О чем молчат лягушки

      Жило-было на свете несчастное и кроткое чудовище.       Ах, ладно, не чудовище, а молодой вертопрах, и не несчастный, а очень весёлый и остроумный… Что, и так плохо?       Ладно, попробуем в третий раз. Жил-был на свете самец сороки, по совместительству хозяин Долины Призраков, и вот ему, всему такому красивому и пригожему, отчаянно не везло в любви.       Вэнь Кэсин печально вздохнул. Сказочник из него вышел ещё хуже, чем из отставной хозяйки борделя праведница.       Нет, он легко, с самой юности, почитай, находил тех, кто хотел хорошо потрахаться без обязательств. Вэнь Кэсин и не хотел большего, от него — тем более, все расходились довольные друг другом, пока…       Вот благие боги создали красоту мужскую и женскую на радость людям и миру.       А государство, чтоб его, создало законников и легистов. И таких прельстивых!       Началось всё три луны назад, когда в соседнем с долиной городке появился новый судья. Для разнообразия честный, а не продажный, и даже дела о сыновней непочтительности он ухитрялся разбирать так, что с помощью закона защищал отнюдь не жадных и сластолюбивых отцов со свекрами.       — Либо убьется, — сказал Вэнь Кэсин, прознав о таком чуде чудном, — либо покалечится.       И пошел знакомиться. Не может же быть, чтобы человек был настолько хорош, наверняка это либо умный интриган, либо обладатель тайных пороков.       Действительность, коварная женщина, взяла и щёлкнула Вэнь Кэсина по носу.       Начать хотя бы с того, что господин молодой судья оказался так красив, что оставалось лишь недоумевать: ну и где очередь желающих отдаться?       Кроме того, он оказался не только хорош собой до чрезвычайности, но и превосходно знал свое дело, и когда Вэнь Кэсин обратился в суд по сущему пустяку (он закинул пробный камень в сторону Пятиозерья), поднял прекрасные глаза и сказал:       — Сутяжничать с одним из глав Пятиозерья будет непросто.       — То есть господин судья не возьмётся?       — Отчего же, возьмусь. Но на жалобщика ложится оплата всех судебных расходов.       — За этим дело не станет.       — Хорошо. Скажу сразу, судьбу дела решаю не только я. Я вижу явные нарушения в том, что вы мне рассказали, и составлю жалобу… Но наш суд — лишь первая ступенька. В других местах могут не захотеть связываться с вами, жалобу будут терять, или находить нарушения в оформлении бумаг, или снова терять, или что-то ещё. Этот человек очень влиятелен, а суд — удовольствие на несколько лет. Предупреждаю также, что вас могут попытаться убить.       — Это меня не удивит. Моей смерти желают многие. Сколько?       Судья назвал сумму.       Вэнь Кэсин поперхнулся. Одно открытие дела стоило, как два его пао.       — Сколько?       — Сколько слышали. Правосудие нынче стоит дорого. Это только издержки и пошлины, а ведь есть ещё взятки и подарки. Проще нанять человека из Тяньчуан или Скорпионов, но последние мало того, что работают плохо, так ещё и обдирают нанимателя до исподнего.       — Не стоит. Я хочу, чтобы все было по закону. А за что такая пошлина?       — За то, что посадить одного из глав Пятиозерья стоит намного дороже, чем призвать к порядку, допустим, тех же нищих. Предупреждаю, если вы проиграете, то издержки той стороны также лягут на вас. Так открывать дело?       И все же судья был очень, очень хорош собой, и только ради повода видеться с ним Вэнь Кэсин согласился.       Судья протянул ему лист бумаги и образец.       — Тогда ознакомьтесь с формой и внимательно заполните заявление.       — А что будет, если я заполню невнимательно?       — Тогда благодетелю Вэню придется все переписывать. К слову, у вас очень красивый почерк… Если хотите, мы можем сразу направить жалобу в суд государя, но ответа придется ждать три с лишним месяца.       — И сколько это будет стоить? Или что я вам буду должен?       — Ни одного ляна. Просто я чувствую к вам расположение.       Этого хватило Вэнь Кэсину, чтобы воспарить в небеса.       Стоило ли говорить, что он стал довольно часто бывать в городке и обнаружил, что судья мало того, что прекрасен собой и хорошо образован, так к тому же любит и ценит поэзию. На все поэтические остроты Вэнь Кэсина судья отвечал столь остроумно, что тот впервые в жизни задумался, а не хочет ли он вещей более серьезных, чем развлечение на ночь.       Благо судья относился к нему с большой сердечностью и теплотой, стойко сносил переменчивый нрав, уважал хорошее вино и даже умел призвать к порядку Гу Сян.       — Как же так вышло, — спросил Вэнь Кэсин, поднимая чарку вина и любуясь прекрасным профилем, — что человек столь блестящих дарований оказался в такой глуши?       Шла уже четвертая чарка, и в ушах у них обоих приятно шумело. Судья улыбнулся столь печально и нежно, что сердце Вэнь Кэсина упало куда-то в пятки.       — Поссорился с отцом. Точнее, меня выгнали из дома.       — О! Да за что же?       — За привычку вести себя как равный и со своими, и с чужими. Ну и за напоминание отцу, что за подлость придется платить рано или поздно.       Недостаток у небожителя наконец нашелся: господин судья оказался ужасным, непочтительным сыном и очень плохим хорошим мальчиком. Вэнь Кэсин решил, что глупо упускать такую роскошную возможность — стоит развязать пояса встречи через три, когда Луна будет особенно яркая и полная. То есть, через неделю.       — О! А что сделал твой отец?       — То же, что и все. Утопил чужими руками ближайшего друга и его семью. Тот, однако, был ничем не лучше. Жена… чтобы спасти детей, жена убила себя и мужа. Я не стал молчать, получил по лицу и ушёл. Наследником стал брат.       Вэнь Кэсин не знал, что и думать.       С одной стороны, как человек очень плохой, он уважал людей достойных и хороших, которых слишком мало видел в этой жизни. С другой… Одно дело восхищаться чужим и недоступным благородством, и совсем иное видеть, что предмет твоих самых нежных чувств — впрямь не от мира сего и очевидно, что не жилец. Или, что того хуже, самый настоящий сумасшедший.       А раз так, то смысл распускать хвосты и рассчитывать на что-то серьезное?       — Это ужасно, — только и смог сказать Вэнь Кэсин.       — Я знал, на что иду. Тем более, все не так уж плохо. Бездетные тетушка и дядюшка с материнской стороны не только оставили мне наследство, но и предложили войти в их семью. Так что… если в столице мой отец лопнет от того, что совершил, я плакать не буду.       — Вы так сильно не любите и не уважаете отца?       — Ненавижу. Каждый из нас за все совершенные злодеяния платит собой или близкими, но я-то мужчина и сумел сбежать. У меня две младшие сестры, и что будет, когда отец неизбежно доиграется и влипнет в большие неприятности?       — Насколько большие?       — На всю страну. Отец возглавляет министерство внешней торговли и уже несколько раз терял чувство меры. Рано или поздно или его укоротят на голову, или в дом придут люди из Тяньчуан. Матушка умерла, а девочки? Им либо предложат яд, либо запытают до смерти, либо, — оскал на красивом лице стал почти волчьим, — продадут в бордель, будто это они совершали преступления.       — Вы говорите опасные речи.       — Да. И могу лечь за них на плаху. Но, молодой господин Вэнь, каждый уважающий себя человек должен однажды сказать: «Хватит», — и перестать жить по навязанным правилам. Иначе им всю жизнь будут играть, как мячом. Меня прокляли все друзья и знакомые, я никто… но со мной остались те, кто видит человека, а не занимаемое его задницей место.       После этого разговора Вэнь Кэсин вышел из дома судьи в легкой оторопи. Не верилось, что у кого-то хватило пороху жить, как хочется, а не как велели, и наплевать на вообще все.       Проспавшись, он неделю набирался храбрости для разговора, свернул в Долине парочку шей, поехал в городок…       И обнаружил возле дома судьи груженную женскими вещами телегу.       — К господину приехали сестры?       Высказал он первую и самую очевидную мысль.       — Не сестры, — ответила ему рослая служанка с радостно сверкающими глазами, — наша барышня!       — Какая ещё барышня?!       Сердце Вэнь Кэсина кольнуло самое чёрное из подозрений.       — Невеста его. А вы не знали?       — Не знал, — Вэнь Кэсин достал из рукава серебряный слиток, — расскажи-ка, милая.       И служанка рассказала потрясающую историю.       По ее словам, невеста молодого хозяина вышла из той самой уничтоженной семьи.       — Они дружили с детства, об их свадьбе говорили, как о деле решенном.       Но кто же захочет себе в невестки дочь казнённого преступника? Барышню Цзинь продали в бордель. От такого любая бы наложила на себя руки, но барышня Цзинь… барышня Цзинь оказалась умнее и не только нашла способ поддерживать связь с женихом, но и выкупила, а точнее, выиграла себе свободу меньше, чем через три месяца.       — Разве так возможно?       — Барышня наша прекрасно разбирается в лекарствах, духах и ядах. Она сначала такое благовоние составила, что хозяйка потеряла покой и сон, а затем, ну, вы знаете, когда в борделе шли торги, обдурила с помощью хозяина того, кто на неё зарился и раздела до исподнего. А чтобы ее не убили сгоряча, подмешала в вино яд и сказала, что даст противоядие только в том случае, если ей, мне и трем девицам, что к нам по-людски относились, вольную подпишут.       — Отчаянная женщина твоя хозяйка. А что хозяин?       Да разве найдется мужчина, готовый простить…       — А что господин, господин сразу сказал, что сделает все, чтобы барышню из этого гадючника вытащить, и что каждый день, прожитый там, это ему вина и упрек. И что барышня хороший человек, с которым случилось много плохого, а не черепок битой посуды.       На негнущихся ногах Вэнь Кэсин зашагал прочь. Идя мимо сада, он услышал беззаботный женский смех и обернулся.       То вверх, то вниз молнией мелькали качели и шелка женской юбки.       — Может, хватит?       До чего меняется человеческий голос, когда он полон любви. Вэнь Кэсин не видел лица судьи, но знал, что не смог бы отвести глаз и загляделся бы на него, как на солнце, до слепоты.       — Нет! Ещё!       Женщина рассмеялась, радостно и свободно.       — Я три месяца мечтала выйти на улицу, вдоволь покачаться на качелях и запустить воздушного змея. Как же хорошо быть свободной! У тебя… у тебя точно не будет неприятностей из-за меня?       — Нет. Пусть сначала докажут, что ты дочь помощника военного министра Ли. Его, кстати, тоже убили. Вместе с дочерью.       — Бедная Цзинъань. Бедные мы все! Кончится ли когда-нибудь это беззаконие?       — Кончится одно — начнется другое. Мы лишь можем не быть подлецами.       В тот день Вэнь Кэсин напился до восьми великих святых.       Нет, он сам во всем виноват. Нет, ему никто ничего не обещал, а на его заигрывания с самого начала смотрели, как на шалости ребенка, но…       Первый раз в жизни, глядя на чужую любовь, он понял, в какой нелюбви прожил последние двадцать лет сам.       Он завидовал и завидовал отчаянно, прекрасно понимая, что даже случись чудо, в его жизни такого не будет никогда.       Да и не завезли ему столько храбрости и наплевательства, чтобы даже с подстеленной соломкой поступать вот так и говорить всем этим ублюдкам: «Глядите, для меня плоха не женщина, что ублажала вас за деньги, а вы, кто пользовался ее беспомощностью и бесправием. Глядите и подвиньтесь, а попытаетесь меня сожрать — пеняйте на себя, я самолюбие своего отца не пощадил, так с чего я должен с вами раскланиваться?»       Думать об этом, о том, какую страшную цену заплатили и заплатят эти двое, чтобы быть друг у друга, оказалось невыносимо. Поэтому Вэнь Кэсин предпочел сказать себе, что это все ненадолго, что судья либо донельзя наивен и глуп, либо, не пройдет и трёх лет, как влюбленность схлынет, и вот тогда-то он выскажет жене всё, и хорошо, если только словами. Все эти министерские сынки любят говорить о чести, когда есть деньги и достаток, а без него — живо гнут спину перед тем, кто сильнее.       Но стоило вспомнить взмах качелей и колыхание узора на женской юбке, как на душе или том, что ее заменяло, становилось тошно. Вдобавок, судья выглядел не как лишенный всего разнесчастный страдалец, а как человек, находящийся на своем месте, как птица в полёте. Вэнь Кэсин пил ещё и ещё, а потом, заплатив хозяйке персикового сада, отправился шляться по городу.       Как назло, когда он пришёл к лодкам, вино закончилось. Вокруг не было ни души, луна висела в небе серебряной подвеской, и Вэнь Кэсин из одного озорства и дурацкой обиды отвязал лодку и поплыл к острову, где стояла усадьба Чжан Юйсиня.       Вино совсем развязало ему язык. Люди, спящие в этом доме, через несколько дней должны были отойти к праотцам. Что же, это будет справедливо, но Вэнь Кэсину… Вэнь Кэсину захотелось заорать: «Ты называл себя другом и братом моего отца, ты любовался красотой моей матери, так почему же ты, праведник, ничего не сделал, чтобы защитить их и спасти?!»       Невольно его пьяные мысли вернулись к судье и его невесте, но Вэнь Кэсин что есть силы шарахнул веслом по озерной глади.       Его родители тоже нежно любили друг друга и были друг другу опорой во всем, и что, защитила их любовь?       Да если даже судья не попрекнет свою невесту прошлым, то сколько продлится их счастье? Год? Два? Рано или поздно честного и неподкупного человека подставят или наведут напраслину, и что тогда? Разве не пойдет он на любые жертвы, спасая свою репутацию, ведь рано или поздно так поступают все? Ты либо погибаешь неудачником, либо приспосабливаешься и становишься таким же, как другие, и щёлк! Либо из юноши, что хотел только хорошего, вылупляется очередной Хозяин Долины, либо могильный червь высасывает ему глаза.       Картина, представшая перед внутренним взором Вэнь Кэсина, была до того подробной, что его замутило. Он вновь приложился к вину, но нашёл на дне кувшина не истину, а пустоту. Кувшин полетел куда-то в кусты, а Вэнь Кэсин сам не заметил, как дошел до мелководья и в досаде швырнул в густые деревья, растущие у воды, любимый веер.       Ожидаемо деревья лишились пары ветвей.       — Ква? — прозвучал в глухой ночи крайне сердитый отклик.       Вэнь Кэсин пригляделся. На том самом мелководье, то есть на листе лотоса с видом мудреца восседала красно-синяя лягушка.       Лягушка умилительно-грозно квакнула, всем своим видом выражая порицание.       Будь Вэнь Кэсин трезв, он бы ни за что не полез к ядовитой и красивой твари, что он, совсем дурак?       Но нет, он принялся изливать земноводной живности душу, а под конец, когда его совсем развезло от обиды, схватил оказавшуюся увесистой тушку и поцеловал.       Утром он бы надавал себе за такое затрещин и оплеух, но ведь известно: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.       Чего Вэнь Кэсин точно не ожидал, так это что ему ответят теплые человеческие губы. И что в его объятиях окажется потрясающий красавец в чем мать родила. Ладно, ладно, во имя дурацких приличий он был в нательных штанах, а нежные, и впрямь похожие на лепестки мэйхуа губы так и умоляли о продолжении.       Вэнь Кэсин и собрался продолжить, но…       У несравненной красоты было свое мнение.       Вэнь Кэсин полетел в лягушатник, красавец что-то спросил и явно собрался прочитать ему мораль в свете луны, как вдруг схватился пальцами за воздух. Тело его со всей очевидностью сотрясал приступ неведомой болезни, и несчастный скрутился в узел, страшно кашляя, как будто пытался выплюнуть лёгкие.       Вэнь Кэсин протрезвел в мгновение ока и, выгребаясь из воды, поспешил помочь — все же в мир людей он выходил под личиной благодетеля.       Красавца трясло, как в припадке, или, если быть точным, в приступе искажения ци. Вэнь Кэсин перевернул его на спину и принялся делиться силой       Здесь-то он понял, что никакое это не искажение. Энергия текла по духовным венам красавца, наталкивалась на неведомое препятствие, как будто вода на плотину, пребывала все сильнее… и никак не могла прорваться дальше.       Как мог, Вэнь Кэсин успокоил взбесившуюся силу и помог красавцу сесть, зацепился взглядом за лопатки…       И пропал, порадовавшись, что сидит, а полы его одежд слишком широки и скрывают некое неудобство.       С самого детства мерилом человеческой красоты для Вэнь Кэсина была кость-бабочка, и ни у кого на его памяти она не достигала столь совершенной формы.       Вэнь Кэсин подумал было, что подле его дома перевернулась телега с лунными пряниками… а потом посмотрел на словно выточенный из лучшего нефрита торс и увидел их. Семь заросших ран на месте пересечения меридианов, которые уродовали безупречную кожу. Что-то в этих ранах не давало ци свободно течь по телу, и, если ничего не предпринять, могло загнать красавца в могилу.       «Я об этом пожалею, — подумал Вэнь Кэсин, неприлично пялясь на высокую шею и ключицы, — я точно…»       — Кто это тебя? Враги?       Лицо у красавца ожесточилось, будто он собирался перегрызть Вэнь Кэсину глотку.       — Не враги, — голос его звучал хрипло. — Я сам.       Что?! Да разве можно по доброй воле сотворить с собой такое? Красавец между тем не на шутку распалился.       — Ты зачем, недоумок, меня целовать полез? Тебе жизнь не дорога?! Ты что, собрался красиво убиться?!       В любой другой день Вэнь Кэсин вскинулся бы и наговорил гадостей, но… он в очередной раз посмотрел на божественно красивую спину, на очаровавшие его лопатки и сдался.       — Вообще-то, — сказал он с видом оскорбленной добродетели, — я хотел пригласить тебя со мной выпить и, если получится, возлечь. Я хорош собой и умел, ты хорош собой, чего время зря терять?       Красавец страдальчески закатил глаза.       — Я не сплю с мужчинами.       Что, и этот нет? Какая жалость, Вэнь Кэсин чуть не проклял злую судьбу, поманившую его сладким персиком, почти сказал это вслух, но…       В этом красавце с нежными губами и красивыми лопатками чувствовалось что-то неправильное, иное, что безошибочно помогало Вэнь Кэсину найти любовника на ночь.       — Не спишь? — нагло и очаровательно улыбнулся он, одним взглядом обещая все удовольствия земные. — А ты пробовал? Или, может, у тебя хорошего любовника не было? Или ты и вовсе, — в голову Вэнь Кэсину полезла сказочка про превращенную в лягушку принцессу, — невинный юноша, скрывающийся от домогательств злодея-сластолюбца? Тогда позволь тебя утешить! В конце концов, мой веер упал на твое обиталище, значит, мне и брать на себя ответственность!       Красавец отшатнулся.       — Молодой господин, — спросил он угрожающе, — где вы здесь видите невинного юношу?       — Прямо напротив! Разве ты не воплощение целомудрия, что совсем не осознает воздействия своей красоты? Ты как цветок, ждущий, когда его разбудят поцелуи солнца. Я человек добрый, я всегда готов помочь ближнему, так почему бы и не да?       Красавец вновь закатил глаза, попытался настучать Вэнь Кэсину по лбу, но вместо этого (о слабость после приступа, о неловкость) оказался в его крепких объятиях.       Держать его, прижав к себе, оказалось упоительно. Вэнь Кэсин даже проявил благородство и не стал напоминать, что, кроме наложения рук, есть ещё один способ передачи ци — через поцелуй.       Красавец же вырывался, как кот, которому прописали горькое лекарство, и только что не шипел.       — Невинность, значит? Целомудрие?! Лично я вижу начитавшегося дурацких книжек бездельника! Пусти, или пожалеешь!       — Между прочим, я тебе жизнь спас. Мог бы быть и поласковее.       — Я тебя об этом не просил. К тому же, — красавец вывернулся из его рук, — здесь нечего спасать и тем более любить.       Вэнь Кэсин не стал его удерживать.       И все же ему сделалось любопытно: куда эта красота ненаглядная пойдет в одних штанах? Тем более, со спины открывался вид на очень крепкий и сочный персик, а тонкий намокший шелк почти ничего не скрывал.       Вэнь Кэсину вновь стало жарко.       «Ой, всё, — подумал он и как мог, решительно встал, — этот точно мой».       Если уж на то пошло, Пятиозерье с Гао Чуном и Чжао Цзином могло его подождать.       — Куда ты пойдешь, — нагнал он красавца, — в таком виде тебя живо обвинят в распутстве!       Красавец даже ухом не повел.       — Как куда? Воровать одежду.       Да кто он вообще такой!       Даже не так: с кем Вэнь Кэсин, гуй его побери, связался?       — Тебя тут же поймают и отрубят руку. Прошу, позволь мне позаботиться о тебе!       — И потом отдавать долг благодарности на спине? Молодой господин, идите к гуям!       — Как плохо ты думаешь о людях и обо мне! А ведь сейчас я просто хочу помочь и не ищу выгоды. Ну же, не делай глупостей из ложной гордости!       — Небеса, ты как пустынная колючка! Как, говоришь, звали твою зазнобу?       — А тебе зачем?       — Затем, что он, видимо, приличный человек.       — Не приличный, а хороший. Это, мой друг, две большие разницы. Вэй его фамилия. Судья Вэй.       — Не слышал о таком. Но слышал, что сын министра Жэня рассорился с отцом и ушел из дома в ночь холодную, — красавец помрачнел, — он и впрямь очень толковый человек. Я его звал к нам служить, — в этом миг лицо спутника Вэнь Кэсина пошло пятнами, — а он сказался больным и три раза промазал на стрельбище. Он что, наврал мне?!       Прозвучало это с таким возмущением, что Вэнь Кэсину сразу сделалось совестно: не подвёл ли он человека, не оправдавшего его надежд, под удар?       — Ну и зачем тебе мой судья?       Ибо Вэнь Кэсин не выносил, когда красивые мужчины с теплотой отзывались о других мужчинах, а на него совсем не обращали внимания. Ничего, что он здесь стоит?       — Как зачем? Запретительную бумагу просить буду. Для тебя.       Чего?! Остановить Вэнь Кэсина, Хозяина Долины Призраков, жалкой бумажкой? Да это же смешно!       — А ты, скажи на милость, кто такой? Вдруг я приведу душегуба в дом друга?       Красавец совсем по-лягушачьи закатил глаза.       — Мое имя, господин доброхот, ничего не скажет. Я человек простой, никто, а зовут меня….       На обнаженное плечо красавца упала ивовая сережка, которую он живо смахнул движением таким отточенным, что Вэнь Кэсин понял: он не доживёт до утра, а умрёт от вожделения.       — Чжоу Сюй.       — И ты никто? С такими движениями и осанкой?       — Представь себе, да.       — Чжоу Сюй, ты меня за недоумка держишь?       — Хм. А разве умный человек полез бы целоваться к самой ядовитой лягушке Дацинь?       Возражать было нечем, но Вэнь Кэсин уже решил, что, во-первых, не отступит, а во-вторых, узнает правду про господина Никто.       Он ясно видел, что нравится этой злюке.       Не нравился — полетел бы уже в озеро.       Понятно, он таки нарвался на невинный цветочек, но… разве не любой цветок жаждет быть сорванным?       В конце концов, и в медленном соблазнении, и в томлении есть своя прелесть. Вэнь Кэсин улыбнулся предвкушающе.       — Но результат того стоил. Если уж ты от одного поцелуя сбросил лягушачьи одежды, то, может, от другого подобреешь и расколдуешься окончательно?       — Ты слово «нет» вообще понимаешь?       — Нет — как красивый, да?       — Я понял, тебя мне послали в наказание. Что же, я это заслужил. И это, и все остальное.       — Что, и поцелуй? Я только за!       Вэнь Кэсина все же стукнули самым неожиданным и болезненным образом, а потом ушли, сорвавшись в полет.       Луна на небе висела по-прежнему высоко, как никогда напоминая серёжку красавицы.       Вэнь Кэсин забрал из зарослей любимый веер, посмотрел на иероглифы и пошел за Чжоу Сюем след в след.       Никто не обещал, что ему сдадутся легко и без боя.       Тем слаще будет победа.