Обнажая забытые шрамы

      Жданов оттолкнулся от капота и сделал шаг в сторону дочери, однако Женя инстинктивно дёрнулась назад, будто он собирался не говорить, а ударить. Жест получился слишком красноречивым, Андрей в одно мгновение замер, перехватив взглядом этот её порыв. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль, но Женя решила, что ей показалось. Действительно, с чего бы это ему вдруг было больно?       — Ты чего здесь делаешь? — спросила она нарочито грубо, пряча руки в карманы пальто, чтобы он не заметил, как они дрожат. — Слежку решил устроить? Или приехал лично проконтролировать, не прогуливаю ли я пары?       — Жень, перестань, — шумно выдохнул Андрей, и в этом выдохе не было ни капли привычного раздражения. Только усталость. Настоящая, въевшаяся под кожу. — Я приехал поговорить. Просто поговорить.       — О чём? — Женя скептически изогнула бровь. — О том, какая я неблагодарная дочь? Какая я у тебя тварь последняя? Так давай, не стесняйся, я готова, — она сложила руки на груди и уставилась на него с вызовом. — Только давай как-нибудь по-быстрому, ладно? У меня перерыв не резиновый, мне ещё в магазин успеть надо. Андрей смотрел на неё, видел эту колючую позу, этот взгляд исподлобья, эту готовность защищаться и атаковать одновременно и лишь в это мгновение он понял, что Малиновский действительно был прав, в очередной, сука, раз. Женя точно так же стояла перед ним сейчас, как когда-то он сам стоял перед своим отцом. Та же злость, та же боль, спрятанная за сарказмом.       — Я не за этим приехал, — тихо сказал мужчина. — Я приехал извиниться. Женя моргнула, потом ещё раз. Ей показалось, что у неё начались слуховые галлюцинации от недосыпа.       — Прости, что? — переспросила она, не веря своим ушам. — Ты приехал — извиниться? — она хмыкнула, однако веселья в этом звуке совершенно не было. — Пап, а ты головой, случаем, нигде не ударялся, нет? Или чё, тебя дядь Никита надоумил эту комедию разыграть?       — Никто меня не заставлял, — Андрей сжал переносицу пальцами, собираясь с мыслями. Вся эта затея давалась ему куда тяжелее, чем он думал. Гораздо тяжелее. — Жень, я знаю, что я… не самый лучший отец.       — О, гениальное открытие! — всплеснула руками Женя. — Прямо нобелевская премия по семейной психологии! Тебе подсказал кто или сам догадался?       — Женя! — несдержанно рявкнул Жданов.       — А, вот оно, — усмехнулась она, отступая ещё на шаг. — Настоящий папа вернулся. А то я испугалась, что ты в секту какую-то попал, где учат с детьми по-человечески разговаривать. Андрей сделал глубокий вдох, мысленно повторяя, как мантру или как какую-то молитву: Рома говорил не дурить, Рома просил просто поговорить. Чёрт возьми, как же это сложно, когда каждое твоё слово воспринимают в штыки. Но разве не он сам научил её этому? Разве не его вечные нравоучения и осуждение сделали из неё этого колючего ёжика, который сейчас смотрел на него так, будто он ее враг номер один?       — Прости, — повторил он уже мягче, стараясь убрать из голоса металл. — Я не повышать голос приехал. Я серьёзно. Я… мне сказали, что я веду себя, как мой отец. И я понял, что это правда. Женя замерла. Из всех слов, что отец ей обычно говорил, слова про дедушку были уже чем-то новеньким. Деду Пашу она обожала, но никогда и не задумывалась, какие у них с ее отцом были отношения. Отец ведь никогда не говорил о нем плохо, но и хорошо — тоже. Все его слова о нем всегда просто были сухими и сдержанными.       — Деда Паша всегда был хорошим, — настороженно сказала она. — Не надо на него всё валить.       — Я и не валю, — покачал головой Андрей. — Я плохой отец сам по себе, без скидок на воспитание. Но дело в том, что… — он запнулся, подбирая слова. — Мне сегодня один человек глаза открыл. На меня, на тебя. На то, как я с тобой обращаюсь.       — И кто же этот смельчак, рискнувший сказать правду самому Андрею Палычу? — ядовито поинтересовалась Женя. — Дядь Никита подписался на самоубийство?       — Малиновский, — коротко ответил Андрей и внимательно посмотрел на дочь, ожидая реакции. Впрочем реакция последовала незамедлительно — Женя дёрнулась так, будто её током ударило. Глаза расширились, потом сузились, а на щеках выступили красные пятна.       — Ч-чего? — несмело произнесла она. — Ты… ты с ним говорил?       — Женя, успокойся! — Андрей выставил руки вперёд, пытаясь погасить истерику. — Всё вышло случайно. Я увидел у тебя смс с его именем и…       — И сразу полез в мою личную жизнь! — перебила она, дрожа от возмущения.       — Женя! — снова одёрнул он, но уже беззлобно, скорее растерянно.       — Что «Женя», что? Начальник это мой! Вернее, будет начальник! Я к нему на работу устраиваюсь. Ну, доволен?! — она резко остановилась и уставилась на отца. — Да и откуда ты вообще его знаешь? Андрей тяжело вздохнул и провёл рукой по лицу, словно смывая с него усталость.       — Мы с ним знакомы, — произнес он. — Очень хорошо знакомы. Мы с ним… мы когда-то лучшими друзьями были. Ещё до твоего рождения. Когда… Ну, когда я только-только с твоей мамой познакомился. Женя смотрела на него, открыв рот. Информация никак не укладывалась в голове. Лучшие друзья? Её отец — директор «Зималетто», серьёзный, вечно недовольный, не терпящий возражений, и этот циничный, язвительный Малиновский, который так похож на неё саму своим ядовитым сарказмом? Они — друзья?       — Звучит как какой-то бред…— выдохнула она наконец. — А сейчас вы чего…?       — Мы поссорились, — глухо ответил Жданов. — Он про твою маму столько всего наговорил, ну я и не сдержался, вмазал ему по морде. И вот мы не виделись почти двадцать лет, представляешь? А сегодня вот… Опять встретились и снова не из-за самых приятных обстоятельств. Жень, я думал… — Андрей запнулся, понимая, как идиотски это сейчас прозвучит. — Я увидел ваши фотографии в интернете. Там написали, что ты его новая пассия. Повисла пауза. Длинная, тягучая, обволакиющая их обоих. Женя смотрела на отца с удивлением, перерастающим в шок, так, будто у него внезапно выросла вторая голова. А затем послышался ее смех. Резкий, контрастирующий с этой всепоглощающей тишиной, он оглушил их. И, увы, весёлым он не был. Скорее, истерическим, нервным, срывающимся на всхлипы хохот.       — Ты… ты реально… — выдавливала она сквозь смех. — Ты приехал к нему, думая, что я с ним сплю? Пап, да ты больной! Ему почти пятьдесят! Он старый козел! Он… да он…       — Я знаю, — тихо сказал Андрей, глядя на её истерику с болезненным выражением лица. — Теперь знаю. Он мне всё объяснил. Про то, что ты хотела к нему фотографом. Про то, что вы просто общались. И про то… — он сделал паузу. — Про то, что ты ему про меня рассказывала. Смех оборвался так же резко, как и начался. Женя побелела в одно мгновение.       — Что? — спросила она севшим голосом. — Что он тебе сказал?       — Всё, Жень, — Андрей смотрел ей прямо в глаза. — Всё сказал. Про то, что ты ему душу изливала, про то, что я тебя не слышу, про то, что ты от меня только осуждение слышишь и упрёки. Про то, что я — точная копия своего отца. Женя молчала. Её лицо нервно дёрнулось, словно ей дали пощёчину. Гордость боролась со стыдом, злость — с облегчением оттого, что кто-то наконец сказал отцу правду в глаза.       — И что? — спросила она с вызовом, но голос предательски дрогнул. — Приехал теперь сказать, какой я плохой человек, который жалуется на тебя чужим дядькам? Так я и сама знаю, что плохая! Ты мне это с детства твердишь!       — Нет, — Андрей шагнул к ней, в этот раз она не отшатнулась. — Я приехал сказать, что ты не плохая. Ты хорошая. Ты очень хорошая, Женька. А вот я — плохой отец. И я… Я бы очень хотел это исправить. Если ты… Если ты дашь мне шанс. Женя смотрела на него снизу вверх, в её глазах блестели слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. Язык ещё чесался сказать какую-нибудь гадость, съязвить, спрятаться за колючками. Но что-то внутри нее не давало ей этого сделать.       — Ты серьёзно? — спросила она хрипло.       — Серьёзно, — кивнул отец. — Я понимаю, что одним разговором всё не исправить. Но я хотя бы попробую. Только… — он замялся. — Только ты уж прости меня, дурака старого. И за то, что в личное полез, и за то, что не слышал тебя, да и вообще за всё. Женя шмыгнула носом и отвернулась, делая вид, что рассматривает припаркованные машины.       — Ладно, — выдавила она, не глядя на него. — Поговорили. Я в магазин пошла. Она сделала шаг в сторону, но отец осторожно коснулся её плеча.       — Жень, я правда хочу, чтобы у нас было по-другому. И про Малиновского этого… ты не думай, он не такой уж плохой. Дурак, конечно, но голову на плечах имеет. Может, вы действительно сработаетесь. Женя резко обернулась. Хоть глаза и были красные, а щёки мокрые, но взгляд ее обжигал всё тот же — колючий.       — А ты не будешь против, что я у него работаю? Как-никак твой бывший лучший друг. Андрей усмехнулся, казалось, в этой усмешке впервые за долгое время не было горечи.       — Знаешь, после того, как он мне сегодня всё высказал, я даже рад, что ты будешь у него работать. Хоть кто-то сможет тебя защитить от меня, если я снова начну дурить.       — Защитник из Малиновского, как из меня балерина, — фыркнула Женя.       — Не скажи, — покачал головой Андрей. — Если будет нужно, он выкрутится так, что ты и заметить не успеешь, но будешь прикрыта со всех сторон. Женя помолчала, переваривая всю ту информацию, которую она сейчас получила. Мир действительно сошёл с ума: её отец и Малиновский — друзья, отец извиняется, Малиновский её защищает. Что ж дальше то будет? Снег в мае пойдёт?       — Ладно, — сказала она наконец, вытирая щёки рукавом пальто. — Я пошла. У меня правда перерыв.       — Подвезти? — предложил Андрей.       — До «Пятёрочки»? — усмехнулась Женя. — Пап, это три минуты пешком. Не надо меня так уж сильно опекать, а то я решу, что ты подменился и пора вызывать санитаров. Она развернулась и зашагала в сторону магазина, чувствуя спиной его взгляд. Сделав несколько шагов, она остановилась и, не оборачиваясь, бросила:       — Пап!       — Что? — отозвался он.       — Я подумаю над твоими словами, — сказала она в пространство. — Ладно? Просто подумаю. И, не дожидаясь ответа, быстро зашагала дальше, скрывая от всего мира мокрые дорожки на щеках и странное, почти забытое чувство того, что её наконец-то хоть кто-то услышал.