О чем молчат лягушки

      *       Семи гвоздей Чжоу Цзышу показалось мало.       Могли семь гвоздей исправить его ошибки? Нет.       Могли вернуть жизнь его братьям и исправить насквозь кривые судьбы?       Могли они воскресить всех тех достойных людей, которых он убил во имя своего государя? Да это просто смешно!       Десять лет Чжоу Цзышу был мечом и инструментом, десять лет стерег покой Дацинь…. К морским гулям! Хоть себе не ври, ничтожество.       Десять лет Чжоу Цзышу устранял людей, что могли встать на дороге Хэлянь И.       Видят боги, он верой и правдой служил своему господину, но…       Он устал от всего сотворенного им зла. Он больше не мог так жить.       Ни одно уважающее себя государство не может без тайной службы, без людей, которые, наступив себе на горло, будут шпионить, выслеживать, преследовать и убивать, но кто думает, что происходит с теми, кто по доброй воле выбирает жизнь во тьме?       Чжоу Цзышу взглянул на все сотворенное в этой жизни… и не почувствовал к себе ничего, кроме усталой ненависти и желания вырваться, желания расплатиться по своим счетам любой ценой.       Но, видимо, так устроен человек, что не может жить, не совершая зла и ни во что не веря. Просто одни верят в богов, в карму, а другие — в государство, в честь, в сыновнюю почтительность и прочую шелуху.       На самом деле нет никаких богов, а небеса… небеса пусты, иначе людей давно истребили бы за нечестие, беззаконие и за то, что они творят друг с другом.       Это ничуть не мешало слепцам верить в доброго отца, что накажет плохих и приблизит к себе хороших. Люди вообще часто верят вопреки всему, и исполняют обряды, и ритуалы, и жгут благовония, и, как в старые времена, окропляют кровью алтари и приносят в жертву первенцев, потому что, вот беда, каждый жаждет быть хорошим и хоть на мизинец стать выше соседа, и кидает в огонь все новые и новые человеческие тела!       Никто и никогда не хочет платить своему богу собой.       Чжоу Цзышу уже положил в гроб ради своей веры восемьдесят с лишним человек, отдал самое дорогое, что у него в жизни было… а чуда не случилось.       Два дня назад он дал своей несостоявшейся невестке яд.       Через сутки — убил последнего человека, пришедшего с ним из Четырех Сезонов.       Перед тем, как идти с докладом и увольняться, он взял из шкатулки, что стояла в его кабинете, фарфоровую склянку.       Месяц назад Тяньчуан вышло на след отравительницы, что помогала неверным женам травить мужей, а неблагодарным и жадным детям — быстрее получать наследство от теперь уже покойных родителей. Живой отравительница не далась: она взорвала дом, в котором жила, и всех слуг вместе с собой. Из ее разработок мало что уцелело, но кое-какие записи под завалами нашлись.       Среди них Чжоу Цзышу, превосходный мастер ядов, нашел рецепт зелья, способного превратить человека в мерзкую тварь. Тогда он посмеялся, но… чем больше вникал в рецепт, тем больше ценил остроумие покойной.       Зелье, что она составила, могло обращать людей в животных, точнее, в самых ядовитых лягушек Дацинь с красно-синей шкурой.       Жили они меньше пяти лет и умирали от собственного яда. Дураков связываться вот с этим квакучим кошмаром среди тварей летающих, бегающих и прыгающих не было.       Конечно, как всякий уважающий себя мастер, отравительница поставила ограничивающее условие: поцелуй прекрасной девы или юноши, но Чжоу Цзышу махнул на него рукой. Кто же решит докопаться до безобразной ядовитой лягушки, разве что утонченный самоубийца, но все эти лодыри и бездельники жили в больших городах и спускали семейное достояние на драгоценности, веера, гравюры и наряды из самого дорогого шёлка.       Оттого-то Чжоу Цзышу и решил, что остаток жизни он проведет на каком-нибудь озере. Говорить с людьми и как-то жить с ними мучительно не хотелось. Не после почти семейного скандала с человеком, ради которого Чжоу Цзышу десять лет ломал себя и своих близких об колено. Всё! Хватит! Довольно!       Выйдя из дворца, Чжоу Цзышу поторопил коня и поехал на берег реки       Шел снег, и мелькнула мысль, что он совершает ещё большую глупость, чем десять лет назад, но река, которая текла через всю Дацинь и в конце впадала в одно из пяти крупнейших озёр, не замерзала зимой.       Даже если он умрёт, невелика печаль. Меньше придется тратиться на похороны. Чжоу Цзышу написал совершенно дурацкое (его умения хватало только на то, чтобы сносно стилизовать) стихотворение о том, как на месте цветущей сливы, в которую попала молния, вырос дурманный мак, ибо такова в этом мире участь всего живого, разделся до нательных штанов, влез в обжигающе ледяную воду… и, запрокинув голову, выпил снадобье.       На берегу возмущенно шебуршали кусты: им, бедным, туман заволакивал обзор.       Чжоу Цзышу дышал ровно, ничего не происходило, а на третий удар сердца…       На третий удар сердца Чжоу Цзышу пронзила невыносимая боль.       Ему словно скручивали и ломали все кости, зрение взорвалось мириадом цветов, лёгкие будто вывернули наизнанку, а слух обострился до невозможности. Мир стал намного больше, а перепончатые лапы оказались страшно неудобными.       Повинуясь чутью, Чжоу Цзышу оттолкнулся от воды, запрыгнул на проплывающее мимо бревно… и отправился прямиком навстречу своей смерти.       Месяц он плыл и привыкал питаться мошкарой. Человеческие чувства и терзания его постепенно угасали. Куда больше лягушку волновало, что она будет есть вечером и как освоиться со зрением, которое видело лишь движущиеся предметы.       Когда же Чжоу Цзышу наконец доплыл и устроился на новом месте возле школы Зеркального Озера, с большим удивлением и негодованием он понял, что ты можешь сбежать с опостылевшей службы, но служба, как верная и ревнивая жена, всегда пойдет за тобой.       Сам того не желая, Чжоу Цзышу занял должность озерного судьи.       Вот как это вышло.       В первый же день после своего приплытия Чжоу Цзышу подрался с местными лягушками, которым не понравился его боевой сине-красный вид. Местных было больше, намного больше… но когда это останавливало Чжоу Цзышу?       — Слышь, дядя, это наше озеро! Прыгай отсюда!       Чжоу Цзышу закатил лягушачьи глаза.       — Недоумки.       Сказал он и пошел учить зелёную поросль хорошим манерам, только перья, простите, лягушачья икра по камням летала.       Униженные и пристыженные, бандиты сбежали, проквакав, что вот так они дело не оставят. Чжоу Цзышу пошел обустраиваться, но не успел он вздохнуть и четырех раз, как к нему на поклон прилетели стрекозы и припрыгали жабки.       — Спасибо, ядовитый дядюшка. Совсем от этих разбойников житья не стало!       Оказалось, что толпа недоумков замучила все озеро и не давала прохода молоденьким лягушкам и жабкам, а стрекозы и вовсе летать по одной боялись, ибо на них тут же начинали охоту.       — Было бы за что благодарить.       Недоуменно проквакал Чжоу Цзышу и поймал особо жирную мошку.       Дальше по душу Чжоу Цзышу явился старый сом.       — Почтенный ядовитый дядюшка! Всю жизнь прожил я в нашем озере, соблюдал все законы с обычаями и думал если не помереть, то попасться на наживку рыбаку, так случилось в жизни моей поругание! Почтенный ядовитый дядюшка, больше мне не к кому обратиться ни в царстве надводном, ни в подводном!       Старость надлежало уважать, будь это хоть сто раз рыба.       — Какая беда стряслась у вас, дедушка?       — Карп наш озёрный стрясся, ядовитый дядюшка! Наплодил он потомства, да так, что в нашем честном озере сплошь карпы, и все на одну морду! Поплыл я по своим рыбьим делам, а как вернулся — нора моя занята, и карп проклятый, — сом грустно опустил усы, — давай мне объяснять, что я ему денег должен и блох речных. Каких блох, каких денег?!       — Разберемся.       Сказал Чжоу Цзышу и пошел объяснять карпу, как тот неправ.       Карп принялся петь песни и юлить, но стоило Чжоу Цзышу без объявления войны языком перешибить в полете слепня, как он залебезил. До воды слепень не долетел — сгорел.       — Я тебе, рыба безголовая, — пригрозил Чжоу Цзышу, — если будешь плавники распускать, все ненужное отрежу и евнухом сделаю.       — Помилуйте, ядовитый дядюшка! У меня сто тридцать родных детей и ещё столько же в икре зреют, как же им жить без отца?       — А это уже не моя забота.       Слово за слово, мелкая дрязга за мелкой дрязгой, а Чжоу Цзышу вдруг сделался главным и единственным судьей на озере, к которому обитатели здешних вод шли косяком.       Это только люди считают, что животные глупее их. На самом деле жизнь в озере ничем не отличалась от мира людей.       Однажды к озеру пришла барышня цапля с красным хохолком и сказала, что некий охотник много лет назад нанёс ее семейству смертельную обиду: соблазнил мать ради драгоценных перьев с макушки, да и убил во сне. Маленькая цапля выжила и поклялась отомстить. Научилась она мастерству превращения в человека и пошла выполнять клятву, данную над бездыханным телом родительницы.       — Я, ядовитый дядюшка, решила, что за мое сиротство должен этот человек заплатить тысячекратно. Хотела я убить его мать, но она давно умерла. Тогда я нацелилась на его детей и жену, но дочь полюбила больше себя, потому что она добра ко всему живому, а его сын мне все равно что брат.       — А мать, — спросил в подозрении Чжоу Цзышу, — что их мать?       — Говорят, давно умерла от болезни.       — Узнай, что с ней сталось.       Три дня спустя пришла опечаленная цапля.       — Если бы я могла, притащила бы ядовитому дядюшке лучших лягушек, но он не ест сородичей! Дядюшка, я поговорила с гробовщиком.       — И что же ты узнала?       — Что охотник гулял от жены направо и налево, но сам ревновал ее к деревьям. Однажды после неудачи он вообразил, будто жена ему изменила и зимой повез её на озеро, где попытался утопить, но затем одумался и вытащил. Жена охотника долго болела и весной умерла. Гробовщик сказал, что у неё был проломлен череп… Ядовитый дядюшка, мне очень жалко и жену охотника, и его детей. Я осталась без матери, но и с ними обошлись бесчестно и несправедливо. Ах, до чего все запуталось!       — Зато ты не сотворила ещё большего зла.       — Верно. Но мой клюв, ядовитый дядюшка, все ещё при мне. И мне придётся делать выбор: если я смолчу, то потеряю самоуважение и матушка останется неотомщенной, если же свершу свою месть, то потеряю дружбу той, кого так люблю, и не смогу учить ее брата говорить языками зверей и птиц.       Будь Чжоу Цзышу человеком, он бы прикрыл лицо рукавом в стыде и позоре.       — Знаешь, в чем твоя главная ошибка?       — В том, что медлила?       — В том, что ты не думаешь. Знаешь, какие женщины побеждали в гареме Сына Неба?       — Не знаю. А что такое гарем?       — Затхлое болото, откуда не выйдешь.       — Верно, там много лягушек?!       — Да, и все сплошь такие, как я. Вот тебе мой первый урок: те женщины, то есть лягушки, умели сотрудничать. Не только сживать соперниц со свету…       — Но зачем же лягушкам сживать со свету других лягушек? Неужели в болоте так мало еды, а тогда оно не такое уж прекрасное, ядовитый дядюшка…       — Не перебивай! Так вот, те лягушки отлично охотились вместе.       — На лягушек?       — На мошкару! Урок второй: хочешь победить большое зло — иди и договорись с ещё большим и кровно заинтересованным злом. Ты что, думаешь, охотник только тебя сиротой оставил?       — Ой.       — Вот тебе и ой. Урок третий: прежде чем зло начнет действовать, очерти ему твердые границы и скажи, кого трогать не надо.       Цапля захлопала крыльями.       — Ах, ядовитый дядюшка, до чего же вы умный! Вы меня спасли! И как жаль, что вы не едите ни толстых жаб, ни лягушек, я бы вас от души накормила!       — Проваливай!       Барышня цапля шустро спелась с лисой и паучихой и не только вывела охотника на чистую воду, но и вошла в его дом, как ближайшая подруга и чуть ли не сестра старшей дочери.       — Вот что бывает, — втолковывал Чжоу Цзышу маленьким жабятам и лягушатам с озера, — если думать не только местью, но и головой! Что самое важное в жизни?       — Уметь договариваться!       Чжоу Цзышу спрятал морду в листе лотоса и в который раз подумал, что покойный учитель был святой человек: он ни разу никого из своих учеников не выпорол, а следовало бы.       Но учитель давно умер, а Чжоу Цзышу не собирался слишком долго задерживаться на этом свете.       Вскоре после цапли на суд приполз жирный старый крот.       Вместе с речной жабой и ее сынком он подал в суд на чёрную ласточку.       — И в чем же предмет спора?       Мрачно спросил Чжоу Цзышу, заранее предвидя головную боль.       Жаба, ее сынок и крот застрекотали, огульно обвиняя друг друга.       По всему выходило, что крот и жаб собрались жениться на одной девушке, которую у них со двора свела черная ласточка, учинив обоим женихам и почтенной старой даме обиду.       И так эта троица честила друг друга, что ничего нельзя было разобрать в смеси кваканья и стрекота.       — Тишина! — Чжоу Цзышу ударил по листу лотоса. — Имейте уважение к суду! Госпожа ласточка, мы не услышали вас. Есть вам что сказать в свое оправдание?       Ласточка единственная из пришедших поклонилась.       — Почтенный господин судья, я потому и молчала, что не хотела, чтобы голос мой потонул в кваканье и визге. Скажу сразу: все трое лгут.       — Нет, какова наглость! Эти птицы такие невоспитанные!       Это квакнула жабья матерь. Ласточка не удостоила ее даже взором.       — Неуважаемая мной жаба и ее сын украли дочь у феи цветов, чтобы вынудить ее выйти замуж за этого уродца.       — Но-но, пернатая! Красивее меня только Сын Дракона!       Чжоу Цзышу едва не рассмеялся. Хэлянь И от такого сравнения покрылся бы пятнами.       Царственный брат Чжоу Цзышу терпеть не мог жаб и лягушек.       — Когда ее высочество сбежала, она совершенно не знала, куда идти. Ее приютила амбарная мышь-ростовщица, которая задумала пустить гостью в оборот и свести с господином кротом. Ее высочество долго не могла понять, в чем дело, а потом решила сбежать. Тогда ей принялись выписывать счета и угрожать расправой.       — Хорошо. При чем здесь ты?       — Отвечаю господину судье. Я бы точно погибла после голодной зимы, не выходи меня её высочество. Тогда я пообещала ее защищать и оберегать, — ласточка подняла крылья, и из-под-них вышла феечка, ростом не больше мизинца, — и отнести домой к родителям.       Феечка с сомнением посмотрела на Чжоу Цзышу. Она явно его боялась, но заговорила необычайно твердо:       — Господин судья, я не хочу идти замуж. Я хочу вернуться домой к матери.       — Хочешь — вернёшься, — сказал Чжоу Цзышу и велел ласточке. — Если ты знаешь дорогу, отнеси ее высочество, куда она скажет.       — Благодарю за доброту!       — Крылья по дороге не сломай. А вас, господа лгуны, я попрошу остаться. Позовите-ка полевую мышь. Что у нас положено за сводничество, смертная казнь?       Потом Чжоу Цзышу долго выплевывал из пасти мышиные кишки. Все же следовало признать, что лягушки — это вам не коты, и нечего покушаться на чужие полномочия.       Одно радовало: мир людей почти не тревожил его. Впервые за много лет Чжоу Цзышу чувствовал, что живёт правильно.       И хотя его поступки не могли ни вернуть жизни погибшим, ни отменить прежние решения, это было лучше, чем гнить от ненависти к себе.       Порой к его лягушатнику подходил младший сын главы школы Зеркального Озера: добрый, улыбчивый, но совершенно бестолковый ребенок.       Увидев Чжоу Цзышу, он не сбежал в ужасе, а выпалил восторженно:       — Ой, какая лягушка у нас теперь живёт! Тебе древесных червей принести?       Мелкий Чжан Чэнлин обожал зверей и особенно красивых чудовищ, а к лягушатнику, где жил Чжоу Цзышу, часто приходил читать вслух вздорные книжки либо страдать над сочинениями.       — Лягушечка, милая, у тебя такое умное лицо…       — Ква?!       — Да, умное! У тебе глаза, как у ученого мужа! Подсказала бы мне хоть что, не могу я киснуть над умом, честью и совестью нашей эпохи!       — Ква!       Возмущённо отвечал Чжоу Цзышу и прыгал в воду, подальше от добрых и таких бестолковых детей.       Но Чжан Чэнлин был хотя бы мил, как и его старшие братья, а отец… Меч Осенней Луны производил впечатление человека, которого замучило всё на свете и которому пора в отпуск. Только вот беда, нельзя уйти с поста главы школы и должности отца семейства, забив в себя семь гвоздей.       — Ох, лягушечка, — жаловался почтенный глава Чжан, когда никто не слышал, — иногда я думаю, что предпочел бы быть сиротой с такими братьями. Они же рано или поздно доиграются!       — Ква-а-а…       Только и отвечал Чжоу Цзышу и шел наводить порядок на озере.       С тех пор, как он поселился здесь, беззакония и взаимного пожирания стало меньше, и даже выводок наглого золотого карпа вел себя почти прилично.       Поэтому собой и службой озерного судьи Чжоу Цзышу был доволен.       Так бы и прожил он пять отпущенных лягушке лет, и отравился бы собственным ядом, если бы…       Если бы однажды в ясную и светлую ночь полнолуния, почти через три месяца после его приплытия, к Чжоу Цзышу не прикопалась пьяная скотина.       Вернее, так: все началось с выпущенного в полет веера, что пролетел точно над головой Чжоу Цзышу, срубил ветви плакучих ив и упал рядом.       — Ква?!       Грозным, не предвещающим ничего хорошего голосом спросил Чжоу Цзышу.       Из кустов на него вывалилось непотребно пьяное тело.       — О-о-о, лягушечка! Какая ты… Ик! Хорошенькая! Так бы тебя и слопал!       — Ква!       От возмущения Чжоу Цзышу раздул зашейные мешки, всем своим видом говоря: «Дурак, недоумок! Перед тобой опасная ядовитая тварь! Гуляй отсюда, пока жив!»       Но пьяная скотина, то есть, простите, щегольски разряженный молодой господин, слов человеческих не понимала и плюхнулась рядом с Чжоу Цзышу на мелководье.       — Вот за что некоторые мужчины такие красивые и вероломные! Я ему и стихи читал…       — Ква?       — И он мне отвечал! Уместной, заметим, цитатой! И спинку предлагал потереть… То есть это я предлагал потереть, и кисточку ему подержать…       Ой, нет, только не страдания очередного обрезанного рукава!       Даже у дражайшего двоюродного братца Бэйюаня хватало совести не слишком часто ныть в Чжоу Цзышу, а ведь он был легкомыслен и ветрен, как не всякая красотка! И список, гуев список вел, попутно рассказывая, кто из столичных любителей персиков умел, хорош и горяч, а кто, простите, полное бревно!       Слушать ещё и это!       — Цзин Ци, если я женюсь, ты что, и в мою жену будешь ныть?!       — Конечно! Это будет очень, очень терпеливая девушка, которая умеет ждать! Естественно, ей понадобится разом и любящий старший брат, и подружка, пока ты пропадаешь на службе в обществе сам знаешь кого!       — Ты опять?!       — Ну я же не покушаюсь на твой тыл, а только на твои уши!       — Иди и пиши романчик о своих похождениях! Или ступай к его величеству!       — Это был удар ниже пояса!       — А почему меня должно это заботить, — вызверился Чжоу Цзышу, — трахайте друг друга, а не мою несчастную голову!       — Злюка! И после такого он говорит, что это у меня плохой вкус на мужчин!       Видимо, пьяная скотина, то есть весьма пригожий молодой господин, принадлежал к той же породе, что и Цзин Ци, причем по всем трем статьям.       Он так же любил обчищать чужие персики, возмутительно молол языком и спускал на вышитые наряды содержание небольшой провинции.       И переживать то же самое ещё раз?! За что?!       Хотя нет, Чжоу Цзышу прекрасно знал, за что. Он просто не понимал природы этих дурацких любовных страданий, будучи насквозь хладнокровной тварью и тем ещё сухарём.       — А он, — продолжал причитать любитель чужих рукавов и персиков, — мало того, что оказался судьей, так у него ещё и невеста есть! Хорошенькая, по голосу слышно! И почему всех красивых мужчин ещё щенками разбирают! Что мне остаётся, только с лягушками вроде тебя и целоваться! Лягушечка, а иди-ка сюда!       Чжоу Цзышу даже возмутиться не успел, как его сграбастали, схватили и поцеловали.       Хорошо так поцеловали, аж в ушах зазвенело.       — Дурак, — рявкнул Чжоу Цзышу, — самоубийца, ты что сделал?! Я же ядовитый! Тебе жизнь не дорога?!       С ужасом он понял, что кричит вполне по-человечески и что вместо уродливых перепонок у него опять гладкая кожа.       — Красивый, — восхищённо протянула пьяная скотина, — очень красивый. У тебя губы, как лепестки мэйхуа. Я тебя ещё раз поцелую, не распробовал…       Поцелуй непременно бы состоялся, если бы…       Если бы Чжоу Цзышу не взбесился до белых глаз и не макнул пьяную скотину головой в лягушатник.       — Что, гуй побери, здесь происходит?       Луна ощерилась с небес лысым черепом, зашла за тучу…       И точно в этот миг о себе напомнили гвозди.