слёзный тильт

      ваня сжимает в руках простынь, стараясь унять бушующие слёзы. грудь разрывает от хрипов, ноги неконтролируемо возятся по кровати, сбивая одеяло в ком, пока биение сердца неумолимо приближается к точке в сто пятьдесят ударов в минуту. кажется, оно сейчас просто вывалится. выбьет грудную клетку, скатится на пол и остынет. в горле застревает тошнота, заставляя кашлять от громких всхлипов и шмыганий. блять, кажется, будто он умирает.       в соседней комнате спит мама, и ваня не хочет тревожить её сон, как в детстве, когда она была стеной, за которой он чувствовал себя в безопасности, когда она держала его в своих тёплых, больших руках, когда он ещё не был опорой для неё. он взрослый человек, который должен отдавать себе отчёт в своих же действиях, но всё, что ваня сейчас может, это изо всех сил сжимать зубами край спальной футболки, чтобы не закричать. из горла рвётся задушенный хрип, полный горького отчаяния и опаляющий лицо болезненной, даже воспалённой, краснотой. он должен быть для мамы надёжным, не вызывающим жалость, или что-то такое ещё. блять, он — опора, фундамент, на котором он построит для неё счастливую старость. всё. он должен быть сильным, чутким, беспристрастным к собственным проблемам. должен быть. обязан.

***

      ваня просыпается на мокрой подушке, которая всё ещё не высохла от его слёз, потому что отрубился он под утро от усталости. тело ватное, неестественно обмякшее, будто очнулся после десятилетней комы. под веками скрипит песок, когда ваня открывает их после нескольких минут тщетных попыток. на тумбочке лежит белая таблетка без риски и стакан воды. розовый стикер, которыми обычно пользуется мама, приклеен к стакану. ваня трёт веки, оттягивая нижние вниз — зрение подводит.       'это мои транквилизаторы. прими, пожалуйста, милый. я на работе. звони. завтрак на плите. я тебя люблю.' а в углу маленькое, расплывшееся пятно. всё-таки она его слышала. какой же он жалкий. и как же сильно он её любит.       ваня поднимается с кровати рывком, будто специально вызывая потемнение в глазах. голова кружится, но он упорно стоит. пытается доказать, что справится со всем, начиная вот с такой ерунды. да, точно, он всё сможет. сметая с тумбочки таблетку и залпом выпивая всю воду, ваня пытается начать своё утро. всё нормально, нужно просто продолжить работу. всё хорошо.

***

      'ванёк, как дела? ты в последнее время даже стримы не запускаешь, уже не говоря о том, что писать совсем перестал. что-то случилось? ', — читает ваня, взяв в руки телефон.       серёжа — одна из причин. рофл зашёл слишком далеко. ваня начал чувствовать. сильно, много, по-настоящему. серёжа такой человек, ему всё равно кого целовать — ему это нравится, главное, чтобы близкий человек или хотя бы более-менее симпатичный. ваня не согласен. ему не хочется быть одним из походного списка, поэтому он отталкивает. грубо, почти беспощадно, так, что серёжу становится жаль, но жаль должно быть ваню. он бы не назвал себя жертвой, учитывая слова, которые порой вылетают из его рта, но легче от этого осознания не становится. это злит. ваня ревнует, рвёт и мечет, начинает тупо шутить в ответ, заигрывает, но на всех кружочках видно, как сильно ходят его желваки, как он разжёвывает тильт, запивая собственной слюной, почти захлёбываясь. блять, это даже доводит до слёз.       'всё хорошо, серёг. я просто устал', — быстро печатает ваня, даже не проходясь по предложению дотошным взглядом, сканируя на ошибки. нет, ему всё равно. отправляет.       заебало.       глаза снова застилает кровавым маревом. нет, сегодня он делать ничего не будет. к чёрту.       по телу разливается тяжёлая нега. веки будто заливает свинцом, поэтому ваня закрывает глаза, проваливаясь в беспокойный сон, полный чужими кудрями и белозубыми улыбками.

***

      во сне… неплохо. серёжа всегда улыбается, его щёки мило полнеют, когда он смеётся от очередной глупости, которые ваня морозит полным ходом. ване тяжело, даже больно, наверное. в груди сжимается от мучительного гнёта не быть человеком, которому посвящены эти сладкие улыбки. кажется, если укусить серёжу за щёку, во рту останется привкус самой приторной сахарной ваты. аж до тошноты.       сквозь ладони серёжи, мягко уложенные будто специально на уши, ваня слышит звенящую трель, настолько мерзкую, что во рту собирается солёная слюна.       он вскакивает с кровати, сильно зажав уши. во всей груди плещется рваное раздражение, смешанное с какой-то ненормальной ненавистью к человеку за дверью. кого там, блять, принесло?       ваня открывает дверь, не посмотрев в глазок и меняя гнев на милость. серёжа.       — не знаю, зачем приехал. хотел увидеть тебя, — неловко (?) улыбаясь, мягко проговаривает серёжа, без приглашения ступая за порог. на секунду ваню возмущает такое поведение, но он сразу же одёргивает себя — это же серёжа. он всегда такой. фривольный.       — да, серёг, конечно проходи, для тебя дверь всегда открыта, — не сдерживая яда, выплёвывает ваня и отходит в сторону. — ладно, прости. у меня хуёвое настроение, зря ты приехал, короче.       — да ладно тебе. давай я просто побуду рядом, пока ты занимаешься своими делами?       — я сплю целый день.       — ну, тогда я могу поспать с тобой.       сердце вани делает кульбит, все органы переворачиваются вверх тормашками и замирают. чего хочет этот кудрявый долбоёб?       — да ничего, просто быть с тобой рядом.       — я не… ладно.       он не знает, чем руководствовался, когда запускал его в свою комнату; не знает, зачем позволял чужим рукам обнять себя; не знает, почему тихо плакал, уткнувшись в чужое плечо. и почему серёжа целовал его в лоб и виски, а не губы и щёки. но ему определённо нравится чувствовать себя в чужих руках, чувствовать себя в безопасности.       они выяснят отношения позже, явно не сейчас. сейчас он хочет поспать в тёплых объятиях, совершенно ни о чём не беспокоясь.       во сне к нему снова придёт серёжа, но уже совсем в другой роли.       вещий сон.