о чём ты думаешь, когда Гермиона отчитывает тебя за ненаписанное эссе? Рон вспыхивает, перещеголяв краснотой своего лица, переходящей в оттенок бордо, Гарри, Панси и Драко вместе взятых. Он виновато смотрит на Гермиону, но проклятый Веритасерум не щадит никого: — Я думаю о том, что… что лучше бы… лучше бы вместо того, чтобы опять пилить меня… чтобы она мне с таким же рвением отс… Отточенным движением Гермиона мечет в лицо Рону мощное Заклинание Немоты. Рон давится словом, беспомощно открывает и закрывает рот. Все шокированно застывают. А потом со всех сторон раздаются смешки и восхищённые присвистывания. — Э, нет! — возмущается Панси. — Грейнджер, мы так не договаривались! Ты испортила всю игру! — В правилах не было пункта, запрещающего применять к отвечающему какие-либо сдерживающие заклинания! — парирует пунцовая Гермиона. — Ну, значит, этот пункт мы внесём сейчас! — едко говорит Панси. — С этого момента никто из играющих не имеет права препятствовать отвечающему озвучивать свои откровения. Рон беспомощно мычит, жалобно показывая на свой рот, но Гермиона и не думает отменять заклинание. Рон, смирившись, понуро рассматривает свои длинные ступни. ***** Между тем настаёт очередь Дафны Гринграсс, и все с интересом ожидают её адресованного Гарри Поттеру вопроса. — Итак, По-оттер, — растягивая слова в лучших традициях факультета Слизерин, осведомляется Гринграсс, — скажи нам, испытываешь ли ты сексуальное влечение к парням? Все снова ахают. Гарри, глядя в глаза Дафны, словно кролик на удава, медленно кивает. Драко шокированно распахивает глаза. — Серьёзно, Гринграсс? — сердито вскидывается Джинни, — Ты могла спросить у Гарри что угодно — как он на втором курсе победил грёбаного василиска, как он улетал на драконе, ограбив неприступный Гринготтс, как он обманул смерть, а тебя интересует только, нравятся ли ему парни?! — Ну да, а что? — спокойно возражает Дафна. — Ты-то, Уизли, давно знала ответ на этот вопрос! Наверное, именно поэтому у вас и не срослось с Героем. Сложно представить, что тебя можно было бы бросить по какой-то другой причине! Слизеринская лесть бьёт прямо в цель, и Джинни довольно вспыхивает. — Джинни, — спрашивает Дин, пользуясь тем, что подошла его очередь, — ты согласишься снова встречаться со мной? Веритасерум не даёт Джинни шанса чуть-чуть поломаться и понабивать себе цену, и вскоре счастливый Дин уже целует её, утянув к себе на колени. — Джинни, эй, Уизли! — возвращает её к реальности Панси. — Твоя очередь! — А мне как раз попался Дин, — смеётся Джинни, разворачивая свой комочек пергамента. Её губы припухли и блестят. Глаза ещё шальные от страстного поцелуя. — Думаю, что он ответит мне на все мои вопросы наедине. Парочка удаляется под одобрительный свист и аплодисменты. ***** — Дра-а-ако, — вкрадчиво тянет Блейз, — а не соблаговолишь ли ты поведать нам… не то чтобы у нас не было версий на этот счёт… Чьё имя ты выстанываешь, скрываясь за пологом своей кровати и тщательно наложив Заглушающее? Чьё имя ты выкрикиваешь, когда, эм-мм… здесь присутствуют дамы, а я всё-таки не столь невоспитан, как наш Рональд, чтобы произнести такое слово… Все краски покидают лицо Драко, и Гарри кажется, что даже инферналы на том жутком островке, где они побывали на шестом курсе с Дамблдором, выглядели здоровее. Бескровные губы Малфоя уже начинают шевелиться, в серых глазах плещется паника и отчаяние. По какой-то причине Драко очень не хочет, чтобы имя, которое он сейчас произнесёт, стало достоянием общественности. И Гарри тоже не хочет этого! Ведь пока Малфой не произнёс его, в сердце Гарри теплится крошечный огонёк надежды. А вдруг… Вдруг чудеса всё-таки случаются? Лишиться этой призрачной надежды слишком страшно, поэтому, пока с губ Драко ещё не слетело имя, Гарри накладывает на всех, включая себя самого, невербальный беспалочковый Конфундус. ***** Когда Драко выдыхает: «Гарри!», на него смотрят пятнадцать пар расфокусированных глаз. Вечеринка подходит к концу. Блейз взахлёб целует Лаванду. Гермиона уединяется в спальне мальчиков с Роном, очевидно, чтобы как следует отчитать за ненаписанное эссе. Невилл что-то увлечённо рассказывает трогательно краснеющей Ханне. Миллисент обнимает Грега, утирающего пьяные слёзы в тоске по погибшему другу. Но никто, ни один человек так и не может вспомнить, кто и о чём спрашивал Драко Малфоя! Гарри облегчённо вздыхает, позволяя робкому огоньку надежды теплиться в своей душе.