Железный лес

В остальных литтских землях долго еще не подозревали о горькой судьбе Палина. Некому было оповестить. Только зимой охотники из соседнего города, бродя по лесу, вышли к занесенному снегом пепелищу. И застыли, пораженные ужасом. Вместо города чернела груда развалин. Чистый, неисхоженный снег покрывал гарь и валяющиеся повсюду груды костей. На голых деревьях каркали сытые черные вороны, недобро глядя на пришедших. Возле выломанных, брошенных наземь ворот старый волк лениво грыз кость, похоже, человеческую. И кругом под снегом лежали замерзшие трупы, обгоревшие и обглоданные зверями! Все, сколько было, весь Палин был тут. Обойдя пепелище, охотники не нашли никого живого. Те, кто пришли затем хоронить палинцев, поняли по находкам в сожженном городе, что истребили его аллеманы. Да и кому ж быть еще? Теперь-то горькая весть обошла все владения литтов, и, разумеется, достигла Айваре, престола князя Алджимантаса. Услышав о гибели целого города, вождь всех литтов вскочил с трона, так что все отшатнулись - и гонец, принесший черную весть, и находившиеся рядом воины и вельможи. Лицо его, белое как мел, стало страшным, зеленые глаза вспыхнули яростью. Забыв свои годы, старый князь стремительно выхватил меч из ножен. - Месть! Месть за погибших братьев! Сейчас же гонцов к моим сыновьям, ко всем удельным князьям! Все владения литов да подымутся на врага! Смерть аллеманам! - Смерть аллеманам! - отозвались воины на призыв великого князя. Вся Литтская земля собралась на войну. Поднялось войско, какого еще не было за все времена. Явились коренные литты и озерные жители. Вместе со всеми, и все же наособицу, выступили в поход загадочные болотники. Большое войско выставили лесные литты, пылающие яростью за гибель своих соседей. Пришли жители песчаного берега Янтарного моря. И, конечно же, сыновья великого князя привели свои полки, литтские и сварожские, со всех окраин обширных владений. Любуясь их боевой подготовкой, князь Алджимантас испытывал отцовскую гордость за своих наследников. Присматривался, кто из них покажет себя достойнее всех в будущих сражениях. Сам Алджимантас собирался вести войско, не собирался никому уступать командования. Несмотря на свои шестьдесят восемь лет, он еще мог потягаться с молодыми витязями. А теперь, распаленный яростью на тех, кто истребил его город, он и вовсе помолодел на много лет, и твердо готов был совершить месть. Старый князь без устали распоряжался, наблюдал за подготовкой к войне, назначал каждому отряду его место. Со своих сыновей спрашивал наравне с простыми воеводами. Его супруга, княгиня Забава, просила мужа оставить с ней хотя бы младшего из сыновей, Лемтуриса. - Прошу тебя! Пусть хоть один из княжеского рода останется оберегать Айваре! Ведь неизвестно еще, как обернется война... Алджимантас резко обернулся к жене. Она очень заботилась о своей внешности, была всегда тщательно одета, набелена и надушена, точно молодая девушка, хоть ей и было уже под пятьдесят. - Ты не понимаешь ничего! Князем достоин быть лишь тот, кто идет навстречу опасности! Ты же сама опозоришь своего сына, если оставишь у своей юбки! Забава испуганно прижала руки к груди. - Прости меня! Для матери ее сын, особенно младший, навсегда останется ребенком... - Все твои сыновья давно взрослые мужчины, пусть ведут себя как подобает! Хватит того, что до сих пор Лемтурис остается при мне в Айваре! А вернее, при тебе! И вышел прочь, не оглядываясь, оставив жену, расстроенную, с досадой кусающую губы. По весне, едва просохли дороги, литтское воинство двинулось в поход и вторглось в приграничные земли аллеманов. Вскоре весь обширный край запылал, как лесной сухостой. Аллеманы готовились к войне, но не ждали, что враг будет так силен и многочислен. А литты были исполнены решимости отплатить пришлым захватчикам их же монетой. Рассеявшись по всей стране, они истребляли аллеманов, где только встречали, захватывали их города. От взятых в плен рыцарей уже не требовали выкуп и не верили их клятвам. Если же в руки литтам попадал кто-то из воинов, истребивших Палин, то его могли долго истязать, прежде чем казнить. Особенно неистовствовали лесные литты, мстя за своих сородичей. Под старинной деревней Альтендорф, когда-то носившей совсем иное, литтское название, состоялся первый решительный бой. Аллеманы тоже стянули основные силы, и теперь их было примерно столько же, сколько литтов. Два войска стояли напротив друг друга, разделенные узкой речкой, и перебрасывались стрелами и едкими оскорблениями. Никто не торопился начать первым, каждая сторона ожидала, когда у противника не выдержат нервы. Впереди аллеманского воинства стояли посвященные Тюра - берсерки, живые воплощения духа войны. Сейчас, до начала боя, они еще повиновались приказаниям начальников. Воинская дисциплина в крови у всех аллеманов. Но им становилось непонятно, зачем так тянуть. Хотелось поскорей броситься в бой, увидеть, как под занесенным мечом бледнеет еще до смерти лицо врага перед ними, не ведающими страха. Наконец, могучий Дагоберт, силой соперничавший со сгоревшим в Палине Зигимером, пришпорил рослого, как скала, коня, выносясь вперед. Размахивая длинным двуручным мечом одной рукой, он промчался перед литтским строем, явно красуясь. - Кто из вас умеет драться? Что, нет таких? Я так и думал! Тогда бросьте мечи и возьмите лопаты, идите копать навоз! Не успел аллеман выкрикнуть оскорбление, как навстречу ему стремительно выехал литтский воин. Его плотно закрытый шлем начисто скрывал лицо. Никто не успел даже разглядеть, откуда он взялся. - Мы лучше вас зароем в землю, чтобы богаче был урожай! - звучно произнес он, скрещивая меч с аллеманом. Посыпались гулкие, звенящие удары. Сталь билась о сталь, вонзалась, вдавливалась в живое тело. У обоих поединщиков уже бежала кровь из ран, но они еще яростней продолжали борьбу. Их ярость передалась коням: огромный рыжий аллеманский жеребец хватанул зубами за шею литтского коня, едва не прокусив горло. Конь покачнулся, но в этот миг его хозяин схватился обеими руками за шею берсерка, прыгнул на него, своим весом сбросил наземь. Оба воина схватились врукопашную, покатились по земле, точно упавшие с крыши коты. Одинаково сильные и яростные, они долго боролись, пытаясь задушить друг друга, брыкались, били кулаками в стальных рукавицах. Оба войска с неослабным вниманием следили за борьбой сквозь поднятую тучу пыли. Наконец, литт осилил соперника, прижал коленями его грудь и вынул кинжал. Полузадушенный берсерк хрипло засмеялся. - Бей! Ты победил однажды, а я многих таких, как ты, истребил в Палине! Рука литта, держащая кинжал, замерла в пяди от горла бешено сопротивляющегося берсерка. - Палин? Ты был в Палине? Услышав это, литты зашумели, закипели как морской прибой. - Отдай нам его! Мы для него припасем огоньку, припечем каленым железом! Отдай палача! Пусть ответит за всех! - кричали они, протягивая руки к пленному. Его победитель помедлил еще немного и резко опустил кинжал, вонзая в горло аллеману. - Не могу его отдать! Все же он хорошо дрался, - буркнул литт, поднявшись на ноги. Его противник еще раз судорожно дернул ногами и затих. Победителю подвели нового коня вместо раненого. Сев верхом, он поднял забрало шлема, и литты узнали его. Это был князь Азуолас, переодевшийся простым воином ради первого поединка. Литтские витязи едва не сорвали горло, приветствуя Азуоласа громогласным воплем. - Не нужно было так рисковать, - проворчал Радвилас, съехавшись с братом. Тот усмехнулся и махнул рукой своим воинам. - Как вы думаете, аллеманы могут сегодня победить? - спросил он во всеуслышание. - Нет! - в один могучий яростный голос отозвалось литтское воинство. Со своего месте в середине литтского строя, под знаменем, князь Алджимантас поднял булаву и опустил ее, подавая знак к началу боя. Не сделай он этого - и в следующий миг воины могли ринуться сами по себе, такое напряжение владело ими. Но он и не собирался их сдерживать. Ему как раз нужен был клокочущий людской поток. Перескочив реку, почти расплескали ее мелководное русло. Аллемены были готовы к бою, выстроились стальным клином, называемым "кабаньей головой". Все в броне, как и их кони, и впереди уже рычат берсерки, проламывают литтский строй, как могучие звери с человеческими руками. Кто сможет таких одолеть?! Но литты уже знакомы были с аллеманской тактикой. Они держали строй, рубились, не клонясь под напором противника. И, если отступали, терпя большие потери, то лишь затем, чтобы привести раскрывшегося противника под мечи своих сородичей. Радвилас, стоявший со своим полком на левом крыле, ждал, когда аллеманы окончательно увязнут в сече. Перед ним колыхалось море людское. Литты и аллеманы бились беспощадно, истекая кровью, почему-то совсем одинаковой у тех и других. Князь иногда замечал среди дерущихся своих братьев: то Гедрюс, то Мадвижас, то Таутвигас воодушевлял своих витязей. Среди общей сумятицы покачнулся и рухнул куда-то вниз Скалмантас, но тут же вынырнул, пересел на другого коня. Азуолас крушил врага на другом краю поля, и за ним следовали его беззаветные воины. Наконец, выждав подходящий момент, Радвилас повел свой полк вперед. И почти тут же с другой стороны поплыло в воздухе великокняжеское знамя, и отряд самого князя Алджимантаса ринулся вперед, на аллеманов. Одновременно от него отделились болотники и лесовики, серым ручьем потекли в обход аллеманской "кабаньей головы". Великий князь напутствовал их: - Вперед, храбрые литты! Отомстим за Палин! Или мы будем владеть этой землей, или они! Литтам не надо было повторять дважды. Они на своих мохнатых лошадках вертелись вокруг более тяжелых рыцарей. Кто не владел мечом - орудовали дубинами и топорами, проламывали доспехи, дробили черепа. А потом Радвиласу некогда стало глядеть, что делают другие. Он со своим полком был в самой гуще битвы, сам сражался, как и все воины, потому что аллеманы старались убить или захватить в плен кого-нибудь из вражеских вождей, и не следовало давать им преимуществ. Но помимо воинского напряжения, иным, свободным, как ледяной поток, ощущением Радвилас сознавал, что поредевшая "кабанья голова" начинает прогибаться и вот-вот посыплется. И он со своим полком сражался, чтобы закрепить близившуюся победу. В это время прочь от главного аллеманского войска шарахнулся знатный, судя по богатым доспехам, рыцарь, с небольшим отрядом. Увидев его, литты пронзительно завопили: - Это граф Леттенбергский! Он удирает! Ловите его! - кто командовал истреблением Палина, узнали от плененных аллеманов. Услышав такие крики у себя за спиной, Аларих Леттенбергский пересел на свежего верхового коня и помчался прочь, далеко оставляя позади преследователей на утомленных лошадях. Он не был трусом, но не хотел попасть в плен. Эту битву он проиграл, однако в Бэринбурге и других пограничных городах найдет достаточно союзников, готовых наказать литтов. Кучка воинов, последовавших за вождем, рассыпалась по лесу, сквозь который они мчались вскачь. Кто из рыцарей и их коней мог выдержать дорогу - спешили дальше. Прочие отставали или плутали в зарослях, и оставались одни. Отбился от своих и приезжий рыцарь по имени Эбергард, что в свое время так удивлялся обрядам берсерков. Он долго блуждал по лесу, пока, наконец, не отыскал следы беглецов. Его конь был вынослив, и он мог бы еще попробовать догнать графа. Но не стал этого делать. Он так и остался чужим для "стражей восходной границы". Его приятель Ульрих погиб в сегодняшней битве, а больше он ни с кем не сходился близко. После Палина товарищи по оружию внушали ему лишь отвращение. А битва под Альтендорфом пробудила в его душе совсем новые чувства, в которых следовало еще разобраться. "Как дрались эти троллевы литты - и там, в Палине, и сегодня! Как будто для них в тысячу раз важней одержать победу, чем для нас. Это потому что они бьются за свою землю. А я... У меня тоже есть земля, где я родился! Что меня привело сюда? Обида на старших братьев? Вздор! Если бы к нам пришел враг, я бы вместе с братьями бился, хоть простым кнехтом. Не хуже, чем эти литты. Здесь мне нечего делать. Здесь все чужое. А у меня есть свое!" За деревьями послышался топот копыт. Эбергард вместе с конем поспешно юркнул в ельник и безучастно смотрел, как проезжает мимо отряд конных литтов, наверняка посланный в погоню. Затем, когда стук копыт растаял вдали, рыцарь поехал прочь, к проезжему тракту. Эбергард чудом вернется домой из охваченной войной приграничной земли. Там он обнаружит, что обоих его старших братьев унесла черная оспа, недавно бушевавшая на его родине. Он примет в наследство родительский замок, станет хозяйствовать, женится на дочери соседнего барона, и до конца своих дней не захочет даже вспоминать о войне с литтами. Всю весну и все лето литтское воинство гонялось за аллеманами по приграничному краю, то теснили их, то сами отступали под решительным отпором врага. Но чаще все-таки брали верх. Конец лета застал их под стенами Бэринбурга, который литты штурмовали уже две седьмицы. Аллеманы держались стойко, и крепостные стены были надежны, однако литты медленно изматывали врага. Штурм следовал за штурмом, даже по ночам осаждавшие не оставляли попыток подняться на стены по длинным лестницам. В очередную ночь - пятнадцатую от начала осады, - аллеманы сбросили противника со стены. Но все понимали, что в очередной раз могут и не совладать. В какую сторону от осажденного города ни взгляни - там виднелось одно и то же: стоянка очередного литтского полка, одного из многих. На высоком холме напротив главной башни замка высилось зеленое знамя с серебряным пардусом. Во время атак под знаменем следил за сражением сам князь Алджимантас. На белом коне, в серебряных доспехах, он ободрял своих воинов, призывал их биться еще лучше. Утром после штурма, когда литты, подавленные числом, но не сокрушенные, откатились от стены, с большой башни пристально провожали их взорами. Недобрые взоры уставились в спину старому князю. В светлых доспехах и на белоснежном коне он был заметен и в окружении воинов. Смотрели же на него комендант Бэринбурга, барон Рудольф Валленродский, и его союзник - граф Аларих Леттенбергский, злейший враг литтов. Он-то, проводив взором князя Алджимантаса, многозначительно проговорил, смерив расстояние: - Старый змей всегда наблюдает за битвой с этого холма, ты обратил внимание, Рудольф? - Да, потому что оттуда отличный обзор. Но к чему ты клонишь, Аларих? Стрелой его со стены не достать, слишком далеко. - Стрелой - конечно, нет, - согласился граф Леттенбергский. И, чуть помедлив, добавил: - Но в моем отряде есть воин, умеющий обращаться с железной трубой, которая стреляет с помощью горючей пыли. Она бьет втрое дольше самого лучшего лука. И, что немаловажно - литты наверняка даже не слышали о таком оружии. Они, пожалуй, решат, что сам Тор или Перкунас поразил их князя громом! Очень может быть, что они отступят в суеверном ужасе. Барон Валленродский с сомнением покачал головой. - Я не поручусь, что гибель старого змея так уж испугает их! Насколько я знаю, у него целый выводок змеенышей. Все они теперь здесь, во главе войск, и, если честно, это не змееныши даже, а матерые хищники, способные заменить отца. - Тем больше наш недосмотр, коль позволили старому змею зажиться так долго, что выросла смена, - нахмурился Аларих Леттенбергский. - Но их все-таки семеро. Им будет трудно сразу совладать с войском, охваченным сумятицей. А, если они перессорятся между собой из-за власти, им станет не до нас. Да что там, тогда мы сможем прибрать к рукам все земли литтов! Граф говорил убедительно, и его собеседник потупил взор. - Ладно, можешь установить свою огненную трубу. Но действуй наверняка, Аларих! Тебе ведь и так лучше не попадать живым в руки литтов... Разрушитель Палина оскалил крупные зубы. - Все мы нынче в одной лодке, Рудольф! Не думаю, что тебя они пощадят, если захватят Бэринбург. Он махнул рукой, подзывая трех воинов, стоявших на лестнице. Они бережно несли железную трубу в три локтя длиной, с какими-то крючками, замками, колесами внизу. Во всю длину трубы было выгравировано изображение извивающегося дракона, и отверстие, откуда должны при выстреле вылетать огонь и железные шары, казалось драконьей пастью. Двое из пришедших воинов были по виду типичные кнехты: в одинаковых серых кафтанах грубого сукна и черных штанах, в сапогах до колен. Лица у них были не похожими, но одинаковыми давно вбитой привычкой исполнять приказы, не проявляя любопытства. Третий же, невысокого роста, больше всех возившийся с трубой, был не примечателен ничем, кроме манеры держаться. Он вел себя так, словно обладал тайной силой, неведомой всем остальным, дающей власть даже над вождями. Распоряжался двумя воинами, что устанавливали трубу в проеме меж зубцов на верхней площадке башни. Что-то развинчивал и вновь соединял, поворачивал железное тулово "дракона", пока не добился наилучшего результата. Наконец, оставшись доволен тем, как поставил трубу, он взял у одного помощника длинный промасленный фитиль, а у другого - мешочек с серой пылью и сумку с увесистыми железными орехами. - Мне понадобится огонь! Пусть эти бездельники всегда держат кремень наготове. И снаряды тоже. Помните: готовиться надо очень быстро. Фитиль запалить, пока искра не погасла! - Довольно, Куно, - обратился к нему граф Леттенбергский. - Я хочу знать: ты сможешь из своего "дракона" точно поразить Алджимантаса, когда он будет красоваться вон на том холме? - Я никогда не промахиваюсь! - произнес аллеман тоном оскорбленной гордости. - Хотите, сейчас собью оттуда камень? - Нет-нет, Куно! Литты не должны ничего заподозрить! Тогда они примут гром твоего "дракона" за голос карающего божества! - граф Леттенбергский засмеялся собственной шутке. А в литтском становище князь Алджимантас назначил решающий штурм на следующее утро. Как всегда, указав каждому из военачальников его задачу, напоследок обернулся к Радвиласу. - А ты с четвертью войска захватишь замок с тыла, пока мы вынудим аллеманов стянуть все силы сюда, так что они оголят стены! Присутствующие на совете Гедрюс и Азуолас одобрительным видом приветствовали брата, а вот Таутвигас и Лемтурис потупили взоры. Им - особенно младшему, - совсем не хотелось бы быть на острие решающего удара. Но почему важные поручения уже в который раз достаются именно Радвиласу? За что ему больше всех чести? В ту же ночь Радвилас со своим отрядом отступил в лес близ полуденной стены. Двигались литты осторожно, замотав коням копыта и морды, чтобы не выдали себя ни звуком, ни голосом. Будто по воздуху проплыли в темноте мимо черной громады замка, и - нет их! Появятся утром, чтобы застать аллеманов врасплох. Проводив их, князь Алджимантас в ту ночь спал плохо. Не потому чтобы боялся за исход завтрашнего штурма - он не сомневался, что Радвилас все сделает правильно. Просто не мог расслабиться и уснуть в шатре на походной постели, как было раньше. "Старею! Когда-то мог спать на голой земле, и все было нипочем. Ну ничего: даже если это мой последний поход, с аллеманами я рассчитаюсь!" - сказал себе князь, закрывая глаза. А когда все-таки заснул, ему привиделась Святогнева, его вторая, давно умершая жена. Она плыла в небе на облаке, сама в белом облачном одеянии, протягивала к нему руки, что-то хотела сказать. Алджимантас пробудился, не понимая, к чему такой сон. К добру или к худу? Правда, Святогневу он всегда продолжал помнить, несмотря на годы, прожитые с Забавой. Та нравилась ему своей яркой женственностью, но она не годилась быть женой-другом, женой-соратницей. Как была для палинского князя Даугависа его жена Неринга. Их обезображенные останки нашли рядом. Святогнева смогла бы. Ну что ж, если она была здесь, пусть порадуется славе их сыновей, Радвиласа и Азуоласа! В предутреннем сумраке князь Алджимантас видел, как строится его войско. Сел на белого коня, которого держал под уздцы старый Бутримас. Давно совершенно седой, еще старше самого князя, его бессменный телохранитель и на эту войну пошел с ним, наотрез отказался остаться дома. Ветер тянул с полудня и заката, шевеля складки литтского знамени. Князь Алджимантас остановился на холме, как серебряное изваяние. Он глядел, как расходятся литтские полки штурмовать стену. Им было сказано главное: схватить врага за горло, давить, не давая передышки. Но для всех, уходивших в бой, великий князь находил еще теплые, ободряющие слова, пожелания победы. Мимо него вереницы воинов тащили длинные лестницы, по которым будут карабкаться наверх. Вот, где-то в свете утренней зари растворились и фигуры его статных сыновей. Возле великого князя остался только его собственный полк да дружина последнего сына, Лемтуриса. Тот не проявлял большого рвения к войне, и отец держал его возле себя. Невысокий, с женственным лицом, с кудрявыми каштановыми локонами, его младший сын был душой и телом двойник своей матери, Забавы. Старый князь собирался послать младшего сына в бой, когда исход сражения вполне определится, и ничего будет нельзя испортить. Алджимантас видел все. С вершины холма вся полунощная стена и башня над ней были точно на ладони. Литты подтаскивали лестницы, карабкались вверх, дрались с защитниками Бэринбурга не на жизнь, а на смерть. Стоило аллеманам отразить очередной натиск, как новая литтская волна вздымалась над крепостной стеной, перехлестывала вниз. На башне оглушительно ударил гонг, созывая всех, кто мог носить оружие. Со всех сторон спешили аллеманы, решительно встречая непрошеных гостей. Но литтов было больше. Алджимантас видел всех: статных витязей из коренного удела и беловолосых рыбаков поморья, славгородцев храброго Гедрюса и яргородцев под началом Мадвижаса. Таутвигас, Скалмантас никому не уступали первенства. Вот уже во двор крепости бросился со своей дружиной бесстрашный Азуолас. Он, кажется, забыл, что ему поручили только выиграть время, и теперь готов был захватить Бэринбург своими руками! "Ага, Радвилас действует!" - усмехнулся старый князь, услышав, как вдалеке трижды пропел литтский боевой рог. И в тот же миг на восходной башне, второй по высоте, взвилось литтское знамя. Аллеманы на стене забегали, как муравьи, не зная, с какой еще стороны ждать удара. С нескрываемой родительской гордостью смотрел Алджимантас туда, где его сыновья завоевывали победу. "Молодцы, мальчики мои! На свете нет князя счастливее меня! Семеро сыновей, на которых можно положиться! Вот он - железный лес, что некогда был мне обещан в вещем сне!" Яркая вспышка блеснула на вершине большой башни. Но никто среди боевой сумятицы ее не увидел... А затем грянул раскат грома, перекрывая все звуки сражения. Высокое ясное небо уже вполне посветлело, обещая жаркий день. Не было ни намека на грозу. Только гром ударил с такой яростью, словно само небо разверзлось и извергло огонь. И все литты, сколько их было, увидели, как белый великокняжеский конь взвился и помчался наугад, с пустым седлом. Князь Алджимантас лежал под знаменем, раскинув руки, с развороченной, дымящейся грудью. К нему бросились воины. Но первым, с неожиданной ловкостью, соскочил с коня старый Бутримас. Склонился над телом князя, пощупал ему шею, осторожно расстегнув шлем, затем, преодолевая суеверный ужас, прижал ухо к страшной запекшейся ране, хотя уже понимал, что там не может биться сердце. Панцирь и кольчуга были пробиты насквозь, их края оплавились. Какая таинственная сила поразила великого князя? Никто не разобрал, кем в первый раз было опасливо сказано: - Перкунас метнул молнию в князя Алджимантаса! Могучий бог гневается на нас! И те, кто видел тело князя, сперва зашептали, а потом и закричали, растерянные, сбитые с толку: - Да, да! Мы все видели: молния поразила князя! Огонь и гром упали на него с ясного неба! - Ничто иное не могло поразить! Ничья рука не касалась князя! Он был далеко от стены... И вот уже из конца в конец расплескался жалобный вопль: - Молния ударила! Молния! Великий Перкунас, не губи нас! Мы искупим вину! Этот вопль долетел и до стен Бэринбурга, где князь Азуолас гнал отступающих аллеманов до главной башни. Он обернулся и увидел внизу растерянных, поднявших руки к небу людей. Это зрелище привело его в ярость, вытеснив даже скорбь об отце. Вскинув меч вверх, Азуолас закричал громовым голосом, так что его слышали все: - Очнитесь, литты! Не воля бога, а происки врага погубили великого князя! Не отчаяние он завещал нам, а месть! На стену, воины! На стену! Мы еще живы! Алджимантас! Алджимантас! - так впервые имя первого великого князя всех литтов стало боевым кличем его рода. Этот клич подхватили остальные братья-князья: Гедрюс возле ворот, Таутвигас в закатной башне, Мадвижас со Скалмантасом, добивавшие врага во дворе крепости. И, конечно же, Радвилас, в это время ударивший со своей дружиной на аллеманов с тыла, запирая за ними ловушку. Он не видел гибели отца, но все понял, услышав крики, однако лишь усилил натиск. Почтить память отца можно лишь победой. - Алджимантас! - провозгласил и Радвилас, прорубая путь к главной башне. И обернулся к воинам, бешено сверкнув глазами: - Держать строй! Боги за нас! Аллеманы, уже радовавшиеся победе, ведь все шло, как и замыслили их вожди, не сразу поняли, что изменилось. Им показалось, что дух литтского князя, вновь призванный столько раз, живет теперь в обличьях своих сыновей... Только князь Лемтурис, под чье начало попал теперь великокняжеский полк, не мог решить, что делать. Ему было сильно не по себе. Он видел, как в облаке огня и дыма рухнул мертвым его всемогущий отец. Теперь молодому князю казалось, что гром вот-вот ударит опять. Ему сейчас хотелось быть далеко отсюда, желательно - дома, в Айваре. А столпившиеся вокруг воины кричали наперебой, что-то требовали. Хуже всего - Лемтурис понимал, что, хоть при успехе, хоть при неудаче придется принимать решения, куда-то вести народ. И все свалилось на его голову так внезапно, он же совершенно не был готов... Внезапная слабость окутала Лемтуриса, в глазах у него потемнело, и он упал без чувств на руки стоявших поблизости литтских воевод. - В шатер князя, пока все не узнали, - быстро распорядился один из военачальников, Вайшелгас. - Сейчас же на стены! И молчите об увиденном! Кто мы такие, чтобы осуждать скорбь сына, лишившегося отца? Покойный великий князь любил князя Лемтуриса больше других детей, неспроста оставил его при себе в Айваре... Круг бывших княжеских ближников быстро договорился, прежде чем вести последний литтский полк на штурм Бэринбурга, взять свою долю в победе. Радвилас и Азуолас встретились на вершине главной башни. Ими обоими овладела одна мысль, как только узнали, откуда вылетела роковая молния. В короткой, но яростной стычке на лестнице Азуолас срубил голову графу Леттенбергскому, но даже не узнал его. Главным было лишить врага его колдовской силы, погубившей князя Алджимантаса и едва не остановившей его войско. Когда литты ворвались на башню, двое аллеманов как раз сняли со стены железную трубу, а третий торопливо сыпал в нее какой-то порошок, угрожающе повернув ее зев в их сторону. Видя, что не успеет, завизжал, схватил нож. По знаку Азуоласа, воины тут же связали пленника. - Так это ты, крыса, убил нашего отца? - прорычал Азуолас, надвигаясь на него. - Стой, брат! - Радвилас коснулся упавшей на пол трубы, зачем-то понюхал рассыпавшийся горючий порошок. - Возьмем его живым! И это оружие тоже. Пусть все поглядят, что не молния Перкунаса, а коварство аллеманов погубило нашего отца! Азуолас согласился, и пленника вместе с его железным "драконом" увели прочь, заковали в цепи. Так, несмотря на гибель князя Алджимантаса, была одержана решительная победа литтов над аллеманами.