14 глава.
12 марта 2026 г., 15:01
Женя поймала такси и всю дорогу до дома смотрела в окно, рассеянно провожая взглядом мелькающие огни вечернего города. События этого безумного дня бесконечной лентой прокручивались в голове, не давая покоя. Сначала отец с его невозможным, нелепым извинением у университета, потом этот Жилин, а теперь еще и Малиновский, который вопреки всему оказался вовсе не таким козлом, каким привык казаться. Мир определенно сошел с ума. Она криво усмехнулась собственным мыслям и уткнулась лбом в холодное стекло.
Когда машина остановилась у знакомого дома, Женя вышла и замерла на мгновение, подняв глаза на многоэтажку. Взгляд машинально отыскал знакомые очертания их квартиры. Там горел свет. Девушка нахмурилась — слишком уж странным ей это показалось. Обычно в этот час отец либо просиживал штаны в кабинете, склонившись над бесконечными документами, либо его вообще не было дома — вечные встречи, переговоры, ужины с нужными людьми, без которых невозможно существование человека его положения. А тут свет на кухне. В такое время. Просто так.
Тяжело вздохнув, Женя все же вошла в подъезд, а затем и в кабину лифта. Все это время переживание сидело комом где-то в горле, ладони сделались противно-холодными и влажными, а тело и вовсе пробивала мелкая дрожь, выступающая липким потом на спине. Женя всегда злилась на себя за эту дурацкую нервозность — слишком уж хорошо она умела себя накручивать по пустякам.
«Господи, ну подумаешь, отец днем извинился, — мысленно успокаивала она себя, глядя, как сменяются цифры этажей на табло. — Мало ли что с ним могло случиться за эти пару часов? Может, уже пожалел о своей минутной слабости и сейчас сидит с неизменной каменной физиономией, готовый снова вещать о том, какая я никчемная наследница» — самовнушение выходило жалким и неубедительным, да и сердце все равно норовило выпрыгнуть из груди.
Стоило ей наконец открыть дверь квартиры своим ключом, как в нос ударил пряный, аппетитный аромат. Женя принюхалась — пахло мясом и какими-то восточными специями, отчего в животе предательски заурчало.
— Жень, ты? — донесся из кухни на удивление спокойный голос отца. — Иди мой руки и дуй сюда, а то остынет.
Женя медленно сняла пальто, повесила его на вешалку, расшнуровала ботинки и, ступая неуверенно, словно боясь спугнуть нечто хрупкое и нереальное, поплелась на голос. На кухне творилось нечто невообразимое: стол был накрыт на двоих — хорошая посуда, салфетки, даже бокалы которые она видела только в серванте. В центре дымилась посудина с мясом по-французски, румяная корочка аппетитно поблескивала в свете люстры, рядом стоял салат. Отец же, собственной персоной, в кухонном фартуке, надетом поверх домашней рубашки, сосредоточенно разливал по бокалам какой-то темный сок.
— Ты… это… — Женя моргнула, явно не веря своим глазам. Реальность никак не желала совпадать с картинкой. — Ты готовил?
— А что такого? — Андрей пожал плечами с деланной небрежностью, но в глазах на миг мелькнула тень неуверенности, которую Женя, наученная годами наблюдения, уловила моментально. — Я, между прочим, неплохо готовлю. Просто времени нет обычно. А сегодня вот… подумал, что мы с тобой нормально не ужинали вместе уже… — он запнулся, подбирая слова. — Ну, в общем… давно.
— Мы вообще никогда не ужинали вместе, — машинально поправила Женя, опускаясь на стул. Голос прозвучал глухо, без привычной колючести, скорее констатируя факт. — Ты всегда или на работе, или с гостями.
Андрей поморщился, будто от зубной боли, но промолчал, только плотнее сжав губы.
— Попробуй. Должно быть съедобно.
— Оптимистично, — хмыкнула Женя без улыбки, но вилку все же взяла.
Мясо оказалось и правда вкусным. Даже очень — сочным, нежным, с пряной ноткой, которая приятно растворялась на языке. Женя жевала и исподлобья наблюдала за отцом, который явно не знал, куда деть руки и с чего начать разговор. Вид у него был такой потерянный, такой непривычно-неуверенный, что Жене на секунду даже стало его жаль. Но, конечно, только на секунду. Слишком много лет отчаянной глухоты с его стороны по прежнему продолжало стоять между ними.
— Ну, и чего ты хотел? — спросила Жданова, откладывая вилку и промокая губы салфеткой. — Устроил тут романтический ужин, фартук надел, мясо пожарил. Прямо мужчина мечты, — она усмехнулась, но без обычной язвительной издевки. Скорее устало, с ноткой горькой иронии.
— Жень, я… — отец откашлялся, прочищая горло, и на секунду отвел взгляд, словно собираясь с духом. — Я понимаю, что одним разговором все не исправить. Я идиот, я это знаю. Но я правда хочу попытаться… Хотя бы попытаться стать нормальным отцом.
— А ты умеешь? — спросила Женя в лоб, глядя ему прямо в глаза. — Быть нормальным. Ты же даже не знаешь, чем я живу. Что я люблю, что смотрю, какая музыка у меня в плейлисте. Ты не в курсе, что я ненавижу манную кашу, а ты ведь каждое утро, когда я была мелкая, пытался меня ей накормить, потому что «полезно». А я ее просто выливала в унитаз, когда ты не видел.
Андрей моргнул, будто его ударили. Потом неожиданно улыбнулся — криво, неуверенно, но улыбнулся, и в этой улыбке вдруг мелькнуло что-то мальчишеское, давно забытое.
— А я думал, ты ешь.
— Пап, я ее ненавижу с детского сада, — фыркнула Женя, но фырканье вышло каким-то сиплым. — Там нас ей так кормили, что до сих пор комом в горле стоит.
— Не знал, — тихо сказал отец, и в этом «не знал» поместилось вдруг слишком много всего — все пропущенные годы, все несказанные слова, все ее одинокие вечера. — Прости.
— Да ладно, мелочь, — отмахнулась Женя, но голос дрогнул. — Не в каше дело. Дело в том, что тебя никогда не интересовало, что у меня внутри. Ты только снаружи смотрел: как одета, с кем дружу, какие оценки. А что я чувствую — тебе же по барабану было.
На кухне повисла тишина. Густая, плотная, давящая на виски. Женя смотрела в свою тарелку, несмело, с деланным равнодушием ковыряя вилкой салат. Отец молчал, и молчание это было тяжелым, давящим на него.
— Ты права, — наконец решился продолжить он, голос его звучал глухо, с хрипотцой. — Я был мудаком. И я не умею быть отцом, здесь ты тоже угадала. Меня самого не научили. Хотя, впрочем, как этому вообще можно научить? — мужчина горько усмехнулся, не зная, куда деть свой взгляд. — Мой отец… дед твой, деда Паша… он вообще мной не интересовался. Ему важно было, чтобы я был удобным. Чтобы не позорил, не высовывался, делал, что скажут. А как я себя чувствую — его не волновало. И я… — Андрей сглотнул, кадык на его шее дернулся. — Я, получается, повторил его ошибку. Все то же самое сделал и с тобой.
Женя наконец подняла глаза. Какая-то странная смесь недоверия, застарелой боли и робкой, почти детской надежды отразилась в ее лице.
— Ты это сейчас к чему? К тому, что я должна тебя простить, потому что у тебя у самого детство тяжелое было?
— Нет, — покачал головой Андрей. — Я к тому, что я хотя бы понял, что был не прав. И хочу… хочу узнать тебя. Настоящую. Без этих твоих колючек. Если ты, конечно, дашь мне шанс.
Женя долго молчала, просто не зная, что сказать. Слишком много всего навалилось, слишком непривычно было слышать такие слова от человека, который всегда казался ей гранитной скалой. А потом все же решилась — отодвинула тарелку, достала из кармана телефон, порылась в галерее и протянула отцу.
— Вот. Это мои фотографии.
Андрей взял телефон, поправил очки и начал листать. Листал долго, внимательно, иногда останавливаясь и приближая какие-то снимки, рассматривая детали. Женя сидела как на иголках, готовая в любую секунду выхватить телефон и сбежать к чертовой матери, спрятаться в своей комнате от этого непривычного, пугающего внимания со стороны отца.
— Это где? — спросил он, ткнув пальцем в черно-белый кадр с пожилой женщиной, сидящей на лавочке.
— Во дворе у деда Валеры. Баба Зоя с пятого этажа, она всегда там сидит, голубей кормит. Я ее давно снимаю, в разное время года, — Женя говорила и чувствовала, как внутри оттаивает что-то, сжимавшееся годами в тугой комок. — Ну, она и не против. Сначала все отмахивалась, говорила, что баловство это, а потом втянулась, каждый раз ждет, когда я в их дворе появлюсь, чтобы снова ее заснять. Смотри, вот она осенью, а вот зимой. А это весной, когда снег только-только таять начал.
— Она каждый раз по-разному сидит, — в отцовском голосе Женя уловила неподдельный интерес. — В первой — уставшая, во второй — замерзшая, а в третьей… в третьей она будто ждет кого-то.
— Молодость вспоминает, — тихо сказала Женя, в горле снова встал предательский ком. — Она мне рассказывала. У нее муж погиб на войне, она его до сих пор ждет. Каждую весну особенно сильно.
Андрей поднял глаза на дочь. Взгляд его был странным — мягким, удивленным, словно он впервые видел этого человека, сидящего напротив.
— И что, тебе серьезно это интересно?
— Ага, — как-то слишком уж просто ответила Женя. — Она крутая. Я ей печенье ношу иногда, она любит с клубничной начинкой. Ну, а еще она обычно на чай меня зовет, внучкой называет.
Отец усмехнулся, покачав головой, но в усмешке этой не было язвительности и яда — только теплое удивление.
— А я думал, ты только с Ленкой этой своей тусуешься.
— Ленка — подруга, — пожала плечами Женя. — А баба Зоя… ну, понимаешь, это человек, с которым поговорить можно. Она никогда не осудит, да и слушать умеет тоже.
Андрей тяжело вздохнул, возвращая телефон и откидываясь на спинку кухонного стула.
— Я тоже научусь, — пообещал он с улыбкой, в которой Женя вдруг увидела что-то очень знакомое — свою собственную улыбку, когда она пыталась казаться уверенной, а на душе скребли кошки. — Слушать, не осуждать. Только ты, Жень… Ты говори мне, когда я опять начну дурить, хорошо?
— А ты не взбесишься? — скептически прищурилась Женя — Ты же не любишь, когда тебе указывают.
— Буду терпеть, — ответил отец с шутливой торжественностью. — Зуб даю.
В уголках девичьих губ против воли появилась улыбка — робкая, непривычная, но самая настоящая.
— Ладно, посмотрим. А мясо и правда вкусное, — она отправила в рот очередной кусочек, смакуя его. — Ты где рецепт откопал? Небось, в записной книжке у баб Лены стырил по-тихому?
— Стырил, скажешь тоже, — хмыкнул он, но в глазах заплясали веселые искорки. — В интернете я все нашел.
— Господи, пап, ты и интернет? — Женя засмеялась в голос, смех этот прозвучал настолько легко и свободно, что вмиг очистил воздух в кухне от остатков напряжения.
— Я вообще-то не такой старый! — послышался хриплый смех отца.
***
Они доедали в относительной тишине, но это молчание уже не было тягостным и давящим. Скорее, уютным, каким-то по-настоящему домашним, наполненным теплом, которое они оба боялись спугнуть. Женя поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет сбежать в свою комнату и закрыться там от всего мира. Ей хотелось сидеть здесь, пить чай и слушать, как отец рассказывает что-то о работе, о маме, о чем угодно. — А чего, мама не звонила сегодня? — спросила она, когда с ужином было покончено, а на столе появились чашки с чаем. — Звонила, — ответил Андрей, собирая посуду в раковину. — Я сказал, что мы с тобой ужинаем, она обрадовалась. Просила передать, что любит и скучает. — Ага, — кивнула Женя, чувствуя, как при упоминании матери теплеет внутри. — Я ей завтра наберу. Сейчас уже поздно. — Жень, — остановил ее отец, когда она уже поднялась из-за стола, и явно собиралась уходить. — А… Малиновский, он тебя правда не обижает? — Пока нет, — усмехнулась Женя, останавливаясь в дверях. — Хотя у него отлично получается меня бесить. Но он сегодня, когда я ему про Жилина рассказала, поддержал меня. По-человечески, представляешь? Малиновский — и по-человечески. Андрей ностальгически хмыкнул. — Он всегда таким был, просто прятался за дурацкими шутками. Мы с ним потому и дружили, что он… — мужчина запнулся, подбирая слова. — Он был единственным, кто меня понимал, когда все было плохо. — Пап, — Женя остановилась в дверях кухни и обернулась, встречаясь с отцом взглядом. Ей очень хотелось хоть как-то сгладить всю сложившуюся ситуацию, закрепить этот хрупкий мостик, который только начал между ними строиться. — Я рада, что ты… ну, это… В общем, что ты попытался. — Я не пытаюсь, — отец перевел на нее взгляд. — Я буду. Иди отдыхай. Завтра на пары? — Ага. А потом к Малиновскому в офис, документы подписывать. — Удачи, — коротко сказал Андрей, а потом добавил чуть тише, словно решившись на прыжок в ледяную воду: — Я горжусь тобой, дочка. Женя застыла, чувствуя, как к глазам подступают обжигающие слезы, а горло сдавливает удушающим комом — все сдерживаемые годами эмоции рвались наружу, требуя выхода. Она не хотела, чтобы отец видел ее такой — слабой, со слезами на глазах, беззащитной, — а потому быстро, почти бегом, скрылась в своей комнате, захлопнув дверь прежде, чем он успел что-либо заметить. Стоило ей оказаться наедине с собой, со своими мыслями и всеми внутренними переживаниями, силы оставили ее. Она молча опустилась на кровать, прикрыла глаза и дала волю слезам, пытаясь хоть как-то справиться со всем этим — с неожиданным отцовским признанием, с его неуклюжей попыткой стать ближе, с этим странным, пугающим и таким желанным чувством, что она ему действительно нужна. Что он действительно гордится ею. Не тем образом дочери господина Жданова, который он сам для себя придумал. Нет, он гордился ей — своей дочкой Женей, настоящей, такой, какая она есть.
