Железный лес

Тело князя Алджимантаса в дубовом ларе, залитое медом и смолой, привезли в Священную Долину, где торжественно хоронили литты своих правителей. Со всех окраин обширного государства собирались люди, знатные и простые, желавшие проводить великого князя. В годы правления Алджимантаса выросли целые поколения литтов. Он столько раз храбро оборонял их владения и сам расширял их, где - мечом, а где - мудрым решением. Он сделал Литтское княжество великой страной, вдохнул гордость в народ, затерянный среди лесов и болот, поднял их вровень с издавна сильными державами. И теперь литты собирались оплакивать великого князя, растерянные и встревоженные: что будет после Алджимантаса? Кто наследует ему? Смогут ли наследники сохранить все, созданное покойным великим князем? Священная Долина, лежавшая меж холмов у излучины реки Сентавы, была невелика, но очень живописна. Лежавшие вокруг хвойные леса расступались, открывая луг со всегда свежей зеленой травой. Здесь в лунные ночи водили хоровод вилы - прекрасные девы с козьими копытцами, а из леса доносился хохот Лешего. Здесь весной цвели пламенно-красные маки на могилах старинных правителей, словно их души стремились вернуться обратно в мир живых. Здесь, на берегу Сентавы, лежал огромный серо-голубой камень, считавшийся волшебным. Никто не знал, откуда он взялся, а сам камень был совсем не похож на известняки соседних холмов. На Синем Камне литты издавна приносили жертвы. Лет за триста до времен Алджимантаса, аллеманы в очередном набеге захватили Священную Долину и утопили камень в реке. Но через несколько лет Синий Камень вновь оказался на берегу. У него, определенно, была своя сила. К нему приходили люди для излечения от болезней, приходили, чтобы узнать то, что было для них важным. Многим камень помогал, хотя и не все радовались, получив то, что хотели. Здесь, на другом краю Священной Долины, литты с давних пор хоронили своих князей. Сжигали тело на костре, а после насыпали над ним курган. Самые древние курганы осели от времени, оплыли и почти сравнялись с зеленой пышной луговиной. Другие высились над рекой, как рукотворные холмы, слившись с окружающей природой. В Священной Долине никто не жил постоянно. Даже жрецы приходили туда лишь в некоторые особые дни года, для приношений душам умерших и Синему Камню. Паломники останавливались там на одну-две ночи. Но никого не тянуло остаться там навсегда, несмотря на красоту местности. Священная Долина была именно Священной. Заповедной. Не для людей. А теперь она была вся полна народу. Вряд ли за все века здесь хоть раз собиралось столько людей. Они съезжались отовсюду верхом и в повозках, плыли по рекам, чтобы проводить в последний путь князя Алджимантаса. Приезжали и мужчины, и женщины. Вокруг Священной Долины вырос целый город из шатров, хижин, шалашей, где ночевали гости. Кругом паслись целые стада и табуны. Можно было подумать, что какая-то кочевая орда вдруг забралась далеко от своих степей, в далекий лесной край. Но то были литты, собравшиеся на похороны великого князя. Сыновья Алджимантаса распоряжались подготовкой похорон, стараясь не глядеть друг на друга, и разговаривали только по делу. Окружавшие их придворные внимательно приглядывались, и обращались ко всем одинаково, выжидая, когда определится главный вопрос. Сейчас никто не взялся бы предсказать, к чему все придет. Ведь Алджимантас не оставил наследника, а строгого порядка передачи власти литты не установили. Для погребального костра в лесу нарубили лучших деревьев. Воздвигли последнее ложе высотой в три сажени, а длиной - в семь. На эту рукотворную гору вознесли тело погибшего князя, одетого в доспехи, с мечом в руках, как подобало воину. За погребальным ларем всю дорогу бежал большой охотничий пес. Его князь особенно ценил за добычливость, и пес следовал за ним всюду, даже на войну сопровождал господина. И здесь по привычке бежал следом, ожидая, что князь проснется. Но вдруг, на вершине сложенных из бревен горы, пес остановился и дико, потрясенно завыл, словно вдруг осознал что-то своим звериным умом. Он выл, весь дрожа от напряжения, взъерошив шерсть. А потом, медленно подогнув лапы, безжизненно вытянулся, ткнувшись носом в угол погребального ларя. Люди, собравшиеся вокруг, растроганно смотрели на преданное животное. - Сами боги призвали этого пса, чтобы он в вечной жизни служил князю Алджимантасу, - объявил жрец, призванный совершить похоронную церемонию. - Положите его в ногах, как подобает. Для погребального костра закололи белого великокняжеского коня, и еще трех других, и трех ловчих соколов. Положили тут же любимые княжеские драгоценности и чашу, из которой он пил, и другие наиболее любимые вещи. Сыновья, брат, вдова сами выбирали, что нравилось князю при жизни. Они были уверены, как и все литты, да и другие народы тоже, что на Небе каждому человеку понадобится то же, что и в земной жизни, и что было дорого здесь, захочется иметь при себе и там. И гости, пришедшие проводить князя в последний путь, тоже укладывали на погребальный костер драгоценные одежды и оружие, меха, янтарь, золото, чтобы и от них был покойному последний подарок. А княжеские воины бросали шкуры и головы зверей, некогда добытых самим князем Алджимантасом. Считалось, что души убитых зверей будут на том свете служить своему победителю. Все, собравшиеся на похороны, своим видом выражали глубокую скорбь, а многие искренне плакали. Воины, столько раз сражавшиеся под началом ушедшего князя, плакали все, не стыдясь слез. Но и среди них особенно разбит был Бутримас. Со дня гибели князя он в одночасье одряхлел, почти ни с кем не говорил и как будто готовился к чему-то. Теперь он, стоя в стороне, глядел, как укладывают на погребальный костер тело Алджимантаса. И вдруг проговорил твердо, все для себя решив: - Хорошо вы провожаете государя, только одного не учли! В былые времена иногда кто-нибудь из ближников умершего князя обрекался следовать за ним. Князю Алджимантасу не подобает взойти на небо совсем одиноким. Я следовал за ним при жизни, пойду и теперь. Сыновья Алджимантаса изумленно глядели на старика. Да, вообще-то, такой обычай был, но его почти позабыли, потому что литтам очень давно не приходилось хоронить своих князей. Кроме того, никто не смел сказать человеку: "Тебе пора!" Только он сам, если так вела его судьба. - Одумайся, Бутримас! Или тебе чего не хватало при княжеском дворе? Да и нам стыдно проводить на небо старого отцова соратника. Ты нас всех на руках таскал когда-то! - припомнил Гедрюс, самый старший из княжеских сыновей. Бутримас тяжело, по-медвежьи, покачал головой. - Я все равно вряд ли еще проживу долго. Моему государю и другу от меня больше пользы, чем вам, молодым. С родными я уже простился. Надеюсь, что они не хуже послужат сыновьям Алджимантаса. Одним лишь могу еще пригодиться: примером! Пусть литтские воины увидят, как надо служить своей земле и своему вождю! Тогда Радвилас сказал старому воину: - Обещаю: ты пойдешь с нашим отцом в последний путь, как его оруженосец, со щитом в руках! Услышав это, Бутримас улыбнулся и отвернулся прочь, достав нож. Коротко, решительно ударил повыше груди, в ямку под горлом. Рука старика была тверда: когда воины подняли его, он уже не дышал. И все, кто видел, смолкли из уважения перед смертью. Зрелище одной смерти в мирное время потрясает сильнее, чем множество смертей на поле боя, когда нет времени оглядеться и осознать. Бутримас, согласно своему желанию, лег на погребальный костер рядом с князем Алджимантасом. И каждый - и князья, и вельможи, и простые люди, - хоть на минуту задумались, как сами они встретят свой последний час, когда придет пора. Высоко над головами своих подданных, которых оставил на земле, покоился князь Алджимантас на ложе из бревен. Нижные связки были облиты маслом и смолой. И, когда верховный жрец поднес факел к дровам, они быстро вспыхнули. Огонь затрещал, поднимаясь выше, пока не охватил целиком все, что могло гореть. Ближе всех к костру стояли родные покойного князя. На всех были надеты траурные белые одежды. Княгиню Забаву вели под руки сыновья, Мадвижас и Скалмантас, потому что ноги не держали ее. Бледная, простоволосая, она то и дело рыдала. Но Радвиласу подумалось, что мачеха слишком уж переигрывает, показывая всем образец неутешной скорби. Рядом с ней и с братьями - Лемтурис, почти такой же бледный, как мать. И того, наверное, больше волнует собственная судьба: что достанется ему после раздела наследства? Оставят ли братья ему в удел Айваре, поверят ли, будто так желал отец? Вот дядю, князя Вилмантаса, совсем сникшего после печальных событий, Радвиласу в самом деле было жаль. Старый князь приехал на похороны брата, но ни во что не вмешивался, предоставив распоряжаться племянникам. Единственный сын Вилмантаса, Либартас, погиб под Альтендорфом, а дочь, Эгле, жила далеко. Теперь Вилмантас глядел в огонь, словно больше ничего не замечал. Рядом с Радвиласом стоял Азуолас. Суровое лицо брата горело всесокрушающей яростью, как в тот миг, на стенах Бэринбурга. Ему было необходимо облечь свои чувства в слова и действия, и он сделал это. По знаку Азуоласа, воины бросили в огонь исковерканные обломки железной трубы. И он воскликнул, не сомневаясь, что отец слышит его: - Гляди, государь и отец наш, князь Алджимантас! Мы хорошо провожаем тебя, но главный наш дар - победа! Мы взяли Бэринбург, надолго остановили аллеманов! Вот, в огне горят обломки проклятого оружия, что принесло тебе смерть! Никто из литтов больше не испугается этой вражеской выдумки! А подлого аллеманского колдуна, присвоившего божественные молнии, мы повесили, выспросив все его хитрости! Не стали позорить им Священную Долину, а то бы казнили перед тобой! Воины поддержали оживленным криком речь Азуоласа. Вспомнив опять, каким тот был на стене Бэринбурга, Радвилас подумал, что брат не отступил бы и впрямь даже перед волей богов, как древние герои-богоборцы. Таутвигас, глядевший сегодня угрюмее прежнего, вполголоса поинтересовался у младшего брата: - А может, зря ты сломал трубу? Научились бы сами делать такие, овладели бы огненным боем... Азуолас обернулся с таким видом, от какого содрогались самые храбрые. - Никогда я не стану пользоваться подлой штукой, погубившей нашего отца! С нею слабый может издалека убить сильного, ничтожество - могучего вождя! Ты - как знаешь, а я что-то вовсе не настолько боюсь любых врагов, чтобы использовать против них бесчестные средства! - он нервно передернул широкими плечами. Между братьями грозил разгореться спор, если бы не Радвилас. Он развел их в разные стороны, укоризненно говоря: - Помолчите, братья: мы же собрались на похороны отца! Покуда мы и без железных труб воюем умело. И Азуолас прав: воины сейчас такого оружия не примут. Про себя же он и сам задумался, что было бы, если бы литты научились применять огненные трубы. Может быть, с таким опасным оружием, что уместно было бы одним богам, люди не посмели бы больше воевать? Но Радвилас не был наивен. Он подозревал, что войны с применением "рукотворных молний" стали бы еще страшнее. Погребальный костер князя Алджимантаса разгорался все ярче в непроглядном ночном небе. Отгорел закат, пылавший всеми красками вечера, и теперь только костер озарял небо. Звезд не было, они погасли в его неистовом блеске. Огонь озарял половину Священной Долины, такой жаркий, словно сама Сауле на огненной колеснице спустилась сюда. Люди даже подались назад, когда яростный жар дотянулся до них. Огонь истреблял тела людей и животных, все, что могло гореть, как простые дрова. - Вот и вознесся брат на Высшее Небо. Счастливого пути! - проговорил сдавленным голосом князь Вилмантас. При этих словах своего дяди семеро братьев-князей сблизились вместе, сошлись, касаясь друг друга руками. До этой минуты отец все еще в каком-то виде пребывал между ними. Теперь он ушел окончательно, и каждому из них хоть на миг сделалось тоскливо и бесприютно, и они черпали силы в осознании своей общности. Хоть и сознавали, что и здесь больше ничего не будет как раньше. - Мы - железный лес, - произнес Азуолас эту фразу, как заклятье. Взглянув на него - высоченного, бородатого, - Радвилас вдруг по-новому разглядел и себя самого, и других братьев. Сейчас он увидел, что и сами они не становятся моложе. Но на самое главное времени хватить должно! Вот только кто исполнит наилучшим образом то, что завещал им отец? В отблесках пламени семеро братьев ясно переглянулись одинаковыми зелеными глазами. - Завтра нам нужно будет поговорить, - сказал Гедрюс, самый старший. - Завтра, - эхом повторил Мадвижас. Пятый по счету, он не рассчитывал ничего получить, кроме своего Яргорода, но и не особенно беспокоился за свою судьбу. Те, у кого были причины опасаться, промолчали, снова обратив взоры к погребальному костру отца. Всю ночь горел жаркий огонь в Священной Долине, и виднелся издалека. Вдалеке кричали ночные птицы, разбуженные ярким светом, и литты верили, что это души умерших, забывшие земную речь. Уже под утро пламя, наконец, поглотило свою добычу полностью и опало внутрь себя, обрушилось вниз, рассыпая снопы искр. Через три дня, после всех обрядов, на месте пепелища насыплют курган. Со временем он также покроется травой и цветами, как и другие могилы в Священной Долине. На следующее утро, направляясь к княжескому шатру ради совещания, князь Радвилас прошел мимо стражей, почтительно пропустивших его, и собирался уже войти во внутреннее помещение. Как вдруг услышал доносившиеся оттуда голоса. Первый из них, усталый, раздраженный, принадлежал его брату Лемтурису. Радвилас затаил дыхание, прислушиваясь. - Почему даже мои слуги слушаются тебя, Войшелгас? Вели принести мне кубок арвернского вина! А это травяное пойло отправь братцу Радвиласу, раз уж он у нас предпочитает пить отвар веника. Беззвучно усмехнувшийся Радвилас услышал голос воеводы Вайшелгаса, вкрадчивый и вместе с тем назидательный. - Государь, сегодня тебе потребуется весь твой рассудок и присутствие духа! Этот травяной отвар успокаивает, и вместе с тем - освежает ум. Вино хорошо после победы, а тебе, мой князь, еще предстоит выдержать трудную борьбу. Тот же Радвилас вряд ли добровольно уступит тебе Айваре... - Ах, лучше и не говори мне о нем! - тяжело вздохнул Лемтурис. - Мне все время будет казаться, что он кружит надо мной, как хищный ворон... Услышав эти слова, тот, к кому они относились, хотел уйти, не высказывая, как обычно, что услышал, хотя внутри у него все закипело от злости. Но тут послышались шаги, и в шатер вошли Азуолас со Скалмантасом. Теперь прятаться было бессмысленно, и Радвилас прошел дальше вместе с братьями. При виде него сидящий за столом Лемтурис испуганно вздрогнул. И эта его дрожь, затравленное выражение глаз еще сильней разозлила ялинского князя. Он проговорил насмешливым тоном: - Здравствуй, милый братец! Я поспешил прилететь к тебе... на крыльях хищного ворона! Лицо Лемтуриса, и без того бледное, побелело еще сильнее. Он постарался взять себя в руки и проговорил: - Я имел в виду, брат, что ты мудр, как ворон, и все видишь... - Что надо, то вижу! - заверил его Радвилас, садясь за стол. Шатер стал заполняться людьми. Собрались все сыновья Алджимантаса, его брат, князь Вилмантас, самые влиятельные в последние годы советники и военачальники. Единственной женщиной на совете была княгиня Забава. Она села за столом на привычное место великой княгини, так что рядом с ней оказался князь Лемтурис. Рядом расселись, по старшинству, все семеро братьев. Некоторое время все молчали. Никому не хотелось произнести слова, которые могут все изменить до неузнаваемости. Первым заговорил князь Вилмантас, сухим, как шелест песка, голосом: - Мы проводили в вечный путь великого князя Алджимантаса. Настало время распорядиться его наследством, чтобы оно росло и приумножалось в надежных руках. - Ты старше нас всех, дядя, тебе и надлежит быть великим князем, - эти слова Гедрюса были продиктованы, впрочем, прежде всего вежливостью, затем справедливостью. Вилмантас так и понял их, и грустно усмехнулся. - Обычай старшинства в роду и у сварожан действовал в прошлом кое-как. А литтам нужен государь моложе и деятельней меня. Выбирайте достойнейшего среди вас, а мне оставьте мой прежний удел, большего я не желаю. - Ты очень мудр, государь, - отозвался Гедрюс, - но помоги нам, в таком случае, выбрать достойнейшего из князей, человека, которого уважают все литты без исключения. К сожалению, отец не оставил завещания. Он мог бы прожить еще долгие годы, и не предусмотрел насильственной гибели. Быть может, он говорил тебе, дядя, кого считает достойным наследником? Князь Вилмантас только молчаливо покачал головой. Нет, брат никогда не заводил с ним такого разговора. Зато вдовствующая княгиня приподнялась в своем кресле как могла выше, решительно проговорила: - Мне мой супруг говорил, что Лемтурис - самый почтительный из сыновей, и обещал оставить ему Айваре, чтобы он заботился обо мне, сколько мне осталось еще прожить! Один из княжеских советников, Маркольт, поспешил подтвердить слова княгини: - Истинная правда! Я был свидетелем, как покойный великий князь произнес эти слова перед уходом на войну. Если бы богам угодно было продлить его дни, он бы непременно вскоре подтвердил завещанием, что видит в князе Лемтурисе своего наследника. Рядом с невозмутимо сидевшим Радвиласом будто смерч вдруг пронесся. Азуолас вскочил на ноги, гневный и грозный, презрительно взглянул на младшего из братьев: - Если бы отец увидел, как ты "сражался" под Бэринбургом, он бы тебе и дохлой мыши не завещал! Ты валялся в обмороке, пока мы все дрались на стенах! Лемтурис резко выпрямился, прижал руки к груди. Его бледное лицо носило следы бессонной ночи, и Радвилас подумал, что младшенькому нынче тоже приходится несладко. - Как ты можешь меня упрекать, брат? Скорбь об отце помрачила мое сознание. Его ужасная гибель, доверие, которым он меня отличал... - Ты разве один здесь сын Алджимантаса? Нас здесь семеро, и отчего-то никто больше не лишился чувств! Все мы почтили его память местью - все, кроме тебя! - непримиримо отвечал Азуолас. Лемтурис лихорадочно искал слова, но его вновь выручил воевода Вайшелгас. - Я заверяю, что князь Лемтурис, даже в отчаянии и недомогании от скорби, отдавал нам необходимые приказания, чтобы мы подвели войско на помощь остальным полкам! Любой из начальников, кто там был, подтвердит! Раскрасневшийся от гнева Азуолас горько воскликнул, отвернувшись от младшего брата: - Рано или поздно жизнь покажет, на что ты годишься без своих нянек! - Не говоря о том, что у нас спорят о первенстве все, кроме тех, кому оно принадлежит по старшинству! - бросил, не вставая с места, Таутвигас, ища поддержки у своего единоутробного брата, Гедрюса. Тот, самый старший из семерых, укоризненно поглядел на остальных. - Братья! Зачем мы с вами занимаемся тем, что губит другие земли - думаем о своем положении, а не о пользе дела? А дело обстоит так, что лично я сейчас сознаю себя не в праве бросить свой удел - Славгородскую Землю. Слишком много времени и сил я вложил в нее. Мне только-только удалось добиться, чтобы славгородцы признали себя литтскими подданными. Бросить их теперь, даже ради великого княжения, было бы предательством. - Ты прав, брат! - поддержал Мадвижас. - Мне тоже нельзя надолго покидать Яргород. Непрочно они связаны с нами, могут и отложиться. Или лугии их захватят! Скалмантас и Таутвигас нехотя выразили согласие. Радвилас молчал, выжидая и приглядываясь. Братья вели себя, как подобало их характерам. Но со стороны отцовских соратников он не ожидал сговора. Впрочем, почти все они выдвинулись в последние годы, и он их плохо знал. А они явно облюбовали Лемтуриса и его мать, и готовились править за их спиной. Что у них получится - другой вопрос. Но, если сейчас упорно настаивать на своем, столичная партия отложится и провозгласит Лемтуриса великим князем. Азуолас не сможет смириться, поднимет против младшенького войска. Таутвигас не прочь будет ввязаться в борьбу, когда обе стороны ослабят друг друга. Мадвижас, Скалмантас, как-никак, родные братья Лемтурису, и, если мать хорошенько их попросит, могут присоединиться. Гедрюс попытается всех примирить, но вряд ли преуспеет. А он сам... Или согласиться на раздел? Он, как-никак, тоже чувствует ответственность за Ялину, которой отдал столько лет. Бросить ее ради сомнительной борьбы за великое княжение - плохая идея. Не лучше ли постепенно развязать сеть, сплетенную в Айваре, чем пытаться разрубить с наскока? Вот только Айваре жаль! Радвилас глубоко вздохнул. Айваре, город его детства, что рос вместе с ним! Жаль будет отдать ее в чужие руки, пусть и своего брата. Однако он не очень опасался Лемтуриса. Тот был непостоянен, трусоват, не годился воевать. С такими качествами нельзя долго оставаться правителем такого народа, как литты, знающего войну непонаслышке. Войска, а значит, живая сила княжества, все равно останутся в руках старших братьев. Без них Лемтурис не сможет ничего предпринять. Именем покойного отца не получится прикрываться всю жизнь. Если Лемтурис окажется недостоин великого княжения, сами литты отвернутся от него. Надо только подождать. А терпения у Радвиласа всегда было достаточно. И он положил руку на плечо разгневанному родному брату, заставляя его сесть. - Успокойся, Азуолас! Гедрюс совершенно прав: у каждого из нас есть свой удел, есть народ, что на нас надеется. Мы не имеем права их подвести. Пусть Лемтурис получит Айваре, это будет его доля. Тем более, что и княгиня Забава имеет право жить с почетом, подобающим вдове Алджимантаса. - Рада. что хоть кто-то об этом вспомнил, - сказала вдовствующая княгиня с принужденной улыбкой. - Не рассыплется ли так Литтское княжество на разные уделы, если над нами не будет старшего? - с сомнением проговорил Скалмантас. - Не разделится, если мы дадим клятву и будем ее держать, - Радвилас обо всем подумал наперед. - Клянусь всегда помогать моим братьям в войне против любого врага! В одиночку мы слабы, вместе мы - железный лес, как во времена нашего отца. Если сегодня враг придет к твоему брату, а не к тебе, не расслабляйся: следующей целью станешь ты. В мирное время пусть будет семь уделов, но на войне должны держаться вместе! Когда подрастут наши сыновья, свяжем клятвой и их. Пусть тот, кто откажет братьям в помощи, окаменеет заживо, пусть не принимают его ни земля, ни вода, не согревает его огонь очага! Пусть отступник умрет отверженным, если не сумеет вымолить прощения у богов и людей! Радвилас говорил, точно жрец, произносящий заклятия, посланные свыше. И, когда братья, один за другим, повторили клятву, каждому из них почувствовалось, что их объединяет теперь новая связь, могучая и нерасторжимая, как кровь отца в их жилах. Они, по старшинству, положили на стол правые руки, одну на другую. И, когда ладонь Лемтуриса оказалась наверху, он вздохнул с видимым облегчением и внезапно улыбнулся. Как бы там ни было, а братья поддержали его, когда он уже считал свое дело проигранным! Недаром все-таки его назвали Лемтурис - "Имеющий счастливую судьбу". Ему досталась Айваре, благословенная столица, а лучшего удела он не мог представить. И поддержку братьев он при этом сохранял, а значит, и впредь бояться нечего. "Кто владеет Айваре, тот и великий князь, - рассуждал Лемтурис. - Теперь я буду править, а мои братья - сражаться. Каждый займется тем, что у него получается лучше." "Надеюсь, теперь все решится раз и навсегда! Не хочу идти против родного брата, ни испытывать гнев старших, а особенно средних братьев", - думал Скалмантас. "Скорей бы это все закончилось - и домой, в Яргород! Гедрюс и Радвилас трижды правы: мы не для того подчинили эти земли, чтобы теперь потерять. И как хорошо, что я не ввязался в распрю ни на чьей стороне", - успокаивал себя Мадвижас. "Следовало бы поговорить с младшеньким так, чтобы и дорогу в Айваре забыл! Если бы не память отца да не нашептывания Радвиласа, восстановил бы порядок сегодня же. Ладно, если брат говорит, значит, ему виднее", - думал Азуолас, остывая после недавней стычки. "Плохой мир лучше доброй ссоры - так говорят мои ялинцы, - размышлял сидевший с непроницаемым видом Радвилас. - Вряд ли Лемтурис справится. А, когда он разочарует даже тех, кто возвел его на престол, я сброшу его, как переспелое яблоко с ветки, не нарушая заветов отца. Ну а до поры до времени мне хватит дел и в Ялине. И надо будет узнать, что замышляют аллеманы. Надолго ли мы их остановили? Когда Драйнас появится, пошлю его в поездку." "Меньшие и средние братья в трогательном согласии, - усмехался про себя Таутвигас. - Я уж думал, раскола не избежать, но Радвилас все уладил. Ну ладно, я тоже умею ждать и бороться за свою удачу! Попробую вот избраться князем во Влесославле - тогда половина Сварожьих Земель будет нашей..." "Слава светозарной Сауле, договорились! Уже все казалось потерянным. Но клятва, придуманная Радвиласом, скрепляет нас снова. Остался бы доволен отец? По крайней мере, не дошло до вражды", - утешался Гедрюс. "Мой сын получил престол, что принадлежит ему по праву! Айваре наша! Радуйся, мой Лемтурис, и пусть склонятся перед тобой твои братья в своих уделах!" - наслаждалась успехом княгиня Забава. Ей хотелось улыбнуться, и она с трудом удерживала выражение, приличествующее убитой горем вдове. "Князь Лемтурис гораздо слабее духом своих старших братьев. Но зато он удобен. А мы хорошо подготовились, чтобы власть досталась ему. Даже его братьям пришлось смириться, что их переиграли", - примерно так говорили про себя Вайшелгас, Студас, Маркольт и некоторые другие вельможи, добивавшиеся всеми правдами и неправдами, чтобы Айваре досталась Лемтурису. В таких различных чувствах расходился государственный совет Литтского княжества, только что разделивший наследство Алджимантаса. Как ни странно, расходились все, довольные собой, и каждый верил, что добился успеха. Спустя три дня, когда справили в Священной Долине богатую тризну по князю Алджимантасу, его наследники разъехались по своим уделам, которые клялись хранить и оберегать, а в случае опасности - все вместе защищать от любого врага.