Burnout

Тобой, — повторила Рей про себя. Потом ещё и ещё. Крутила где-то на фоне, как любимую песню, и водила внимающим взглядом вдоль черт на мужском лице. Вдоль мягких теней. Она бы уползла под них, заслонила бы собой, чтобы только её темнота касалась его кожи. Это ведь так правильно и само собой разумеющееся — желать прильнуть, водрузить ему всю себя в качестве приятного презента в ответ на одно единственное слово, которому она могла приписать самое привлекательное значение. Это ведь так кстати после всего, что заставляло её оглядываться. Конечно же, нет. Нечто, давно поселившееся у неё под рёбрами, надрывно стонало, напоминая о том, что это всё уже было. Не точь-в-точь, не с Итачи, однако капкан казался настолько идентичным, что она могла вслепую обрисовать полукруг от зубьев у себя на голени. Под коленями всё равно тянула слабость, ресницы забились тяжёлой мечтательной ватой. Как же сложно сквозь неё разглядеть истинные смыслы всего, чем переливались его глаза и что вытекало изо рта — порой так сладко, что и капель яда не заметишь. Рей опомнилась запоздало — её почти успело парализовать. Но напрашивающиеся выводы выныривали наружу, отрезвляя звонкими оплеухами. «Тобой» равно «ты виновата». «Тобой» равно «к тебе даже не нужно втираться в доверие, чтобы обо всём узнать». «Тобой. Просто. Интересно. Играться».

«Рейко, милая, ты такая забавная, когда нервничаешь».

Согревшиеся пальцы обдало волной холода изнутри. Итачи всё ещё их держал и, будто предчувствуя неладное, сжал, надавливая на костяшки. Запустились обратные процессы, фаланги заледенели, закон термодинамики не сработал. Впрочем, Учихе никакой закон не писан, а с ней уже давно ничего нормального не случалось. Ну давай же, Тумуи, засунь своё чувство благодарности куда поглубже и покажи ему средний палец, пока тебя в очередной раз не нагнули. — Ясно, — ровно подытожила Рей. Полуавтоматический ответ выстрелил в раскрытое, опасно близкое лицо Итачи в упор, а тот и не поморщился. Только веки опустились на миллиметр, высказывая едва уловимое недовольство. Пусть на деле ничего ясно не было, Рей не стала сворачивать с неосознанно выбранного пути и для пущей убедительности угукнула, не позволяя тишине расползтись по тёмной кухне. Молчать нельзя, а подходящие слова, сговорившись, заперлись по углам. Она мелко закивала, сведя брови, будто в горле что-то застряло и приносило неудобства, и выдернула пальцы из большой тёплой ладони, чтобы срочно заправить влажную прядь за ухо и наконец прекратить растекаться патокой вдоль его локтя. — В целом ясно, — повторила Рей бодрее, напустив в тон задор, с которым обычно предлагают прокатиться на головокружительных горках. Усилием заставила опустить собственные руки, норовящие треснуть по её пустому лбу, и отшатнулась. Она сама себя запустила в эту петлю аттракциона, но ощущала, что забыла пристегнуться к сидению разгоняющейся вагонетки. — Логично ведь. Ноги завертели её на месте, прежде чем понести к кофеварке. А когда почти достигли цели, развернули, потому что ей нужно сказать что-то ещё. Но она не знала как доходчиво, в двух словах и без лишнего драматизма описать дрожащий желудок, а вместе с ним ни с того ни с сего зашедшее ходуном нутро. Это всё симптомы, но диагноз ей никто не ставил. О таком вслух не говорят, а Рей и без посторонних мнений осознавала, что Итачи у неё прогрессирует семимильными шагами. Казалось бы, куда ещё. Распространился до нервной системы, поразил мозг, охватил путами весь бесполезный, мать его, организм. Эту болезнь не вырезать из себя, только захлебнуться в агонии, сомнениях и нереализованных фантазиях. Лучше бы в последних. Там она могла забыть всю чёртову неделю. Опереться ладонями на его крепкие плечи. Могла бы позволить ему вернуть руки на её талию, бёдра, выгибающуюся спину — да куда угодно, лишь бы их чувствовать. А себе — бесконечно проверять, не выточены ли эти губы из мрамора, снова сжимать эту челюсть пальцами, умолять вдавить её гортань до грани хруста, вести себя нагло, под стать его порывам, не давая ни слова сказать, ни вдохнуть полной грудью, только короткими глотками. И в полном неведении, какими способами он собирался выжечь ей сердце. Наверняка собирался. Его масть ей слишком хорошо знакома, чтобы рассчитывать на иной исход. Последствия её догоняли даже там, в фантазиях. Отделаться от них не помогало ни крадущееся смирение, ни понимание, что вряд ли это когда-нибудь воплотится в жизнь в том смелом образе, который засел в её черепной коробке. Она могла бы нарваться, рискнуть, пусть за такое своевольство иногда наказывают — уж Рей точно знала. Но здравомыслия ей ещё хватало, несмотря на нестерпимое желание пустить всю реальность по боку, рвануть в обратном направлении, прямо к Итачи, и с головой утопиться в жарком забытии, чтобы притупило все рецепторы, перебивая остальное — то, что слышать и чувствовать наяву не хотелось. А наяву было холодно, её почти знобило, и Итачи находился на четыре шага дальше. Лицо его не выражало той пылкости, что ярко рисовало воображение. Он смотрел на неё так, словно внимательно слушал — не тишину, а её мысли, в которые она ни в коем случае не собиралась его пускать. Рей с опаской сместила фокус на собственные губы, убеждаясь, что те действительно сомкнуты. Она не проронила ни звука из того, что сопровождало въевшиеся в подкорку кадры, но пронзительно-угольный взгляд продолжал читать каждый её неровный вздох. Спасение нашлось в его выбившейся из пучка чёлки, под которой красовалась залитая медицинским клеем кривая ссадина. Та случайно напомнила, что Итачи тоже мог разбиться. Природа ведь не лишила его такого свойства — значит, хоть в чём-то они были равны. — С этим нужно что-то сделать, — отворачиваясь к кухонной поверхности, Рей не глядя мазнула рукой примерно в сторону его виска. — Завтра у тебя встреча с Минато, он говорил на собрании… — Я помню. — …и у него точно возникнут вопросы, если ты появишься с такой красотой на лице. В офисе могут заметить, потому лучше с этим справиться до того, как ты там появишься. Пять минут на машине — это всё же не на другой конец города, я могла бы приехать… — на последнем слоге уверенность надломилась. Рей искоса глянула на Итачи: закаменевшее выражение не выдавало ни малейшего согласия с её словами. — Я не напрашиваюсь, просто это необходимо исправить. У меня достаточно маскировочных консилеров… Уловив мерцающий под черепушкой стоп-сигнал «пора заткнуться», она плотно сомкнула губы. Её тревожило, что Итачи не тянул уголок в полуусмешку, не стал поддевать за глупые идеи, просто отстранённо изучал эту представшую перед ним странную форму обеспокоенности. Будто видел в ней чуть больше, чем нервозность. Больше, чем нужно. Он поднялся со стула, обошёл её вытянувшееся тело, приводя воздух в движение. Мимо протянулся густой смолистый запах, и Рей почти повела носом вслед, но вовремя себя одёрнула, оборонительно сложив руки на груди. От чего собралась обороняться, сама не знала. — Из меня необязательно делать Минэко Ивасаки, чтобы показать директору. Спешить сломя голову тоже не стоит, я перенесу встречу на вечер, — мирным тоном сообщил Итачи и взял короткую паузу на глоток робусты. — Возможно, утром немного опоздаю. Рей перекатила хмурый взгляд с прозрачной чашки, которая смотрелась в его руке непривычно миниатюрной, на невозмутимое лицо. — Перенесёшь встречу. С генеральным. Ей просто нужно было убедиться, что они говорят об одном и том же человеке. От утвердительного кивка в ответ легче не стало. Вертикаль Конохи не позволяла ставить себе условий, и Минато, несмотря на весь свой добродушный лик, не был исключением. Но тут Учиха, не так давно реактивно взлетевший с кабинетика корейского филиала до кресла директора целого департамента в холдинге, решил, что управление подстроится под его важную персону, потому что… что? — С какой стати? — Неотложные вопросы. Он, очевидно, не считал важным посвящать её в детали и вместо уточнений подвинул к ней чашку дымящегося кофе. Рей её проигнорировала — бродящий взор запнулся о линию рукава его чёрной футболки и безвольно опустился ниже. Проследил за перекатом литых мышц, чертовски выигрышно смотрящихся в тусклом свете и так же чертовски подло спирающих ей колени с устойчивого положения. Отличное время, чтобы на этом зациклиться. Просто прекрасное. — Вероятно, Минато ты так же скажешь, — её голос звучал не настолько язвительно, как предполагалось. И намного тише, чем хотелось. — Что у тебя появились неотложные вопросы, которые будут поважнее какой-то там беседы с директором. — Не слово в слово, но вроде того, — кинул Итачи, доставая пачку сигарет из кармана. — Кстати, о неотложном. Тебе нужно сменить замок на входной двери. — Чем тебя этот не устраивает? — Лёгким взломом. Электронные надёжнее, — он задумчиво глянул за её спину и, не дожидаясь каких-либо комментариев, направился в сторону балкона. Проводив прищуром безразлично удаляющуюся спину, Рей отвернула голову и сердито вперилась в кофеварку, будто та в чём-то провинилась. Можно было отдать должное Итачи в способности увиливать, если бы это раздражало чуть меньше. В допросах она была слаба. Попытки вытянуть клещами из Итачи вразумительные ответы казались заранее проигрышными. Да и какие тут клещи — пока она силилась сосредоточиться и опасалась, что оставит за собой многозначительный влажный след, вся её напористость больше походила на мягкую кухонную прихватку. Рей нервно отхлебнула ещё тёплый кофе. Дно чашки решительно стукнулось о столешницу, голая стопа дёрнулась к балкону, но следом всё замерло в осознании, что вцепиться ей не во что. Никаких разоблачений, одни домыслы и Беретта с разбитой скулой. Она помнила о своём провалившемся запросе, который отправила Гурен; штудирование интернета также не дало результатов. Соцсети хранили гробовое молчание и пару фотографий для галочки, а сделанные ею снимки красивенькой папки из архива Конохи с пометкой «Учиха Итачи» не то чтобы не вызвали доверие, но их было явно недостаточно. Вылизанная биография абсолютного успеха растащилась бы на ура в каком-нибудь дейтинговом агентстве: дипломы тут и там, сплошной топ-менеджмент в перечне должностей, список участий в международных конференциях напоминал номинации Николсона на Оскар за лучшую мужскую роль, а в графе спортивных увлечений скромненько упоминался биатлон. Простым смертным о таком опыте можно только мечтать. Между строк сочилась голубая кровь будто бы забытого всеми клана, якобы показывая, что вот он — современный наследник древнего величия, добивающийся всего собственными руками. Куда уж тягаться ей, безродной и с кучей чужих скелетов. Встреча в магазине огромной неоновой стрелкой указывала на то, что у него тоже были секреты. И пара следов от наручников могли раскрошить под ноль всё его положение на репутационном Олимпе, но Итачи, похоже, было совсем плевать. Его словно ничего не держало в Конохе. Ему даже испытательный срок не ставили, сразу дали должность. Внезапные выходные дни молниеносно подтверждались верхушкой; никаких претензий к проколам в отделе, пусть те и случились до его появления в стенах офиса; регулярные встречи с Намикадзе в закрытом кабинете и удивительная лояльность начальства к тем, кто пришёл в компанию следом за ним. Между Итачи и директором явно были какие-то договорённости, которые, возможно, и стали причиной для скорого увольнения Какузу. Какие здесь могут быть вопросы? «Скажи, это же именно для твоей задницы освободили кресло директора департамента? Кстати, до тебя в нём сидел Приближённый». Итачи вряд ли задумается над ответом до того, как осадить её интерес, потому с равнозначным успехом можно выразительно подмигнуть вдогонку, намекая на подозрения, что его дико сексуальная задница одновременно сидела ещё и в другом кресле — тоже около приближённом к какому-нибудь главарю якудза. Почти как её собственная когда-то в прошлой жизни, только без негласных обязательств в виде регулярного секса. Рей снова глотнула кофе, мечтая, чтобы вместо робусты оказался джин, и сжала чашку в руке. С таким подходом она ничего не узнает, а искать безопасные пути не было времени. Да к чёрту. — Кто ты такой? — вырвалось изо рта прежде, чем она оказалась в прозрачном проёме балкона. Выпад с ноги не удался, будто бы наткнувшись на невидимую стену. Итачи стоял полубоком у панорамного окна. Длинные пальцы прокручивали неподожжённую сигарету. Приоткрытая фрамуга впускала в стеклянное пространство стылый воздух и отдалённые голоса с парковки, а он вдумчиво смотрел вниз, на полицейских, что суетились в голубом мерцании проблесковых маячков. Рей по инерции держала во взгляде решимость, но ощущала, словно нарушила порядок в священном храме. Сейчас бы извиниться полушёпотом, кинуть монетку, поклониться раз пять, хлопнуть в ладоши и ретироваться со своим неуместным благоговением в спальню, чтобы стереть двумя пальцами всё нахлынувшее и вернуться уже равнодушной, но слабеющие ноги приросли к холодным половицам. — Очень своевременный вопрос, — Итачи медленно кивнул, проворачивая фильтр между пальцев в обратную сторону, — как для заместителя директора финансового департамента, который работает под новым руководством уже месяц. Не уколол — прогладил. Таким мягким тоном не отсекают попытки вторжений в запретную зону, скорее устало просят «давай о чём-то попроще», но даже так Рей уже не могла вернуть свой прежний запал, с которым собралась рыть тоннели в поисках истины. И не потому что главный вопрос задала запоздало, а потому что зрачки приковались к Итачи, который вольно стоял на её проклятом балконе именно сейчас, в ночи, когда ей всё ещё должно быть исключительно паскудно, но ей, чёрт возьми, приятно-нервно. Всё в нём тому способствовало: от синих отблесков на лице до его влитого вида в этих стеклянных стенах. И этот вид казался интимнее всех касаний к его скуле минутами ранее. Интимнее того, что было на собрании и позже в его кабинете. Язык прилип к нёбу, а глаза всё чертили и чертили по прямому развороту плеч, острой линии челюсти, волосам, ещё влажным, будто промокнутым бриллиантином, и ей вдруг представилось, что они могли бы стать такими после моря. Или после того, как она бы его в шутку толкнула с причала в Накагусуку. Позже Итачи бы так же стоял на широкой лоджии в какой-то квартире в Окинаве или Уруме, та была бы просторной и обязательно светлой, а Рей бы тихонечко пристроилась рядом, стараясь разглядеть, что его так заинтересовало во внешнем мире. — Иногда смотреть оказывается недостаточно. Вкрадчивый тон вкупе с долгим проницательным взглядом, зарядившим Рей прямо по замыленным зрачкам, взашей вернул её к реальности. — Задавать вопросы, видимо, тоже, — внутри всё подобралось, пока она пыталась держать ответный взор. Итачи дёрнул уголком губ, а Рей строго-настрого запретила себе смещать фокус с насущных проблем. Никакой Окинавы, никакого Накагусуку — они были здесь, в долбанной однушке, купленной на «прощальный», как она его про себя называла, бонус от Мадары. Нельзя расплываться, нельзя даже пускать в себя те ужасно приторные мысли, которые обречены плескаться только в её больном воображении. Нужно быть категоричней. Нужно взять себя в руки и, раз он уж хотел от неё что-то узнать, ей просто необходимо потребовать объяснений в ответ. Поставить ультиматум. Рей расправила плечи, готовая взять реванш. Копья на бёдра, катаны к бою! — Я не жду от тебя предельных откровений, но ты ведь явно пришёл не на чашечку робусты. Тявк. Как у щенков безобидных чихуахуа. Позорище. Не это она хотела сказать. Не так, будто ей прищемило мизинец, а она сквозь внезапную боль и раздражение пыталась оставаться милой. Ни черта она не милая. Только доказать нечем, когда мешающая чашка, которую прижимала к груди, как родную, не добавляла воинственного антуража, а Итачи уже вернул внимание к тому, что происходило за широким окном. Рей в досаде прошла мимо и рухнула в плетёное кресло, развернув его спинкой к причине её приближающегося нервного тика, — глядя на пустую софу перед собой говорить будет легче. В тазовую косточку упёрся обтянутый тканью узкого кармана телефон. В который раз проклиная вывернутое платье, Рей терпеливо отставила чашку на стеклянный стол, что стоял сбоку. Неосторожным движением растянув прорезь, предназначенную максимум для пары купюр, до той степени, что та, похоже, треснула, она с победным выражением добыла мобильный и, откинув его на край стола, тут же потянулась к пачке сигарет. Рядом лежала обычная зипповская зажигалка — Рей нахмурилась, припоминая, что Итачи пользовался вроде бы другой, более навороченной, но значения тому придать не успела, сфокусировавшись на возникшем аромате смол. Она, как детектор, ощущала его приближение. — В букете ничего не нашли, — баритон раздался прямо над макушкой. На спинку кресла опустилась рука, почти касаясь её плеча. Рей крепче сжала в пальцах сигарету, игнорируя сноп пробежавших мурашек и нависшую над ней тень. — Я не знала наверняка, что он безопасен, — она напряжённо переводила внимание с его ладони, опирающейся на плетёный край кресла, на другую, что забрала со стола зажигалку. — Внутри могло быть что угодно. — Если бы тебе собирались прислать взрывчатку, — начал Итачи, щёлкнув кремниевым колёсиком, и предложил ей огонь, — обошлись бы просто подарочной коробкой. Убийце нет дела до подбора букета, который подходит к твоему гардеробу, а отправитель достаточно хорошо знает твои вкусы. Возможно, давний поклонник или бывший. Рей почти подавилась сигаретным дымом, настолько нереальным звучало его предположение. Короткий смешок сотряс её спину, губы растянулись в язвительной улыбке. Итачи молчал, возможно, ожидая объяснений, но она не собиралась поднимать эту тему. Ни сегодня, ни когда-либо ещё. — И ты всё это понял, разок взглянув на букет? — На тебя. Сведя брови, Рей отклонилась вбок, чтобы обернуться и вскинуть свой немой упрёк к нему. Ей не до шуток и полунамёков. И пусть плечо, прижавшее его пальцы на кресле, будто бы жгло, ей нужно было показать, что все эти «на тебя», «тобой» и прочие коленоподгибающие, которыми он так щедро разбрасывался, сегодня больше не сработают. Но теперь она была не уверена, потому что не смогла найти на его лице, которое снова слишком близко, ни одной лукавой тени. В ответ смотрела только высушенная серьёзность. — Тебе ведь не просто так стало смешно, — пояснил он, вкладывая в последнее слово иной смысл, и выпрямился, закуривая, а Рей хотелось закачать головой. Ей совсем не смешно, особенно не смешно, если то, о чём Итачи говорил, имело хоть какие-то шансы на существование. — А это всего лишь логика мужчины, который хочет извиниться и напомнить о себе. Скорее даже напомнить, чем извиниться, иначе придумал бы что-то более оригинальное. — Вряд ли, — бездумно кинула Рей, хотя собиралась сказать «невозможно». Но так почему-то не сказалось. Она медленно развернулась к софе, закидывая ногу на ногу, пока желудок закручивался в морской узел. Глубоко затянулась дымом, на миллисекунду допустив саму вероятность, что это всё же возможно. Что Мадара, спустя три года тишины, между делом вдруг вспомнил о такой вот Тумуи Рейко, которую он взял когда-то под своё авторитетное крыло, взрастил и вспоил в уродливом подобии своей авторитетной любви, а затем авторитетно выпер на мнимую волю. Вспомнил и жутко заностальгировал по былому, как это часто случалось. Он мог и не скучать даже, а просто по прихоти взять и… взять. Всё, что покажется нужным. Это тоже часто случалось. А ей никак не предупредить такую угрозу. Налеталась? Теперь обратно в клетку.

«Не хнычь, будто тебе больно, Рейко».

Лицо исказилось, словно в челюсть впились грубые пальцы, и Рей едва сдержала себя, чтобы не начать рассуждать вслух, почему этого никогда не случится. Она могла бы бегло насчитать сотню причин, но одна вероятная прихоть крушила всё до основания. — Надеюсь, ты не ждёшь важный звонок. Заторможенно отвлекаясь на успокаивающий тембр, Рей качнула головой и на периферии пустого взгляда заметила засветившийся экран телефона. Она скосилась на мужские пальцы, что смахивали шторку, включив авиарежим, и нахмурилась в немом вопросе. И когда Итачи поднял цепкий взор к потолку, будто бы сканируя периметр, Рей едва не закатила глаза. — Здесь нет ни прослушки, ни камер, — бросила она, вытягивая руку, чтобы стряхнуть пепел в чистое стекло. — Ты точно знаешь, что в этой квартире никогда и никого не было в твоё отсутствие? — он смотрел на неё пристально и считал ответ ещё до того, как тот успел сформироваться. — Тогда как ты можешь быть уверена, что здесь нет прослушки? — Я покупала эту квартиру с человеком, которому доверяю, — «больше, чем себе» зависло в воздухе неозвученным, но Итачи подметил запинку, чуть прищурившись. — Вторые ключи есть только у него. Итачи сунул сигарету в зубы и кивнул, принявшись отстёгивать кобуру. И была в этом кивке некая ироничность, насмешливое сомнение, которое по необъяснимым причинам выбивало из Рей оправдания: — Он бы не стал. Хотя бы для того, чтобы какая-то случайная ошибка не пошла выше. Она действительно так считала. Обито скрывал сотни её косяков, годами отгораживал от праведного гнева Мадары, силками вытягивал из отчаяния, ничего не требуя взамен. Куратор мог ворчать, ругать её за необдуманные поступки и крайне редко выдавливал из себя скупую похвалу, но действия говорили о нём намного больше. И камеры, прослушка — это не про него. Не про его к ней отношение. Наверное, потому её бесил этот въедливый взгляд Итачи, покушающийся на то единственное, что осталось в ней непоколебимым. Тяжёлая кобура с Береттой опустилась на противоположный край стола, подальше от Рей. Дуло исподтишка смотрело на неё в отражении окна, подобно гремучей змее, запертой в банке. Не укусит. — Значит, он тебя защищает, — в голосе Итачи сквозило странным осуждением. Не вопрос и не вывод, а будто бы начало, за которое она должна была ухватиться и продолжить. Рей покачала головой. — Моих ответов больше, чем твоих. Итачи грузно опустился на софу напротив. Подался вперёд, чтобы опереться локтями на вольно расставленные колени, и пространства словно резко стало меньше. Рей не дёргалась, пусть и висящую в воздухе стопу закололо от близости к его голени. — Ты уверена, что с моими ответами жить станет проще? — не отрывая от неё взгляд, он поднёс сигарету к губам. — Если они, допустим, окажутся несовместимыми с твоей работой? Рей едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Она слегка в той ситуации, когда жизнь несовместима с работой. — Думаю, с этим нюансом я как-нибудь сумею смириться. Где-то на краю угольных радужек мелькнуло предупреждение, но она могла его путать с чем-то иным. Расстояния между их лицами не так много, но недостаточно, чтобы разглядеть, а приблизиться к этой чёрной дыре она не посмеет. Итачи повёл ладонью, приглашая к встречному вопросу, и откинулся на подвязанные к спинке софы подушки. Рей дала себе полсекунды на размышление, пока он не передумал. — Ты работаешь на мафию. Нижняя губа едва заметно поджалась, кривя прямую линию его рта в неясной эмоции, и Рей показалось, что он сейчас скажет «мимо», будто они играли в морской бой. Но Итачи держал задумчивую паузу, переключившись на остывший кофе. Она всматривалась в его длинные пальцы, поддевающие изогнутую стеклянную ручку, и вдруг в полной мере осознала, что с ней, сидящей от него в полуметре, он мог сделать что угодно, даже не отрываясь от чашки. Прямо между глотками горькой робусты. Ему даже не требовалось тянуться к лежащей на столе кобуре, чтобы окончательно выбить из неё дух. Но почему-то ей совсем не страшно. — На мафию… В некотором роде, — и невозмутимо отпил кофе. Четырёхпалубный линкор подбит, осталось пройтись по радиусу, чтобы потопить его полностью, но Рей не ощутила должного удовлетворения. Слишком простая победа, а он чересчур легко признался. Так незатейливо, словно только что объявил об увлечении боксом, как если бы забыл спрятать случайно обнаруженные у него в кабинете цветастые перчатки. — Твоя очередь, — вместо пояснений кинул Итачи, отставив чашку. — И это весь твой ответ? — она вздёрнула бровями, с трудом отлипая от его пальцев, которые, потушив сигарету, взялись за следующую. — Мы так не договаривались. — Мы вообще никак не договаривались. Рей недовольно сжалась в плечах, подставляя руку под локоть, прикрывая то место, где всё застыло в липком ожидании. Она понимала, какой вопрос будет следующим. Глаз за глаз, работа за работу. А поскольку об Акацуки он уже был в курсе, оставалась Коноха. И в отличие от Рей, он прекрасно знал, что делать с полученными ответами. Она ведь не идиотка. Каждая деталь, которую она выдаст, при правильном применении добавит Итачи очков. Даже если ему плевать на Коноху, он не побрезгует поставленными целями, пусть те и были продиктованы не им. А в том, что он стал руководителем отдела не по своей воле, Рей не сомневалась. Это не его работа, не то дело, чем он хотел бы заниматься, несмотря на всё усердие, которое прилагал. Глаза, потухшие, колючие, сухие, как выжженная солнцем степь, цеплялись за документы, таблицы, коллег, за каждый рабочий вопрос, и не выражали ни капли живого интереса. Такие глаза ей были хорошо знакомы — она каждый день видела их отражение, сереющее в стенах офиса. Они оба оказались в заточении стеклянной башни и не рассчитывали на спасение. — Расскажи о нём. Невольно вытянувшееся лицо красноречиво выдало её недоумение. А как же Коноха? — О том, кто помогал тебе покупать квартиру, — уточнил Итачи, закуривая. В глаза не смотрел. Упёрся в огонёк, поджигающий табак, освещающий его лицо теплом, отсекая все попытки разглядеть под опущенными ресницами первопричину интереса. Рей пожала плечом, подразумевая, что нет в том ничего секретного. Почти ничего. — Просто друг, — на дымном выдохе ответила она и, не удержав напрашивающийся в его сад камень, добавила: — В некотором роде. Итачи вскинул на неё резким взглядом, как плетью, недвузначно намекая, что позёрствовать сейчас не стоит. Рей растянула самодовольную полуулыбку. Хоть чем-то ему отплатила. — Этот твой друг знает, что за тобой идёт охота? — его голосом можно было резать титановые тросы. — Что скоро весь Токио перевернётся к херам, потому что кому-то вздумалось увидеть тебя мёртвой? Усмехаться ей уже не хотелось. — Ты преувеличиваешь. — Есть риск, что я недооцениваю. Воздух загустел, сизые клубы медленно тянулись к фрамуге. Итачи хмурился, в выразительном молчании всё ещё чего-то ожидая. Давил на неё одним взором весом в несколько тонн. Рей не сразу заметила, что лопатки вжались в спинку кресла. — Он знает, что тебе угрожают? — разделяя каждое слово, спросил Итачи. — Да. — И? — Пообещал посодействовать, — в искреннем замешательстве продолжила Рей и едва не развела руками, когда он закатил глаза. — Итачи, я не знаю, что ты хочешь услышать. У них там совершенно другая жизнь, и чтобы привести здесь всё в порядок, явно нужны ресурсы и хотя бы минимальное понимание, какого чёрта это всё началось. Она протяжно выдохнула, стараясь не выпускать из-под контроля самообладание, но всё тот же въедливый прищур, с которым Итачи смотрел на неё, ни капли тому не способствовал. — Ты его выгораживаешь. — Да. Потому что он единственный человек, которому я доверяю, — раздражённо процедила Рей. Видела, что для него это не аргумент. — Он пытается помочь, — с нажимом добавила она, едва не отрывая фильтр между пальцев. Её бесило, что приходилось повторяться, что Итачи ей не верил, его упёртость, собственное непонимание, вся эта долбанная ситуация бесила, сводила челюсть до скрежета, будто спицы вставляли. — Я понятия не имею, с чего ты взял, что после в Токио должно что-то случиться. Всего лишь подорванный Майбах Сарутоби и пара трупов — это не те потери, которые взбудоражат якудза. И не только их — вообще никого! Клянусь, полиция даже улицу не оцепит, никому не будет до этого дела. Каждый день здесь происходит какая-то херня, и смерть Приближённой погоды не сделает. Произнести это вслух оказалось так же просто, как дёрнуть верёвкой, что опрокидывала бочку ледяной воды на голову. Только следом плечи придавило такой тяжестью, что Рей не смогла удержать их ровными. Не новость, а логичный исход, который по неопределённым причинам волновал Итачи. Он молчал, изучая её сникшим безоттеночным взглядом. А в ней наплывали осторожные догадки, из-за чего начался весь разговор. — Это… это как-то связано с тем, что с тобой случилось? Темнота и невнятные отблески иллюминации из внешнего, совсем чужого сейчас мира будто бы искажали зрение. Ведь не могла взяться из ниоткуда вторая ссадина, рассекая высокую скулу, отображаясь в идеальной симметрии, но Рей отчётливо видела, как что-то в нём надтреснуло коркой льда. — Никогда не клянись за других, — ответил Итачи, но не на поставленный вопрос. Он наклонил голову, потёр большим пальцем вдоль хмурой брови, что высекла ломаную складку на лбу, и снова припал губами к фильтру. Заструившийся дым пеленой застелил лицо — чёрт знает, какие тени на нём залегли и что они значили. — Мне нужно было кое-что узнать, — начал он на вдохе, но голос звучал совершенно ровной гладью. — Информация деликатная, не каждый смог бы её верно растолковать. Здесь важно доверие, и… — длинные пальцы зависли над пепельницей, словно неуверенные, нужно ли струсить пепел. — Я планировал задержаться там минут на двадцать, чтобы вернуться к назначенному времени, — сигарета дёрнулась и вернулась ко рту, — но когда зашёл, разжёвывать сведения и давать бесящие жизненные советы было уже некому. Внимая каждому слову, Рей сидела недвижимо. Не старалась показаться сочувствующей — ему это не нужно. Каждый, так или иначе вращающийся в их орбите, осознавал риски, но терять всегда больно. Сложно понять, насколько этот человек был ему близок, — Итачи отлично маскировал любую давящую на глотку эмоцию, выдавая её обезображенную под плотным налётом безразличия к самой сути. Но того, что этот человек был для него не просто безликой тенью, оказалось достаточным для неприятно затянувшей в груди воронки. Всё же отсутствием эмпатии она не страдала. К сожалению. Рей невольно замыслилась, что бы сделала, случись всё то же с ней. К кому бы поехала, с какой целью — месть, ответы или успокоение. Пожалуй, вряд ли двинулась бы дальше первого попавшегося на пути бара — каждый рывок к решениям проблем стабильно обрубался побегом на дно бутылки джина. Но они с Итачи разные, и вместо стакана неразведённого Хендрикса перед ним была она. Точно не для того, чтобы утопиться в забытии. — Сквозное во лбу, в руках послание от наёмников, — продолжил он, — а дальше нагрянула полиция, будто кто-то специально подстроил. Идеальный тайминг и минимум следов. Работа в стиле Акацуки. — Я об этом не знала, — тут же оправдалась Рей. В горле саднило сожалением. Она могла начать отрицать, могла сказать, что не нужно разбрасываться обвинениями, но их в его голосе не было. Просто наблюдения, которые её словно бы не касались, но грязное чувство причастности к ней будто прилипло. — Есть некоторые ограничения в коммуникациях между группами… — Рей поморщилась, подбирая слова, чтобы хоть как-то объяснить своё положение, отрезанное от других Приближённых, и шумно выдохнула. — Я не могу говорить о том, о чём не в курсе. — Понимаю. В ином случае я бы удивился такому совпадению, потому что мне нужно было узнать именно о тебе. Испытывающий угольный взгляд просадил сквозь глазные яблоки, и внутри Рей всё похолодело. Резонные вопросы растворились на подступах — лёгкие сдавило виной быстрее. Возможно, не маячь она постоянно перед ним, он бы не отправился в этот круговорот. Ей было достаточно вести себя однозначно, не позволять себе слабости, не подходить ближе, чем на уместные для рабочих отношений полтора метра, и его бы не задело. Она бы и дальше барахталась в своих проблемах сама, в привычном одиночестве. И не было бы перед ней подбитого, вселенски уставшего Итачи, а на нём не было бы ран и бледных теней от наручников. Ему просто повезло, что за спиной был Шисуи и гарантии от Агентства. — Здесь нет твоей вины. Я жалею только о том, что не оказался там раньше, — Итачи не звучал и не выглядел, как тот, кто о чём-то сожалел. Он выглядел, как тот, кто готов выдёргивать врагам позвоночники, как только отоспится, но сожаления в нём не было ни грамма. — Сейчас это уже неважно. В заметках от наёмников есть жирный след, который вполне возможно ведёт к тому, кто сейчас за тобой охотится. Под рёбрами что-то мерзко заворочалось, но Рей даже не морщилась. Группа головорезов, устроивших сафари на её душу, связаны с группой других головорезов, что убили близкого для Итачи человека. И не исключено, что кто-то из них в подчинении Акацуки. Не потому ли Обито медлит с помощью? — Прекрасно. Рей, случайно вывернутая наизнанку, как треклятое платье, собравшееся неопрятной гармошкой под ноющей грудью, отпустила взгляд в никуда. Безразлично затянулась и механическим движением затушила сигарету. Задавать вопросы больше не хотелось. А Итачи вряд ли знал ответы. Она просто вслушивалась в наступившую тишину и смотрела перед собой, сквозь витиеватый дым. Будто там, за сизостью, всё произошедшее порознь, которое вдруг стало их общим, материализовалось, превратившись в миниатюру, в долбанный театр марионеток, и заиграло прямо на стеклянном столике — между Береттой и пепельницей. В самом центре, подёргиваясь на ниточках, жуткая пластиковая голова насмехалась измазанной в крови кукольной улыбкой. Должно быть, она тоже из Акацуки. Рей не удивится. — Нам нужно узнать, действительно ли это связано. Так что ты была чертовски права, что я приехал к тебе не на чашечку робусты. Она не удивится, даже если Итачи снова пострадает. Глаза распахнулись, и Рей мгновенно отрезвилась. В голове будто бы посветлело, слишком резко. Беспокойство накрыло сносящей лавиной, нутро вновь зашлось ходуном. Иррациональное раскаяние настигло её слишком быстро и душило так, что секунда-вторая — и в стеклянных стенах балкона раздастся хрип. — Я... Я не хотела тебя в это втягивать. Собственный голос разрезал застывший воздух, зазвучал скрипящей пластинкой. Рей сглотнула колючую тревогу, заправила за ухо прядь волос, заёрзала. Нервных движений избежать не удавалось — паника дёргала за пальцы. Рей воровато покосилась на Итачи, что всё ещё за ней наблюдал, и с трудом разлепила пересохшие губы. И теперь, когда надо было выключить тревогу, включить все свои таланты убеждения и говорить — говорить и делать вид, что всё нормально, что её поведение совершенно естественное, ничуть не жалкое, и всё им сказанное она восприняла с полным осознанием последствий и готовностью решать проблему, — Рей будто проглотила язык. Молчала и натужно пускала все силы на то, чтобы скрыть от пристального взгляда свою дрожь, совершенно неконтролируемую. Она прикрыла глаза, точно перед прыжком в пропасть, хотя всего лишь пыталась взять себя в руки. И в отчаянной попытке не то отвлечь Итачи от своего ничтожного вида, не то оправдать собственную неспособность держаться от него подальше, выпалила то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не должна была произносить. — Я просто влюбилась. Запоздалое осознание смысла сказанного, его абсолютной искренности и кристальной правды, ударило молнией, просекло тысячами иголок и, кажется, заставило сердце остановиться в ожидании армагеддона. На окна накрапывало. Шли секунды звонкой, писклявой тишины. Обратный отсчёт не наступал. Она всё ещё не провалилась сквозь десяток этажей, не растворилась, не расщепилась на атомы, но отчаянно об этом молила — чтобы не знать и не видеть реакции этого мужчины на признание в таких неудобных, неуместных чувствах. Рыскающие в поисках спасения глаза поднялись против воли. Прямо на Итачи. Он сидел, как прежде, смотрел, как прежде, и на его нечитаемом лице ни одна мышца не дрогнула. Совсем ничего не изменилось, будто она и не произносила тех страшных слов. Задней мыслью проскользнуло, что стоит притвориться смертельно уставшей, возможно, напрочь рехнувшейся, полоумной, не отдающей отчёт в собственной речи. Расхохотаться, как та мнимая марионетка на столе. Удавиться своим позором и спихнуть всё на шутку. Но Итачи уже открыл рот, чтобы выдать ей приговор. И помедлил, протяжно выдохнув. Похоже, что и у него не находилось подходящих слов на этот тупейший, несвоевременный порыв. — Забудь, — сипло выдавила Рей. Непослушные пальцы со второго раза схватили чашку со стола. Ноги, сложенные одна на одну, неуклюже разнялись, чтобы в следующий миг удрать с балкона. Но Рей даже задницу от кресла не успела оторвать, как щиколотку на лету обхватила горячая ладонь. — Нет. Колотящееся у гланд сердце рухнуло. Рывок в стальной хватке вынудил Рей выронить чашку, скользнуть ладонью по стеклянному углу стола и безвольно проехаться вместе с проскрипевшим по паркету креслом — совсем немного, но голая стопа практически упёрлась в колено Итачи. В прошлый раз, в ресторане Шигеру, так бы не удалось — между ними были чужие взгляды, стол и её жутко неудобные туфли, она отчётливо помнила. Сейчас между ними была лишь её собственная стойкость, которую он явно испытывал на прочность, не зная, что ту уже давно раскрошило. — Видишь, как получается, — оттенки сдерживаемого раздражения в его голосе узнавались безоговорочно. — Если тебя не остановить, ты снова попытаешься сбежать. Итачи одной рукой держал её, как домашнего питомца, которого требовалось приструнить, чтобы не разнёс новый диван в щепки, второй — вкручивал сигарету в дно пепельницы. Казалось, что следующей вкручивать будут её, и Рей вжалась в плетёную спинку кресла, стараясь не касаться стопой его брюк. Хотя бы на считанные миллиметры, чтобы кожу не так жгло разрядами. Но под ней уже разгонялась по венам магма, и плавились кости, сантиметр за сантиметром. Итачи не спешил. Взглядом плавно проскользил по бледной голени до скрытого тканью колена, которое следом предательски дёрнулось. И выше, запинаясь на кулоне, что висел в ложбинке груди, на ключицах. На нижней губе. Он не должен был так смотреть. Так, будто с лёгкой задумчивостью приценивался, в какую часть её тела вгрызться зубами. Так, словно единственной его мыслью было содрать обтягивающее платье, чтобы увидеть все варианты. Ответный голод ударил под дых, и желание заскулить стало практически непреодолимым, что Рей пришлось до боли закусить щеку — она и не пискнет, пока Итачи её не оставит. Не уйдёт. Это будет лучшим его решением — сделать вид, что ничего не произошло, просто уйти и оставить её одну упиваться пустотой в тёмной, холодной квартире. Она пообещала себе, что скучать не станет — первым делом возьмётся откручивать крылья, сжигать и стирать в порошок всех тех ёбаных бабочек, от которых сейчас корсетом сводило мышцы. О, она устроит персональное аутодафе каждой этой мелкой твари. Рей злилась. Она помнила каждую деталь того их недодружеского обеда, каждый его взгляд и жар на губах после, и понимала, что сейчас он нарочно держал её в точно таком же положении. Дёргал за натянутые струны, игрался, мерзавец, в очередной раз тыкая её носом в её же слабость. Она уже уяснила, что ляпнула, не подумав, когда нужно было сосредоточиться на его словах. Поняла, что сделала ошибку, за которую не хотела расплачиваться. Но это не только её ошибки, не только её вина. Дыхание тяжелело, лёгкие тянул свинцовый шар, пальцы ковыряли сплетение стеблей в кресле. Рей сцепила зубы. Как же она злилась. — Пусти. Как же её сейчас ломало. — Чтобы потом гнаться за тобой до посинения и напрасно выискивать разрешение? — Итачи спрашивал предельно серьёзно. — Ты не позволишь к себе коснуться. — Я и сейчас не позволяла. Уголок его губ лёгкой тенью потянулся вверх — одновременно с рукой, разжавшейся на щиколотке. Пальцы медленно прогладили вдоль голени, держа ту на весу, подбираясь к прикрытому тканью колену. Рей почти не дышала. Нутро цепенело, леденело, кипятилось, переливалось из одного агрегатного состояния в другое, пока темнеющий взгляд напротив указкой опускался к её ладоням — те сжимали ротанговые подлокотники, вместо того чтобы отвесить ему затрещину. Не отвесили, даже не собирались, конечно же, позволяли. — Какое бессовестное враньё, — приглушённый хрипотцой баритон застыл в ушах, нечаянно дёрнув какой-то рубильник в её голове. Ноготь, впивающийся в переплетение лоз, соскочил в пустоту. Костяшки побелели, ротанг треснул под руками, и Рей медленно подалась вперёд, чтобы вытянуться во весь рост, восстать из осколков своей уверенности, вопреки тому, что чувствовала себя полевой мышью перед Итачи, развалившемся на софе хищником. Может, она соврала. Неосознанно. Рефлекторно вцепилась за случайную возможность защитить то, к чему он шёл напролом, рискуя выдрать из глубин и вытащить наружу все доводы, которые прежде хоть как-то позволяли ей держаться на расстоянии. С последним были проблемы, катастрофические проблемы, но, по крайней мере, ей хватало смелости это признать. И сделать следующий шаг к работе над ошибками. Но к Итачи сейчас было ближе. Рей свела брови, одёргивая себя от необдуманных поступков. Она сможет выстоять, и его ладонь, которая её уже не касалась, больше ничего в ней не нарушит. Ни ладонь, ни простреливающий до позвонков взгляд. Потому что это, чёрт возьми, её чувства, и только ей решать, что с ними делать. — То, что я тогда сказала, было неуместно, глупо и невовремя. Крайне невовремя, я это понимаю, — голос не дрожал, неожиданно звучал властно и без страха. — Было бы ещё и наивно, если бы я рассчитывала на какую-то взаимность, но я не рассчитываю и не жду. Не жду, ясно? Всё произошедшее на собрании и в кабинете — это просто срыв. Я не виновата в том, что испытываю. И вот то, что я испытываю, никак не развязывает тебе руки, поэтому будет лучше всего, если ты сейчас же прекратишь эту грёбаную игру, в которой победителей быть не может. Итачи будто бы не слышал. Лишь заворожённо смотрел на неё, пока она мантрой талдычила себе, что должна сохранить остатки достоинства. Рей снова лукавила, понимая, что теми остатками голод не утолить, что победитель уже предопределён и держит свой лавровый венок. Ей остаётся только рухнуть к его ногам. Ей невыносимо хочется рухнуть. Один раз. Всего лишь разочек, но она стоит, не рыпаясь, ожидая, когда бойня в дуумвирате желаний утихнет. — Это не игра, Рей, — произносит он тихо, и его обманчиво мягкий тон пробирает насквозь, — и не борьба, как бы тебе ни хотелось потягаться за своё право быть независимой. — Это здесь вообще ни при чём… — Ты, конечно, вольна делать что вздумается и убеждать себя в чём угодно, — Итачи совсем немного повышает голос, но этого достаточно, чтобы в нём фоном зазвенели стальные ноты. — Можешь не рассчитывать и не ждать, если тебе так будет удобнее. Я не собираюсь бороться с женщиной, от которой схожу с ума. Но и отпускать не хочу. Невыносимое становится ещё более невыносимым, натянутые поджилки слабеют. Но Рей молчит, стараясь не уводить глаз от его взора, ввинчивающего в неё всё недосказанное, образующего воронку, в которую её затягивает. Всего раз. Один-единственный. — В таком случае, — продолжает он, подаваясь плечами вперёд, — может, у тебя найдётся совет, что мне сделать, если эта женщина, которая не рассчитывает и не ждёт, то лезет на рожон, то сбегает и называет каждую мою попытку до неё дотянуться грёбанной игрой? Что мне такого сделать, чтобы эта женщина перестала видеть во мне ловушку? Рей силой воли держит спину ровной, смотрит в чёрную бездну и, только чтобы вытеснить из головы эхо его бархата, чтобы забить собственный эфир чем-то иным, выпаливает: — Может, для начала нужно просто быть честным? — Иногда честность приводит к неоправданным рискам. — Тогда мы не сойдёмся на компромиссе. И на следующем тяжёлом вдохе её вдруг прошибает осознанием, что какие к чёрту компромиссы, когда завтра может не настать. Когда в эту же секунду до Итачи треть шага, которые в том неопределённом будущем опять превратятся в невозможность. — Значит, продолжишь убегать? Или свяжешь мне руки уже буквально? — он вопросительно дёргает бровью и поджимает губы, встречая хмурое несогласие в её глазах. — Почему нет? Полумеры — это не твоё, Тумуи. Ей в моменте хочется его заткнуть, потому что каждый её день состоит из сплошных полумер и уступок, а затем хочется задохнуться — от острого жара, с которым он выдыхает её фамилию. От вязкости в чернильной глади, на которой в деталях отражается её лихорадочный взгляд. Рей видит в этой глади порыв — уже его собственный, выбирающийся из-под сдерживающей толщи, — и ей пальцы сводит от желания опередить. Если Итачи сейчас её притянет, она не выдержит. Действительно задохнётся. И в голове пролетает мысль, что если ей всё же суждено досрочно распрощаться с жизнью, то, пожалуй, это будет её любимым способом умереть — от его рук, от переизбытка чувств, когда он её коснётся. Будь это возможно, она бы умирала так ежедневно и еженочно. И Рей думает, что имеет право хотя бы на один раз. На это всё, на Итачи, на чёртов переизбыток, на недолгое забвение, после которого станет совсем не проще, но чуточку легче. Она сглатывает, и горло саднит жаждой. Забытым вкусом истинной свободы, выбора и его необратимости. Под ногами теперь только один вектор, и треть шага — безумно неудобное расстояние, чтобы заставить себя свернуть на полпути. Разряды бьют в отрывающиеся пятки. Пространство вокруг смазывается, вселенная сужается до очертаний любимого лица, которое она вот-вот обхватит раскрытыми ладонями, чтобы не промахнуться и спикировать точно в идеальный изгиб, который не даёт ей покоя. — Ты бы видела, насколько прек… — последнее слово беззвучно влетает ей между губ, и Рей закупоривает их поцелуем. Они у него не из мрамора. И даже не из этого мира. Убеждаться в этом снова и снова становится её необходимостью. Странная, плотная, жизненно важная потребность клубится, захватывает каждую клетку, ширится до необъятных размеров, которые невозможно вместить в одном её теле. Но переизбыток кажется недостаточным. Итачи впивается медленно, тягучей смолой, и Рей мало, дико мало тепла его кожи и терпкости табака на губах. Он зарывает пальцы в копну её волос и шумно вдыхает носом, будто хочет забрать весь воздух, поцелуй и эту секунду только себе. Рей отдаст, ему она согласна отдать всё до последнего, если он будет её касаться так же жадно, как сейчас. Если он будет касаться так, будто действительно влюблён. Оглаживая крепкую шею, мимолётно скользя языком по его губам, Рей решает, что такое всё же возможно. Позволяет себе верить, что остаток этой ночи будет честным. Такая вынужденная иллюзия, её незначительная слабость, растворится на рассвете, и больше она к ней никогда не вернётся. Горячая ладонь сжимает её бедро и тянет ближе. Рей, царапая кончиками ногтей острую линию челюсти, поддаётся и покорно ставит колено на софу между его ног, упираясь вторым в переплетение ротанга. Узкое платье натягивается до треска. И трещит по швам ещё громче, когда подол задирается вслед за рукой Итачи, взлетающей почти к ягодицам. Он останавливается на дразнящей грани, тянет кожу, задевая длинными пальцами внутреннюю сторону бедра. В ответ Рей с жаром прикусывает его нижнюю губу, зализывает. Чувствует, как напрягается шея и он сам, как под пальцами бешено колотится артерия, гоняющая по замкнутому кругу концентрированное желание. Она чует его взведённым нутром, знает, что прорвёт, уже прорывает. Ей — точно. Пульс за сотню подгоняет. Рей вслепую спускает руки по его футболке. Нетерпеливо поддевает край, поднимает, прочёсывая ногтями по стальному животу. Итачи отстраняется, перехватывает ткань, чтобы от той избавиться. Всё делает быстро — Рей успевает только томно провести взглядом по поджатым косым мышцам. И на мгновение встретиться с его заполнившими радужку зрачками, прежде чем он притянет её за шею. Губы сталкиваются, язык снова режется о его зубы и, кажется, что дрожь в коленях сейчас подкосит. Рей хочет на них упасть, соскользнуть с софы между широко расставленных ног, чтобы следом с упоением поглотить всё его великолепие, чтобы он так же давился восторгом, как им давится она, когда чувствует его прикосновения. Густая похоть отдаёт в пальцы, которые судорожно выдёргивают ремень из пряжки, пока Итачи стягивает с её подрагивающих плеч бретели ненужного платья. Он тянет ниже, требовательно сдирает ткань с груди и обхватывает ладонями её оголённую, прокатывая между длинными фалангами чувствительные соски. Рей тяжело выдыхает ему в рот, который тут же мокро мажет по подбородку и впивается в кожу до её надрывного вздоха. Ноги больше не держат, и Рей неуверенно, вслепую ставит второе колено на софу, почти садится на бедро Итачи и замирает, вцепившись в его ремень. Возбуждение тяжёлым комом бьёт вниз живота — так сильно, будто тугая кожа плотно затягивается совсем не в её руках, а там, где сейчас расползаются отметины от жарких поцелуев. Ей хорошо знакомы эти ощущения. Она невольно представляет, как этот же ремень змеится вокруг мужской ладони. Охватывает её горло ошейником и жмёт до скрипа, до красных пятен перед глазами. Едва дыша, Рей затуманенно опускает взгляд на сильное плечо. Итачи нарочно медлит. Лёгкими, почти невесомыми укусами спускается к ключице. Дразнит так, что суставы сводит от желания. Груди теперь касается лишь его горячее дыхание — руками он зажимает её талию, будто в тисках. Не сминает, не сдвигает платье, сбившееся в кусок тряпья. Ни вверх, ни вниз. А Рей вся горит. Вся в его смоляном запахе, дымится им, практически обнажённая, уже готовая на любую свою или его фантазию, на что угодно, только чтобы напряжение внутри неё наконец рвануло. Можно ведь попросить, пока ещё разум способен связывать слова в предложения, пока Итачи ещё не вытрахал из неё все мысли. В этом же ничего страшного нет — ей просто хочется вновь почувствовать наяву то, что чувствовала когда-то давно, — но язык, будто бы онемевший, почему-то не поворачивается. Свободная от ремня пряжка лязгает в непослушных пальцах, и Рей пытается дотянуться до ширинки, но промахивается, бессильно задевая ногтем пуговицу, когда зубы Итачи смыкаются на мочке уха. Мурашки волной колют спину, выталкивая застрявшую в горле эмоцию. — Ты потрясающе дрожишь, — почти урчащим тембром произносит он в шею, сжимая ладони на её рёбрах. Понимание, что может заставить её дрожать ещё сильнее, докатывается до клитора болезненной пульсацией. Рей решается мгновенно. — Тогда, перед собранием, если помнишь… — говорит она сбивчиво. От одной мысли об этой просьбе всё нутро сладко поджимается. — Ты обещал, что придушишь меня. Итачи замирает где-то у щеки. Рей старается не дёргаться, ожидая его реакции, а он, кажется, со всей серьёзностью задумывается над её словами. — Там было условие, — хрипло-строгий тон наждачкой проезжается по надеждам. — И ты его не выполнила. — Хочешь, чтобы я умоляла? — нечаянно вырывается шёпотом. Она поворачивает голову — кончик носа едва касается его скулы — и смотрит ему в глаза. Чернота в них абсолютно одурманенная, с невнятным блеском настороженности. Рей думает признаться, что не помнит ни условий, ни контекста. Что помнит только слова, его предупреждающий взор и то, как резко затянуло у неё между ног. Пальцы уже отстёгивают пуговицу на брюках Итачи, чтобы начать умолять без его ответа, но выпускают замок ширинки, когда он рывком отводит в сторону её бедро. Рей становится почти не до ремня. — Немного позже, — в уголках глаз собираются тонкие морщинки, возвращая взгляду прозрачную игривость. Итачи проводит раскрытыми веером пальцами по её бедру, подбираясь к влажной промежности, и Рей держится, чтобы не заёрзать, когда его ладонь останавливается на грани, касаясь половых губ. — Сейчас лучше займись этим. Итачи тянется свободной рукой к заднему карману и с видом, будто поручает важное задание — будто ей больше нечем заняться, пока он будет терзать её тело, — вручает ей пачку. Заранее припасённую пачку чёртового Дюрекса — доказательства едва ли не крайней степени не то его самоуверенности, не то дальновидности. Планировал ли Итачи, что их разговор так прервётся, или просто не исключал — Рей уже глубоко плевать. Её хилой гордости, подкинувшей слабый укол возмущения, давно пора заткнуться и перестать несвоевременно ерепениться. Точно не сейчас. Не с ним. Его губы снова припадают к шее, зубы кусают, пока Рей силится раскрыть долбанный полиэтилен, инстинктивно подаваясь бёдрами навстречу пальцам, размазывающим влагу. И когда те оказываются внутри, она не сдерживает полувсхлип и сминает пачку в руках. Итачи с упоением издевается, а Рей жмётся щекой к его виску, судорожно сглатывает его терпкий, сводящий с ума аромат, то насаживаясь на пальцы, то вздрагивая от выводящих ими кругов на клиторе. Подавив в горле стон, прорывает зубами угол упаковки, вытряхивает короткую ленту презервативов на оттопыренную ширинку и отбрасывает опустошённую пачку куда-то на пол. — Теперь можно? — сдавленно, уже умоляюще спрашивает она. — Я же сказал: ты потрясающе дрожишь, — хриплый голос выдаёт, насколько ему тяжело сдерживаться, но Итачи упрямо не собирается от неё отрываться. — Ты невыносим, — шёпот совсем скатывается в трепещущие недра, но Рей всё равно. Она повторяет последнее слово раз за разом, вторя каждому движению его языка по коже, пальцев внутри и своей ладони, слепо обхватывающей каменный член сквозь брюки. И чувствует усмешку на плече. Такую, что ей прорывает предел терпения и пальцы сами цепляют его подбородок, уводят выше, чтобы впечатать лукавые губы в свои. И Рей сносит. Буквально, с места, под силой рук, скручивающих талию, и тела Итачи, резко сорвавшегося вперёд. Бедро врезается в стол, сдвигает его с грохотом металлических ножек по паркету; звенит стекло опрокинутых чашек. Она едва ли отдаёт отчёт в происходящем, но послушно поднимает руки, когда платье тянется вверх, взъерошивая волосы. Мгновенно отвечает на несдержанный поцелуй, слышит треск замка ширинки и теряется в пространстве, ощущая, как Итачи ведёт вбок, разворачивает её уверенным движением, как скользит по щеке выдохом, подталкивает, как колени снова становятся на мягкую подушку софы. Рей упирается ладонями в плетёный край спинки и с трудом фокусирует взгляд перед собой: окно, усыпанное мелкой моросью, мутнеет её дыханием. А она мутнеет его дыханием, опаляющим шею. Сзади шелестит тонкий пластик, с шорохом падают брюки. Подушка под ней прогибается — Итачи ставит колено рядом, прижимаясь бедром к её бедру. Внутри всё ноет от нетерпения, и Рей поворачивает голову к плечу, чтобы снова словить его губы, но зависает, словив отражение в стеклянной стене. Ей хочется запечатлеть в памяти то, что она видит: тёмные очертания их фигур, мягко подсвеченные синей иллюминацией города и десятками мелких окон отеля напротив. Себя, вцепившуюся в софу, плавный изгиб собственной спины. Его высокую тень, тесно прижимающуюся к её ягодицам, прямую осанку, широкий торс и крепкую руку, что собирает её волосы и любовно наматывает на костяшки. Раскалённый член упирается в ягодицу; большой палец ведёт по податливо выгибающейся пояснице. Рей припадает спиной к груди Итачи, жмётся ближе, трётся. Он тянет её волосы совсем немного, чтобы повернуть лицом к плечу. И она, барахтаясь на краю осознанности, собирается авансом выпросить его руки — хотя бы просто руки — на своей шее, наобещать чего угодно, но вмиг забывает обо всём, когда встречается с жаждущим, совершенно рехнувшимся взглядом. Болезненно влюблённым. Пряди натянуты, горячая ладонь сминает её бедро, и острое вожделение вибрирует в жёстком дыхании. Рей знает, что теперь можно. Но успевает лишь шепнуть короткое «пожалуйста», прежде чем Итачи снова вопьётся в её истерзанные губы. Мимолётное давление растекается внизу, и тугой рывок выбивает из горла глухой стон. Нутро просекает разрядами даже при плавности, с которой Итачи движется. Он с трудом привыкает, ему тесно — Рей это чувствует, но перестать сжиматься не может. Она вынужденно расслабляется, лишь когда толчки становятся сильнее, резче, рассеивая дрожь по всему телу. Сквозь губы вырываются полувсхлипы, поцелуй смазывается в сторону. Итачи тяжело дышит в шею, вбиваясь и вбиваясь, а Рей едва выдерживает темп напористых рывков и подаётся вперёд, чтобы опереться вытянутой рукой на запотевшее стекло. Натяжение волос держит её голову запрокинутой, но через несколько рваных вздохов ослабевает, позволяя Рей опустить распалённое лицо. Расплавленное сознание стекается испариной по выгнутой спине. Итачи замедляется, и Рей интуитивно ловит возможность подстроиться. Плавно подмахивает бёдрами навстречу и выстанывает все свои ощущения, когда насаживается до упора. Ладонь на бедре сминает до белых борозд, пытается сдержать её порывы. При очередном столкновении кожа о кожу Итачи обхватывает Рей за талию, не позволяет ей отстраниться, а сам вовсе останавливается, давая себе время на передышку. Он склоняется, ведёт носом по её плечу. Рей собирается возобновить движение, но внимание сквозь туманную пелену скатывается к его руке, что скользит вниз. Пальцы поджимают клитор, двигаются требовательно, и ей сметает все рычаги. Рей стонет на выдохах до хрипов, пытается насадиться, но в железной хватке получается лишь слабовато ёрзать на его члене. Она вздрагивает от очередного круга пальцев внизу, почти хнычет, обессиленно утыкаясь влажным лбом в ледяное стекло. Царапает гладкую поверхность, прижимается щекой к холоду и видит, что рядом появляется его рука — тоже упирается в окно. Рей невидящим взором наблюдает за перекатом сухожилий на широком запястье и о чём-то тихо-тихо просит, но даже не знает, есть ли в тех просьбах хоть капля осознанности. Внутри всё бушует, сердце колошматит. Она не хочет ничего, кроме одного: чтобы Итачи просто-напросто отодрал её до потери пульса. Жар его дыхания опаляет край уха. Он прикусывает чуть ниже и ускоряет движение пальцами, давит сильнее, практически доводя до предела — её ступни уже покалывает белыми раскалёнными иглами. Напрягшиеся бёдра сводит; рот от протяжных выдохов раскрывается так, что уголки губ саднят. В солнечном сплетении жжёт изо всех сил, надрывно стараясь разгореться сильнее, и Рей отчаянно пытается словить это жжение, попасть в самый его эпицентр, будто нет ничего важнее этой цели. Она запоздало осознаёт, что Итачи давит ладонью на её шею, обхватывая ту словно цепью. Он тянет на себя, заставляя запрокинуть голову ему на плечо. Рей умоляюще хватается за его предплечье, глубже насаживаясь на член от непрекращающихся терзаний клитора. Но даже так Итачи её жалеет. А она хочет, чтобы он вдавил ей ряд хрящей в глотку. — Сильнее… — её голос теряется в жёстком дыхании. Она широко распахнутым взглядом цепляется в его — вожделеющий, выжигающий, заволоченный густой тьмой. Такой знакомый. Тот, что подавляет, заставляет подчиниться, отдаться ему во власть, принять и полюбить её.

Над всеми.

Напряжение достигает грани. Рей чувствует себя натянутой его пальцами тетивой. Вот-вот порвётся. Итачи совсем немного сжимает ей горло, Рей в сладком предвкушении ждёт ещё. И едва его бёдра сильным рывком врезаются в неё, накатывающийся ком ощущений взрывается яростной волной. Гортанный вскрик выталкивает явственное наслаждение, скатывающееся молочным облаком по языку. Перед глазами разносятся яркие до белизны круги, меж которых горят его бесконечно чёрные глаза, а внутри — разрывающий на части от дикого давления, всепоглощающий вакуум. Горло дерёт чередой громких стонов. Рей почти не ощущает себя, лишь отдалённо понимает, что Итачи не позволяет ей шевельнуться, сковывая выгибающееся тело в хватке рук. А сам вгрызается в её плечо. Он едва дожидается, пока напрягшиеся мышцы в ней расслабятся, и, сминая её бёдра почти до боли, вколачивается в них неровным темпом. Рей в поисках опоры снова падает ладонями на стекло. Колени вжимаются в край мягкой подушки до упора, царапаясь о плетёную спинку софы, трясутся в ответ на каждый глубокий рывок Итачи. Подстроиться под него невозможно. Дышать при таком темпе, в разгорячённом их телами воздухе, сложно. Ему тоже — сквозь собственные постанывания она слышит подобные рокоту тяжёлые выдохи, чувствует, как они сползают вдоль липкого от пота позвоночника. Оргазмический дурман затухает, сменяясь новым наваждением. Но Итачи вдруг отстраняется, полностью выходит, и Рей на мгновение теряется. Сильные руки перехватывают её за талию, тянут назад, разворачивают, нетерпеливо сгребают в охапку. Он впивается жадным поцелуем, поднимает её в воздухе над софой, чтобы она ногами обвила его тело, а затем сносит, что Рей едва успевает осознать, как очутилась на спине, придавленная им. Итачи входит рывком, вышибая из неё полустон, глотает его, прижимаясь ртом к её, и нещадно вбивается, вбивается, вбивается. Рей захлёбывается в эмоциях, мажет губами по его губам, вдыхает его выдохи. Не в силах сдержать напор, зарывается пальцами в его волосы, сжимает, оттягивает у корней, чувствует на сгибе бедра сильную руку, до боли сжимающую, норовящую раскрошить тазовую кость. Все мысли вразброс, остаются только ощущения. От тесной близости на неё накатывает слишком быстро. Рей смотрит в пьяный мрак глаз, видит в нём дикое желание, и умоляет сломать её. Касается его настолько ласково, будто столетие держала свою нежность под замком, и затем впивается в плечи яростно — взглядом, ногтями, губами, зубами. Хрипит его имя, воет его именем, прерывисто стонет ему в рот, путая его с Богом.

Зная, что он Дьявол.

Размашистые толчки ожесточаются — каждый отдаёт сладкой болью в макушку. Рей невольно сжимает бёдра, стискивая бока Итачи, вбивающегося до упора, и забывает дышать. Перед мутными глазами реет её предел. Влажные порочные шлепки разносятся по жаркому воздуху, софа скрипит. Мышцы сводит тугим наслаждением, Рей пытается выгнуться под тяжёлым телом, и все звуки резко утопают в её громком стоне. Следом за ним, будто за спусковым крючком, сверху раскатывается утробный рык. Внутри отдаёт глухой пульсацией и меж бёдер почти ноет от того, как вдавливается в них Итачи на последних малых рывках. Пространство замирает. Всё и в ней будто бы замирает, только гулко бьющееся сердце всё ещё куда-то спешит. В ушах стоит непривычная тишина и частое дыхание. Рей фокусирует взгляд на лице Итачи. Проводит нечувствительной рукой по его плечу и тянется к пряди, прилипшей к его влажному виску. Он не двигается — только грудь вздымается в попытках отдышаться, — позволяет убрать волосы за ухо, коснуться кончиками пальцев здоровой скулы. И взгляд у него совершенно нечитаемый. Когда в голове прорастает первая относительно сформулированная необходимость что-то сказать, Рей получает лёгкий поцелуй в шею, словно быстро пророненную благодарность. Затем давящая на тело тяжесть пропадает. Итачи отстраняется и, бережно перекинув перед собой её ногу, которая мешала ему встать, исчезает из поля зрения. Рей лежит в полном безмыслии. Дыхание выравнивается, в кисельных мышцах слабо покалывает. В воздухе витает прозрачный, неясный вопрос. Стягивается над ней, концентрируется в плотный ком. И спустя минуту, наполненную пространным непониманием, обрушивается на неё сомнениями. Ведь может, Итачи и не хотел. Или хотел, но не планировал. Или планировал, но секс именно с ней ему не то чтобы был нужен — он мог просто рассматривать её, как способ спустить с себя оковы. Может, изначально он пришёл к ней, чтобы вовсе отобрать то, за что она так отчаянно держалась. Но Рей сама себе позволила поверить, что всё это взаимно. Осознанно позволила, вот совсем недавно. А за окном уже светало. Под редкими тучами стелился рассвет — рыжий на сизо-голубом, будто ржавчиной растекался от линии горизонта. Всё, как Рей рассчитывала: иллюзия взаимности по щелчку растворилась, и та «жизненно важная» потребность вполне себе утолилась. Вроде бы. Она приподнялась на ватных локтях, лениво подтянулась за спинку софы, чтобы сесть, и искоса глянула на пачку сигарет, что лежала на краю сдвинутого стола. Перекатила взгляд на платье, валяющееся у ножек кресла тряпьём. Курить сейчас хотелось больше. Пальцы не слушались, но с третьего раза попали по кремниевому колёсику зажигалки. Рей прижала к себе колени и с упоением вдохнула табачный дым. Ей хорошо. Ей чертовски хорошо, как не было уже очень давно. Вот бы ещё голову забить чем-то, чтобы места для глупых мыслей не осталось. Наверное, всё произошедшее должно было чувствоваться неправильным. Она подспудно ждала, что её окатит виной за то, что не сдержалась, что позволила себе пойти на поводу у желаний. Однако с каждой медленной никотиновой затяжкой в лёгких клубилось нечто другое. Огромное. Стремящееся к отдалённому шуму воды за стенами, обостряющее слух и распирающее грудь, когда наконец раздались приближающиеся шаги. Не поворачивая головы, Рей одним взглядом проследила за Итачи, на ходу затягивающим ремень брюк, подмечая перекинутый через плечо плед — она искала его ещё со времён последнего отпуска. Рассеянное внимание быстро переключилось на пару капель, что скатились по голому животу и затерялись из виду среди плетущихся к паху венам. Приятно на них смотреть сытой. И всё равно внутри что-то волнительно дрогнуло. Особенно сильно дрогнуло, когда он остановился рядом и накинул плед на её плечи. — Остынешь. Не то, что она хотела бы сейчас услышать. Но губы почему-то сами растянулись в улыбке. Сзади прогнулась подушка софы под телом Итачи. Рей, всё ещё улыбаясь неясно чему, выдохнула облако дыма и молча протянула зажигалку назад. — Так всё же, — начал он тихо, закуривая. — Продолжишь убегать? — Думаешь, смог меня переубедить? — с ехидцей спросила Рей. — Даже не старался, — бросил Итачи, подхватывая её настроение, и судя по тону, поджал губы. — Ладно, может, немного всё же старался. Протяжно выдохнув, словно вправду задумалась над его вопросом, Рей привстала, чтобы взять со стола пепельницу. Опустилась обратно не спеша, растягивая паузу. Ей нравилось подыгрывать растекающемуся в груди спокойствию. — Мне нужно время подумать. — Начинается, — он точно закатил глаза, Рей нутром чувствовала. Но следом это же нутро всколотилось, когда Итачи одной рукой сгрёб её в охапку и притянул к себе. — Можешь думать. В горле застряло паническое «не нужно». Опрокинула бы просто в воздух, а Итачи бы понял. Расценил бы до последнего полутона, что не стоило её обнимать, сидеть так близко, ворчать так уютно, будто они пережили совместный десяток лет, каждый день деля на двоих жизни друг друга и каждую ночь — постель. Словно извне не наступала катастрофа. Но Рей молчала, именно потому что он её обнимал, сидел так близко и ворчал так уютно. Потому что она не помнила, когда в последний раз ей было настолько надёжно. — А об остальном мы подумаем завтра, — выдохнул Итачи, забирая у неё пепельницу. — Договорились? Рей крутила сигарету в пальцах, наблюдая за вьющимся дымом. Она отвлекалась, но ей сложно не думать о том, что висит над шеей гильотиной. И о том, что ничего существенно меняющего её положение она так и не услышала. — Значит, зайдёшь завтра на чашечку робусты? — И завтра, и послезавтра, — лениво протянул Итачи. Вибрация низкого голоса приятно отдавала в плечо, прижатое к его груди. — И после-после… — Пока не сменю замок на электронный, ясно, — хохотнула Рей. — В этом случае он вряд ли поможет. Итачи поудобнее умостился, откидываясь на спинку софы, и подтянул распахнутый плед у живота Рей. Она чуть повернула голову, заёрзала, будто куталась в плюшевую ткань, вдохнула тёплый аромат и прижалась губами к большому плечу. Якобы невзначай. Так, чтобы он не заподозрил, сколько за теми губами осталось невысказанного. Того, о чём они точно не смогут договориться.